Иллидан: Страж Пандоры

Священная роща дышала.

Не мёртвой тишиной, а живой — густой, как сон огромного древнего существа. Воздух, насыщенный ароматом влажной земли и сладковатой пыльцы ночных цветов, сам излучал мягкое бирюзовое свечение. Каждый лист хранил собственное тайное сияние, и вместе они сплетали фантасмагорический ковёр, переливавшийся оттенками синего, фиолетового и изумрудного.

Тире'тан прижался спиной к шершавой коре гигантского хеликтора. Его сердце колотилось так громко, что, казалось, нарушало величественный покой леса отчаянной, нелепой дробью. Синяя кожа, покрытая тонкими светящимися узорами, почти сливалась с камуфляжной живописью ствола. Лишь нервное подрагивание длинного хвоста, которым он бессознательно заплетал беспокойные узлы, выдавало присутствие живого существа.

Завтра. Завтра на рассвете — его исихат ми.

Священное испытание охотника, когда весь клан «Лесного Покрова» соберётся наблюдать, как он, семнадцатилетний Тире'тан, сын ткачихи Лала'ти и воина Ней'тема, выследит и добудет своего первого взрослого пал-лорана. Успех откроет путь к статусу воина, к праву сплести первую победную бусину в нейронную косу. И самое главное — к обряду первого соединения с Эйвой, Великой Матерью, чей голос звучал в шелесте листьев и биении миллионов сердец Пандоры.

Но что, если он окажется недостоин?

Он еще помнил тот день, три недели назад. Тренировочная стрельба на поляне у водопада. Наставник Ало'ак расставил мишени — плетёные круги из лозы, раскачивающиеся на ветру. Другие юноши попадали в центр с первого, второго выстрела. А он... Его стрела ушла так далеко в сторону, что застряла в стволе дерева, где сидел старый Цу'тей, чинивший сеть. Старик даже не вздрогнул — просто посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Без слов. Хуже, чем любые слова.

Тире'тан сжал кулаки до боли в костяшках.

Он видел, как другие юноши его возрастного круга уже носили на груди первые клыки добычи. Их спины выпрямлялись под влиянием нового статуса, их смех звучал увереннее и громче. А он всё ещё путал концы лиан при плетении сетей. Вчера, пытаясь оседлать молодого па'ли, он чуть не слетел с него при первом же рывке, вызвав сдержанные усмешки наблюдателей.

Нет. Так продолжаться не могло.

Безумная идея пустила корни в его сознании неделю назад — подобная ядовитой, но прекрасной лиане, она питалась соками отчаяния и гордыни. Нейралини. Малое Древо Душ их клана, в получасе ходьбы от деревни. Обычно первый контакт с Эйвой совершали уже после успешного испытания, под руководством Цахик. Но что, если прикоснуться к этой мудрости до испытания? Тайно, под покровом ночи? Выпросить у Великой Матери хоть крупицу знания, благословение на предстоящий труд?

Это было глубочайшим нарушением. Преступлением против обычаев. За это могли изгнать.

Но леденящий страх позора оказался сильнее страха перед гневом предков.

Сейчас, крадучись передвигаясь по спящему лесу, он снова и снова прокручивал в голове план. Каждый шаг выверен — ни одна сухая ветка не хрустнула, ни один лист не шелохнулся. Деревня осталась позади, погружённая в глубокий сон, убаюканная монотонным хором ночных цикад. Часовые на высоких платформах вглядывались во тьму леса, их внимание было обращено вовне, на поиск внешней угрозы — не внутрь.

Она — Мать. Она поймёт. Она поможет.

Нейралини предстало перед ним во всей своей сокровенной красоте.

Оно росло в естественном каменном амфитеатре, куда стекались лунные лучи, создавая призрачное серебристо-голубое сияние. Ствол, покрытый живым ковром из синеватых мхов, излучал мягкое мерцание. Ветви образовывали почти идеальный купол, а с кончиков огромных листьев струился нежный зеленоватый свет. Воздух здесь был гуще, им было почти трудно дышать от сладковато-пряного аромата — влажная глина, цветочный нектар и что-то невыразимо древнее.

Тире'тан замер на краю поляны.

Леденящая волна сомнения сковала его конечности. Цвату — коса, заканчивающаяся пучком светящихся нейронных щупалец — беспомощно задрожал. Что если Эйва отвергнет дерзкого нарушителя? Что если вместо благословения он получит проклятие?

— Нет, — выдохнул он почти беззвучно. — Она добра. Она — источник жизни. Она увидит моё чистое сердце.

Он пересилил страх и переступил границу священного пространства.

У основания Нейралини он опустился на колени. Мох под ним был тёплым, пульсирующим живым светом. Руки тряслись, когда он высвобождал цвату из кожаного чехла. Длинные отростки, мерцавшие бледно-лавандовым сиянием, извились в воздухе, словно ища опоры.

Он зажмурился. Попытался вспомнить наставления Цахик, подслушанные во время обрядов других юношей. Спокойствие... открытость... не требуй, но проси... стань пустым сосудом...

Когда ему показалось, что он достиг подобия внутренней тишины, он медленно протянул цвату к одному из корневых отростков Нейралини.

Миг касания стал моментом разрыва реальности.

Это не было плавным погружением в тёплые воды общего сознания. Это было падение в пропасть. Грандиозный, неостановимый обвал всей вселенной ощущений на хрупкую конструкцию его разума.

Тысячи голосов обрушились единым оглушительным аккордом — щебет ночных птиц, урчание подземных потоков, шелест бесчисленных листьев, переговаривающихся на забытом языке. Рык далёкого хищника. Тонкий писк новорождённого зверька. Эхо песен давно ушедших предков. Скорбный вздох умирающего дерева и ликующий гимн распускающегося цветка.

Он видел лес с высоты полёта Торука. Чувствовал прохладу почвы сквозь корни. Ощущал прикосновение солнечного луча. Вкушал сладость дождевой воды.

Это был океан. Целая планета, пытавшаяся втиснуться в его маленькое сознание.

Он захлёбывался. Тонул. Его собственное «я» — жалкое, неуверенное, полное страхов — треснуло, как скорлупа под колесом, и начало растворяться в бескрайнем хоре жизни.

Слишком много! Я не могу! Я сломаюсь!

Паника охватила его с головой. Он попытался отдернуть цвату, разорвать связь — но было поздно. Контакт установился глубже физического уровня. Он метался в потоках чужой памяти, отчаянно пытаясь нащупать что-то знакомое.

Тире'тан... я Тире'тан...

Но имя уже уносилось прочь, теряло очертания.

И в этот миг предельного отчаяния, в самой ткани реальности между мирами, дрейфовало Другое Сознание.

Оно было похоже на осколок потухшей звезды — невероятно плотное, холодное, но таящее в сердцевине остаточное излучение титанической воли.

Больше десяти тысяч лет жизни, войны с демонами, бывшими собратьями, разумными всех размеров и видов. Магия, ставшая его вторым дыханием. Предательство тех, кого он любил. Жертва, которую никто не оценил. Имя, ставшее проклятием.

Иллидан Ярость Бури.

Он помнил всё с болезненной чёткостью. Ледяную Корону. Бесконечную тьму Нордскола. И его — немертвого Артаса, спешащего к трону из чёрного льда, окружённого аурой смерти, от которой стыла кровь даже у демонов.

Их последняя битва была яростной и короткой для стороннего наблюдателя, хоть для самого Иллидана она растянулась в субъективные часы времени.

Иллидан обрушил на него всю свою мощь — боевые клинки, напитанные Скверной, рассекали воздух со свистом, оставляя за собой шлейфы зелёного пламени. Он был быстрее, сильнее, опытнее. Но Фростморн... Проклятый рунный клинок пел песнь смерти, и каждый его удар нёс в себе холод тысячи душ.

Решающий миг. Иллидан видел брешь в защите Артаса — долю секунды, когда можно было нанести смертельный удар. Он рванулся вперёд, его клинки устремились к горлу нежити...

И Фростморн вошёл ему в грудь.

Боль была абсолютной. Не просто физической — клинок пил его душу, вытягивал саму сущность. Он чувствовал, как его жизненная сила утекает, как разрывается связь между телом и духом.

Последнее, что он видел своим демоническим зрением — равнодушное лицо Артаса. Ни торжества, ни гнева. Просто... пустота. Глаза мертвеца, выполнившего приказ.

А потом — падение. Бесконечное падение в темноту.

Смерть должна была стать концом. Но его воля — та самая воля, что заставляла его жить тысячелетиями, что питала его ненависть к демонам, что гнала вперёд, когда все другие отступали — отказалась угаснуть и сдаться на милость проклятого клинка. Его душа, изуродованная Скверной, закалённая в аду бесчисленных сражений, цеплялась за существование с яростью раненого зверя.

И он дрейфовал. Века? Тысячелетия? Мгновение? Время потеряло смысл в этой беззвёздной пустоте. Осколок сознания без тела, без магии, без цели — только чистая, неугасимая воля к существованию.

И тут, в этом ослепительном зелёном океане чужого мира, он уловил слабый всплеск — сознание юного существа, тонущее, разрываемое на части. Маленькая искорка индивидуальности, отчаянно мигающая.

Инстинкт сработал мгновенно.

ВЫЖИТЬ.

Не было мыслительного процесса. Был только голод — чудовищный, первобытный голод по форме, по якорю, по возможности снова быть. И сознание Иллидана ринулось на этот слабый свет.

Это было не слиянием. Это было поглощением.

Тире'тан на последнем уровне своего разрушающегося существа ощутил накатывающую волну чужого ужаса — не страха смерти, а страха вечного бессмысленного существования. Он попытался сопротивляться. Из последних сил он цеплялся за своё имя, за образ матери, за запах родного дома, за мечту о первой охоте...

Но это было как пытаться остановить океан ладонями.

Чужое сознание — древнее, изломанное, невыносимо сильное — накрыло его с головой. На мгновение он ощутил невероятную, головокружительную древность этого существа. Тысячи лет памяти. Битвы. Потери. Одиночество, такое глубокое, что от него хотелось кричать.

И последняя мысль Тире'тана, промелькнувшая в тонущем разуме, была полна детского чистого восторга:

Она... она такая красивая... Эйва... я видел...

А потом — тишина.

Тире'тан (теперь уже бывший Тире'тан) безжизненно рухнул на мох у подножия Нейралини. Его цвату бессильно отсоединилась от корня. Зеленоватое сияние дерева на мгновение вспыхнуло тревожно, а затем резко угасло — словно живой организм отвернулся, столкнувшись с чем-то непонятным.

Время потеряло смысл.

Сознание — нет, не сознание, а островок осознанности в океане новых ощущений — начало медленно собирать себя воедино. Первой вернулась базовая идентификация, кристаллизовавшаяся в острой, как клинок, мысли:

Где?

Пространство вокруг не соответствовало никаким известным шаблонам. Слишком много жизни. Слишком ярко. Слишком... зелено. Это не были Тёмные Земли. Не Запределье с его искривлёнными ландшафтами. Что-то иное, дышащее здоровьем и силой — почти оскорбительными после тысячелетий упадка.

Затем хлынули ощущения.

Запах — не просто запах, а сложнейший букет: сладковатая гниль перегноя, терпкая свежесть сломанного стебля, пьянящий аромат ночных орхидей. Ни следа гари, крови, магической озонированной атмосферы.

Звук — не тишина, а насыщенная симфония: стрекотание насекомых, шелест миллионов листьев, переливчатый вой какого-то зверя. Ни звона стали, ни криков сражающихся, ни грохота заклинаний.

И наконец — ощущение тела.

Оно было целым. Неискалеченным.

Он лежал на боку, и первое, что осознал — отсутствие привычной боли. Той боли, что стала вечным спутником с момента, когда магия Скверны изменила его физиологию. Боль в крыльях, которых сейчас не было. Боль в рогах, впивающихся в череп – они также остутствовали. Боль в глазах, которые не видели, но ощущали магические потоки как вечное, выжигающее пламя.

Её не было.

Вместо этого — простое, чистое ощущение собственной плоти. Кожа, мышцы, кости. Всё работало. Всё было на месте.

Он медленно поднял руку перед лицом.

Рука была длинной, гибкой, изящно мускулистой. Покрыта гладкой кожей цвета индиго, по которой тянулись узоры из биолюминесцентных точек, мерцавших в такт дыханию. Ладонь с четырьмя пальцами, лишённая когтей. Хрупкая. И одновременно — живая.

Он сжал кулак. Сила была смехотворной по сравнению с тем, что он помнил. Но она была. И она принадлежала ему.

Насмешка? Или... дар?

Инстинктивно он попытался призвать магию. Не какое-то великое заклинание — всего лишь искру, элементарный светлячок воли. Ничего. Глухая, мёртвая пустота. Он снова попробовал, напрягся, пытаясь найти внутри хоть какие-то резервуары. Ничего.

Это было похоже на ампутацию конечности, которой он пользовался всю жизнь.

Демоническая сила? Скверна? Он обратился глубже, ища знакомое жгучее пламя. Тишина. Лишь эхо былой ярости, но без источника питания.

Он был чист. Абсолютно стерильно чист от скверны, что когда-то дала ему силу. И от этой чистоты ему стало физически не по себе — как будто лишили костыля, на который опирался, пусть и проклиная каждый день.

Он заставил себя сесть. Движения были неуклюжими, тело отзывалось не так, как он ожидал. Центр тяжести смещён. И что-то позади помогало удерживать баланс, инстинктивно упираясь в мох.

Хвост.

Он огляделся. Дерево позади излучало присутствие — ощутимое поле жизни. Не магия в привычном понимании, не структурированная энергия, подчиняющаяся воле. Что-то иное. Примитивное, но пугающе мощное. Сама жизнь, возведённая в абсолют.

И тут хлынула чужая память. Обрывки воспоминаний. Вспышки памяти из прошлой жизни.

Страх не оправдать ожиданий. Гнетущий стыд. Мать с усталыми глазами. Молчаливый отец. Испытание. Нарушение. Связь.

Имя. Тире'тан.

И главное — Эйва. Великая Мать. Планетарное сознание.

Иллидан замер.

Что-то в этих обрывках памяти зацепило его. Не содержание — это была жизнь юнца, не стоящая внимания. Но основополагающая мысль... Страх показаться слабым. Желание доказать свою ценность. Готовность на безумие ради признания.

Он знал это. Знал слишком хорошо.

Десять тысяч лет назад он был таким же. Молодой ночной эльф, живущий в тени своего брата. Малфурион — первый друид, любимец Кенариуса, избранник Тиренд. А он, Иллидан — всего лишь младший брат, вечно второй, вечно недостаточно хороший.

Эта память вспыхнула неожиданно остро — и он с яростью загнал её обратно в глубину сознания.

Глупость. Слабость. Прошлое.

Он медленно поднял руку к затылку. Пальцы нащупали пучок тонких живых щупалец на конце косы — цвату. Они дёрнулись при прикосновении, посылая волну ощущений. Инструмент связи. Примитивный, биологический, но эффективный.

Он встал. Пошатнулся — хвост мгновенно выправил баланс. Тело легче, чем ожидал. Гравитация слабее. Он сделал шаг, другой, изучая механику движений.

Сила смехотворная. Но это поправимо – тело можно натренировать. Эту глину можно замесить, закалить, превратить в оружие.

Его аналитический ум уже работал. Новое поле боя. Новое тело — слабое, но целое. Правила неизвестны. Противники неизвестны. Союзники отсутствуют. Ресурсы близки к нулю.

Цель... Какая могла быть цель здесь? Вернуться? Как? Магии нет. Порталов нет.

Знакомая ярость начала подниматься из глубины. Он позволил ей подняться, ощутить её вкус — а затем подавил. Не отринул, а отложил. Ярость была инструментом. Сейчас требовался холодный анализ.

Выжить. Понять. Адаптироваться.

Он подошёл к луже у корней Нейралини и наклонился.

В тёмной воде он увидел лицо. Молодое. Высокие скулы, тонкий нос, полные губы. И глаза — большие, миндалевидные, ярко-жёлтые.

Зрячие.

Он замер.

Он видел. Не магические потоки, не астральные проекции, не искажённое демоническое зрение. Настоящий мир. Текстуру коры. Каждую каплю влаги на листе. Игру света и тени.

Он поднял руку, поймал между пальцами светящуюся спору и наблюдал, как она опускается. Чистота картинки и острота поражали. Он был слепым, который внезапно прозрел в мире красок, о которых не мог мечтать. В груди что-то дрогнуло. Нечто подобное... благодарности. Он тут же отогнал это как слабость.

Прямая, гордая осанка воина вернулась к нему даже в этом юном теле. Он расправил плечи. Выражение на молодом лице медленно менялось — холодная расчётливость, непреклонная воля.

Новая кампания. Неизведанный театр военных действий. Собственные силы минимальны, но подлежат улучшению. Информация — критический недостаток.

И тут его новые, острые уши уловили звук — треск ветки, приглушённый возглас, приближающиеся шаги.

Иллидан замер. Сознание мгновенно переключилось в режим оценки угрозы. Он отступил в тень за ствол Нейралини. Глаза сканировали подходы. Разум строил модели: кто? Друг? Соплеменник? Угроза? Пути отступления? Импровизированное оружие?

На поляну вышла фигура — молодой на'ви с озабоченным лицом.

— Тире'тан? — донёсся испуганный шёпот. — Эйва-матушка, где же ты? Олоэйктин уже поднял тревогу, все ищут...

Иллидан наблюдал из тени. Поза небоевая. Оружия нет. Движения выдают беспокойство, а не готовность к схватке. Угроза минимальна.

Можно было атаковать. Можно было скрыться. Но самый оптимальный путь, учитывая отсутствие информации — мимикрия.

Он позволил телу обмякнуть. Сделал выражение пустым, растерянным — он помнил это выражение с лиц других, слабых существ. Шагнул из тени, пошатываясь, и упал на колени.

— Я... я здесь, — голос Тире'тана звучал достаточно сломленным. — Дерево... свет... такой яркий... голоса... я не помню...

Испуганный юноша бросился к нему с криком облегчения.

Иллидан, даже в притворном состоянии, продолжал собирать информацию. Сила хвата. Детали одежды. Направление, откуда пришёл. Запах пота. Искренняя забота в голосе. Всё заносилось в новый раздел памяти: «Потенциальные ресурсы. Требует изучения».

И где-то в глубине, под слоями тактического расчёта, под удивлением от обладания зрением и целым телом, всё ещё тлела изначальная ярость. Ярость пойманного зверя. Ярость свергнутого короля.

Но сейчас это был лишь фон. Сначала нужно выжить и понять, где же все-таки он оказался. А потом... потом он найдёт способ вернуться. И те, кто думал, что избавился от него навсегда, узнают: Иллидан Ярость Бури не умирает так легко.

Даже смерть — это лишь временное неудобство.

*** Больше глав - в примечаниях автора к данной работе . Графика выхода новых глав здесь это не коснется - будет регулярной, а книга будет загружена в полном объеме, не беспокойтесь :)