Иллу, или Несколько коротких анекдотов из жизни личного помощника арматора

— Это что? — коротко, почти кротко, вопросил арматор. — У хозников новые тряпки, теперь волосатые?

— Искупительный дар Хома Шафрана, выбравшего не ту сторону в Отражение, — Эдельвейс, кажется, сам был смущен.

Гаер тяжело вздохнул, разглядывая лежащий ниц “дар”. Обошел по кругу, едва не наступив на роскошный хвост темных волос, скорчил губы.

— Что-то не густо. Тощий, мелкий… Мало боятся, не? Может, прижечь жопы паршивцам?

Хвостатый дрогнул и отреагировал, подняв на Гаера оленьи глаза.

— О, великий господин, счастливый избранник Лута, рожденный править и блистать! Припадаю к вашим стопам, умоляю смилостивиться над несчастным народом моего Хома. В вашей руце право казнить и миловать, но пощадите простых людей! Они не виноваты в решениях своего господина и не властны над ними, как розы в благоуханных садах не властны над штормом, приходящим с Кипящего моря...

Эдельвейс, под взглядом арматора, деликатно попытался поднять юношу с пола.Тот, однако, проявил упорство и повышенное сцепление с поверхностью.

Неру без лишних слов одной левой сгребла парня за химок и вернула в вертикаль. Гаер отсалютовал благодарно.

— Как тебя зовут хоть, падучая?

— О…

— В двух словах, — предупредил Гаер.

Юноша покорно опустил глаза.

— Иллу, о мой блистательный господин.

— Просто Иллу? Ты же, судя по расшивкам, из правящих. Кто там нынче у руля, Селам, Дворец Цветов?

Полупрозрачная ткань верхнего облачения не скрывала богато изукрашенной смуглой кожи. Арматор помнил, что самые родовитые вершки так выставляли и хранили свою избранность: с детства расшивали кожу отпрысков драгоценными нитями виссы и самоцветным крошевом, рожденным на Хоме.

В случае нужды всегда можно было откупиться ребенком. Ну, или его шкурой.

Наверняка Иллу понимал, что дни его клонятся к закату. Но держался с замечательным достоинством, хоть и пробегала по коже нервическая дрожь, а губы были точно рисовой мукой припудрены.

— И на что ты мне сдался, пучеглазый сын газели?

— Отныне и впредь жизнь моя вверена в ваши руки. Блистательный и всепобедительный вправе распоряжаться ничтожным рабом по своему усмотрению.

Гаер шумно выдохнул, закатил глаза.

— Что за халва с медом, у меня аж все слиплось. Не было заботы, подарили порося. Эд! Отведи его в…

— Процедурную?

Гаер поглядел на парня, криво усмехнулся.

— В гостевую.

***

— Арматор! — верный Эдельвейс поймал Хозяина Башни в коридоре.

Настиг, как мать-тигрица.

— Чего еще, ну? Давай скорее, я на горшок опаздываю.

— Арматор, ваш брат и ваш… подарок, они…

— Что?! Не тяни кота за паузу, что за мода на драматургию?!

— Они выразили желания покататься на одной из ваших корабелл.

Гаер выдохнул, скептически поморщился.

— Так-таки оба-два? Говори прямо: Лин опять таскает за собой Иллу, все ему показывает, вот, надумал проветрить дружка… Не?

— Разумеется, мы им запретили.

— Ну, еще бы запрягать кинулись. — Гаер почесал ляжку, раздраженно зевнул. — И где они шкерятся?

— В малой гостиной. Там, где книги и пяльца…

— Ладно, понял, спасибо. Пойду, дам по ушам зайцу, корабеллу ему подавай, ишь, пусть в тазу катается, если приспичило…

Так уж случилось, что Лин пришелся Иллу по сердцу. Друзьями они сделались буквально с первого взгляда. Возможно, отчасти тому причиной послужили их близкие лета…

Но, казалось арматору, истина лежала глубже.

Лин вообще многим нравился: манкурты, работники Башни, да те же Ивановы относились к нему с любовной заботой. Неудивительно, что выходцу Хома Шафрана, благородному юноше Дворца Цветов, он тоже припал.

Гаер был признателен Иллу уже за то, что братец вновь зачастил в Башню. Визиты его стали редкими: Лин учился-старался, обзаводился новыми знакомыми, всячески помогал Ледоколу по дому, не желал возвращаться к оружию, а что будет после?

Ледокол был не из тех, кто сворачивает или врубает заднюю.

Гаер зашел без стука, отпахнув дверь.

Два его пацана стояли бок о бок, разглядывая на столе какой-то рисунок из альбома Лина, и видно было, как они различны при многой схожести.

В изгибе спины, в бедрах, в самом лице Иллу читалось что-то мягкое, почти женское. Как он говорил — негромко, спокойно; как смотрел — из-под челки и тут же опуская глаза; как двигался — ступая бесшумно и грациозно; как жестикулировал — плавно, изящно, сдержанно...

Лина же, при всей нежности, не спутать было с человеком мирного труда. Хрупкость его была обманной тонкостью стилета. Акварельность маскировала сверхпрочный каркас.

Но они были схожи, дети разных царств.

У обоих были добрые сердца.

К арматору повернулись головы — темная и белая.

Темная тут же пропала: Иллу традиционно распластался на полу, разметав шелк одежд и волос. Лин уставился на друга.

Гаер же так закатил глаза, что увидел брови.

Как ни крути, а ему обиден был окаянный страх Иллу. Вроде не первый день вместе чалятся, а все одно. Как беззаботно он смеялся с Лином, без робости говорил с Ивановыми, беседовал с Эдельвейсом и Неру…. И как при арматоре бледнел и пробовал валиться ничью.

— Вот-вот, и ты полюбуйся, — кисло отметил Гаер, прислонившись к косяку и набивая трубку, — я каждый день на это гляжу.

— Иллу… вставай, Иллу…

— Не мыто тут, натоптано-нахаркано, хорош кувыркаться, — поддержал Гаер.

Лин был не в пример сильнее Эдельвейса и потому ухватил парня, как кота, ставя обратно на ноги.

— Лин, что за фокусы с корабеллой? Ты же знаешь, Соль или Косатку я тебе под седло не дам. Хочешь в езду, бери веллер…

— Но, Гаер, я просто…

— Это моя вина, о блистательный и справедливейший господин, чья мудрость подобна мудрости седогривого льва. Прошу простить ничтожного раба, я осмелился просить молодого господина, чья красота услаждает взор подобно юной розе, показать мне приделы Башни…

Гаер крякнул. Лин таращился. Кажется, сравнение с услаждающей розой его выбило.

— Наверное, Иллу просто хочет погулять, Гаер…

Арматор почесал висок. Он как-то не подумал, что Иллу, должно быть, до взвоя обрыдли стены Башни.

— Так. Я понял. В следующий раз проси сразу меня, ага? На днях буду выходить в Лут, свистну, чтобы и тебе место нагрели.

Иллу просиял.

— Благодарю, о мой великолепный господин арматор!

— Да в жопу. То есть, на здоровье…

***

— Гаер, выслушай меня.

— Ох, нет. Лин-Лин, избави от причитаний и наставлений, я занят. Бумаги столько, хоть гнездо хомячье строй…

Лин, не послушав его — в который раз, видит Лут — преспокойно обошел стол и опустился на подлокотник Гаерова кресла. Арматор вынужденно отвлекся.

Хотя бы потому, что подлокотник был расшатан, как последний зуб драчуна-пропойцы, и держался на одной скрепке и синей изоленте.

А Лин, надо признать, умел быть настойчивым до настырности.

— Гаер, я хотел забрать с собой Иллу.

— М? И что же, не забирается? Могу дать переноску.

— Он отказался. Сказал, что его место здесь, рядом с тобой.

Гаер фыркнул, отвернувшись.

Лин мягко потянул его за подбородок, возвращая взгляд, а Гаер от изумления даже забыл спросить, где он нахватался таких жестов.

— Послушай меня. — Заговорил Лин, и Гаер, привычный вцепляться взглядом, что крючьями, в лицо собеседника, на этот раз сам не совладал избавиться от втягивающего морока синих глаз. — Тебе рядом нужен человек, с которым ты можешь позволить себе быть собой. О котором сможешь заботиться, с которым сможешь играть, которого будешь защищать и учить, с которым будешь улыбаться. Которого сможешь любить.

— Лин, блин… Я о тебе забочусь. И я тебя люблю, — буркнул Гаер.

— Но я теперь живу в другом доме, — осторожно сказал Лин.

С другим мужчиной, который проделывает все вышеперечисленное, мысленно продолжил Гаер.

— Иллу как раз такой человек. Он добрый, заботливый, честный. У него чистое сердце.

— Вот только ты разглядишь чистое сердце там, где другие видят одну круглую жопу. Он совсем как ты, не? Только без актисов и прыжков выше головы.

— У всех свои недостатки, — сдержанно улыбнулся Лин. — Он хочет быть нужным тебе. Ты не представляешь… Ты не представляешь, как важно быть нужным кому-то, как важно знать, что для кого-то ты что-то значишь. Что для кого-то ты — особенный.

Гаер сощурился. Лин отвел глаза. Не иначе, вспоминал свое собственное житье в Башне. У Гаера неприятно сдавило под ребрами. Его тогда не особо заботило, каково пацану, вырванному с корнями из гнездовища Эфората, на новом месте, где все — чуждое, где все — чужие.

Вздохнул.

Возможно, Лин узнал в Иллу себя. Потерянного, но не потерявшегося. Лин почуял слабину и немедленно ударил в брешь.

— Я знаю, у тебя много дел, и не со всеми ты управляешься даже с помощью Эда и Неру. Возьми Иллу личным помощником. Он ответственный. Не подведет.

— Я подумаю, заяц. А теперь брысь, у меня работы, как у дурака… Как у дурака.

***

— Значит, так, Иллу. Перво-наперво: завязывай с этими акробатическими этюдами. Видит Лут, мне не кланяются. Я не Князь и не примадонна оперы, в ногах валяться у меня не заведено, если только это не игрища любовные или обморок какой припадочный. Во-вторых, хорош меня славословить, я каждый раз как медом закапанный, пчелы да мухи прилипают. В-третьих: жить теперь будешь рядом, чтобы на подхвате. Обустроишь комнаты по своему вкусу. Эдельвейс выдаст тебе ихор. По Башне можешь свободно шастать, на нижние этажи не ходи, там виварий и трупорезка. Посмотрим, на что ты сгодишься в качестве личного помощника.

Поскреб ногтями висок и признался задумчиво:

— Не заводил прежде таковых, так что для меня это тоже в новинку, в диковинку. Будем вместе лажать да разбираться.

У Иллу загорелись глаза. Гаер приметил, как тот дрогнул коленками, но сдержал себя, не повалился снопом.

— Я… Я благодарю вас, о мой блистательный господин! Да будут дни ваши ярки и беспечны, да будут ночи ваши…

— Арматор. Гаер. Я Гаер или арматор, уяснил? Никаких “господин”. Мы не на Хоме Бархата.

— Я понял, гос… Арматор, Гаер.

Гаер закатил глаза. Ну, хоть что-то.

Иллу и впрямь оказался похож на Лина. Не внешне, конечно: внешне они были точно негативы друг друга. Но Иллу, сын мятежного и лукавого Хома, был столь же чувствителен и сострадателен, так же тонко устроен, отзывчив сердцем. В нем не было крепости, привычной детям открытого Лута. Он не владел оружием. Вид боли и страданий живых существ ужасал его, расстраивал почти до слез.

Лин точно знал, кого подсунуть Гаеру. Сам того не заметив, Гаер взял на себя заботу о парне.

Иллу, в отличие от энергичного, деятельного, векторно-стремительного Лина, был тихим, вполне довольствовался собственной компанией, однако прекрасно умел держать себя — и подавать себя — в любом обществе.

Арматор это дело быстро просек и стал прихватывать парня на приемы, где показываться одному было западло, а тащить кого-то специально подснятого — как-то уже не по чину.

Иллу не возражал. Возможно, в одной упряжке с арматором ему было… Не неприятно. Это почему-то радовало Гаера. Он знал, каким может быть: несдержанным, резким, а от его ора порой даже Неру приседала.

Помимо прочего, Иллу показал себя замечательным толмачом. Он мог не только в сложновязанный ферзь, язык родного Хома и несколько родственно-смежных, но также владел риохой, дафом, плюс еще парочкой до кучи.

— Это входило в программу моего домашнего обучения, — однажды сказал он Эдельвейсу, с которым успел хорошо поладить.

Ивановы от новой игрушки арматора были в восторге. Гаер настрого запретил поползновения, но мог и не говорить ничего: Иллу так изящно и необидно отбивал любые скабрезности, что все оборачивалось шуткой.

Поэтому обошлись без крови. Волоха сыграл Иллу на гитаре, спел своим темным русалочьим голосом несколько волнующих юные сердца песенок. Дятел только скалил зубы: мимо светлых кос он бы не прошел, но типаж Хома Шафрана его мало волновал.

А вот с Русланом Иллу сошелся на почве любви к зеленым — они даже обменивались горшками с рассадой при встречах, под одинаково недоумевающими взглядами Волохи и Гаера.

***

Первую фигурку олененка Гаер привез с Хома Мурано. Он только узнал, что оленята, зачуяв опасность, ложатся на землю и верят, что так их не видно. Восхитился.

Олененок и впрямь походил на Иллу: длинные ноги, большие бархатные глаза.

— Мой гос… Арматор, вы вернулись! Вы вернулись!

Иллу, кажется, был действительно рад его видеть. Прискакал встречать, волосы назад. Раньше его только Лин так приветствовал. Это оказалось приятно, Гаер приосанился.

— Вернулся я, и не с пустыми руками. На-ка вот, погляди, что тебе привез.

— Мне?! — ахнул Иллу.

Щеки у него потемнели, а глаза заблестели. Он двумя руками взял у арматора бумажный куль — рыжий паковал как мог, с запасом, знал, как Лут порой штормит — развернул подрагивающими пальцами.

Ахнул еще раз.

— Что, понравилось? — справился Гаер ревниво.

— Очень, — Иллу погладил олененка, прижал к себе. — Я вам безмерно благодарен, мой господин, щедрый, как летний дождь. Я буду беречь его…

— На здоровье, — хмыкнул Гаер, — хоть в задницу засовывай.

Потрепал Иллу по макушке и пошел дальше по своим делам.

На сердце было тепло.

***

Настоящий талант Иллу обнаружился довольно скоро и лежал отнюдь не в области растениеводства-животноводства, уборки-приборки или введения собеседника в кататонию восхваляющими оборотами.

Он мастерски готовил кофе.

Не то чтобы Гаер был искушенным гурманом, но хороший кофан всегда ценил. А конкретно ориноко, привычку к которому, точно болотную лихорадку, не мог изжить в себе.

Эдельвейсу ориноко не давался, а Ульриха дергать ради него было глупо. И опасно; что скрывать, зычноголосого гороподобного властителя кухни даже арматор старался не дразнить.

Ах, давно ли Ульрих был лишь коком на той несчастной мятежной корабеллке, которую подмяла под себя Соль? Свирепый сын Хома Рун отбивался ножами и сковородками так отчаянно, что убивать его было как-то совсем безвкусно…

Но, хотя он и сделался верным человеком Гаера, норова не утратил. Приставать к нему ради чашки кофе? Да проще с мухобойкой на оползень.

Зато личный помощник освоил готовку необыкновенно скоро.

Черный крепкий кофе, гненное пойло Хома Вепря, ледяные, взбитые до гладкой тягучей пены, сливки. Все — слоями по лезвию. Контраст вкусов и температур завораживал даже такие убитые табаком вкусовые рецепторы, как у Гаера.

— Вам нравится? — глуховатым от волнения голосом спросил Иллу.

Гаер поднял на него глаза, машинально провел языком по губам, слизывая сливки.

— Невероятное роскошество, — сказал без улыбки. — Тебя что, и этому учили?

— Это обязательное умение воспитанного юноши, — Иллу просиял, горделиво вскинул голову, мазнув по плечам хвостатыми серьгами. — я знаю, как изготовить благородный напиток из драгоценных зерен, а собрать ориноко, следуя рецепту, оказалось не так сложно. Главное отыскать верные составляющие и избегать спешки, ибо торопливость приличествует только кошкам.

— Блеск. Вот что, теперь это официально входит в перечень твоих обязанностей. Я дам отмашку Ульриху, чтобы не блокировал тебе проход… Ну, в смысле, на кухню. Шастай привольно, как таракан. Но чтобы это вот было у меня на столе, ага?

— Слушаюсь арматора! — весело откликнулся Иллу, вытягиваясь в струнку.

У Эда с Неру перенял, паршивец, решил Гаер, довольно отхлебывая напиток.

***

Иллу обнаружился в зимнем саду, в дальней его части. Сидел там, с ногами на диване, скинув мягкие свои тапки.

Гаер встал рядом, упер руки в боки.

Личный помощник виновато втянул голову в плечи, избегая встречаться взглядом с рыжим Хозяином Башни.

— Ну? Кто это сделал? — первым заговорил Гаер.

— Я… Я…

— Если “я не знаю” или “я не скажу”, то я — выпорю. Не тебя! Но: Эдельвейса, Неру, Ульриха, и даже Лина твоего любимого до кучи, — пустился загибать пальцы арматор, — короче, всех, кто не уследил.

Иллу и без того был бледен, от чего сочный синяк на щеке казался ярче. После слов арматора парень слинял еще на пару тонов.

— Я скажу, — прошептал он, — только молю, мой благородный и трижды сильный господин, пообещайте, что не отправите провинившегося на плаху.

Гаер цыкнул.

— На плаху не отправлю, — сказал.

Иллу, кажется, еще верил, что нет вещей страшнее смерти.

Блаженный отрок.

Искомый объект оказался в столовой. Явление Гаера не осталось незамеченным: по помещению словно сквозняк волной прокатился, люди поворачивали головы, перешептывались.

Гаер, не отвлекаясь, размашисто прошагал к нужному столу, буксируя за руку Иллу. У того от страха, кажется, отнимались ноги.

Молодец в форме охранника нижнего уровня прервал трапезу и медленно поднялся. Гаер мельком зацепил нашивку — новенький — вспомнил бригадира. До него дело дойдет, что не следит за своими парнями.

— Ты, говна кусок, ты повредил то, что принадлежит мне. — Без расшаркиваний залепил Гаер. — Договор о материальной ответственности подписывал, не? Так вот: эта ответственность намного выше.

— Я понял, арматор. Я виноват. Прошу прощения. Это не пов…

— Не повторится, — с улыбкой кивнул Гаер.

Схватил парня за руку, и, прежде чем он сообразил высвободиться, шагнул вперед и вбок. В общей тишине влажно хрустнуло, парень, взвизгнув, припал на колено.

Гаер поймал его за мокрый затылок, натянул, заставив расшириться подернутые пленкой близкого болевого обморока глаза.

— Потому что если повторится, оторву голову и отошлю в коробке мамке, понял?

Иллу догнал его уже в коридоре. Губы у помощника прыгали, круглое лицо казалось восковой маской.

— Арматор! Вы… Вы обещали…

— Что никого не пошлю на плаху. Или за мной труп безголовый волочится?

— Но…

— Зато больше тебя никто не тронет. Чужой пример заразителен, знаешь ли.

Иллу, кажется, понял. Медленно кивнул. На ресницах дрожала влага. Гаер фыркнул, цыкнул и пошел к себе.

— Арматор!

— Что еще, падучая?!

Иллу сложил ладони у груди и низко поклонился.

— Благодарю вас…

***

Гаер прикидывал и так, и эдак, чьим заботам бы поручить Иллу.

Лин на роль наставника, к сожалению, не годился. При всем дружелюбии Первый не всегда мог адекватно соотнести свои силы к возможностям человеческого тела.

Тем более что Иллу явно не гоняли как бойца. Он был строен, но физическая форма его указывала скорее на приверженность мягкой растягивающей гимнастике и тем волнительным сомнамбулическим танцам, коими славился Хом Шафрана.

По всему выходило, что лучше доверить парня Волохе. Как он умел гонять по ристалищу противника — любо-дорого поглядеть. Русого отличала хищная пружинистость, двигался он отменно, легко и красиво, втягивал противника в свой ритм и мог, затеяв долгую игру, буквально измотать до спотыкача, заморочить до обморока.

Или не играл вовсе, убивал быстро и легко, вырывая клыками загривок.

У самого Гаера не хватило бы ни терпения, ни таланта обучить помощника воинским премудростям. А вот у зеленоглазого Иванова — вполне.

Волоха принял предложение, предварительно выторговав себе изрядные блага. Гаер скрипел зубами, но даже почти не спорил — русый вполне мог, не получив желаемого, просто махнуть рукой и щучкой уйти обратно в Лут.

Его не прельщало материальное, но Гаер знал, как раздразнить кошачье любопытство русого, самый верный стимул. Волохе было любопытно — или сам Иллу, или внезапный патронаж Гаера, или все вместе.

Оружием Иллу выбрал яту, клинок родного Хома, изгибом лезвия похожий на скупую улыбку. Имя его переводили как “укладывающий спать”.

— Меня учили танцевать с ним, и тело мое помнит его вес, — объяснял он Волохе, а Гаер грел уши рядом, — к тому же, ята — оружие честных. Воин, им владеющий, увидев перед собой слабого противника, не станет обращать против него острую сторону, а обернет тупую.

Гаер фыркнул, но сдержал свои замечания о том, кто в таком случае тупой.

Волоха же задумчиво кивнул.

— Пусть так, — сказал. — Главное, чтобы тебе было к руке. Этот клинок совсем молод, до тебя у него не было хозяев. Сделай его своим по Статуту. А я помогу.

***

Всерьез шутили, что в Башне можно отыскать все. И всех, если уж на то пошло. Гаеру, правда, казалось, что дела обстоят иначе, особенно когда припадала нужда в чем-то редком, но метком — вот буквально только под рукой валялось-пылилось, хватился, и нет того…

Бесконечные коридоры ее, спутанные, точно волосы после ночи любви, никогда не знали молчания.

Манкурты, наемные работники, пленники, гости и постоянные обитатели, каждый существовал в своем ритме, а смены дня и ночи в Башне не наблюдалось.

Звуки не всегда были приятными. Иногда кричали, иногда смачно, с кровью, бранились, иногда стреляли, иногда дрались или драли. Башня слышала все: от криков рожениц до предсмертного бреда.

Гаер привык ко всему, знал, как на что реагировать, однако это новое — гармоничные переливы, игра вибрирующих струн — было ему незнакомо. Не гитарный бой, не барабаны, определенно, что-то иное.

Заинтригованный, Гаер пошел на звук: полетел, как толстопопый мотылек на свет.

Источник обнаружился в саду. Одном из многих, устроенном под внутренний двор Хома Арабески: с раскидистым фонтаном, душистыми прохладными тенями, розами-жасминами и беседками, укрытыми от праздных взоров легкими занавесками.

Гаер тихо, двумя пальцами, отвел расшитый полог, чтобы не спугнуть. Иллу его не услышал: он пел, аккомпанируя себе на причудливом инструменте, похожем одновременно и на удалую балалайку Ивановых, и на лютню Хома Сельфиды.

Голос у помощника оказался очень приятным: мягким, мелодичным, обволакивающим. Каким-то бархатным, что ли? Гаер сам исполнял, как павлин — скорее орал, компенсируя недостаток способностей энтузиазмом. Но оценить хороший вокал умел. Тот же Волоха, прости Лут, мог в хорошем настроении довести романсом до сердечного томления. У Лина голос был небольшой, но очень приятный и светлый — точно свеча, внесенная в темную зыбь.

А голос Второго арматор старался забыть, но помнил его ярче, чем собственное отражение.

— Значит, ты еще и поешь-играешь?

Иллу вздрогнул, смущенно прижал пальцами струны, гася дрожь. Сделал движение, чтобы подняться, но Гаер махнул рукой и сам опустился напротив. Схватил из медного лукошка сморщенную фигу или какую-ту другую ягоду в кунжутной обсыпке.

Личный помощник был неравнодушен к сладкому.

Иллу потупился.

— Совсем немного, о мой гос... Арматор.

— Этому тебя тоже обучали?

— Это входило в обязательную программу воспитания, — Иллу мягко, чуть лукаво улыбнулся, перебирая струны.

Те откликались мелодичным мурлыканьем.

— Бренчалку-то где раздобыл?

— Подарок капитана Еремии, зеленоокого сына Северной зари, чьи волосы подобны драгоценным переливами зимнего куньего меха.

Иногда Гаеру казалось, что Иллу тонко насмехается: с такой великолепной серьезностью и легкостью он обрушивал на жертву водопад славословия.

— Везде поспел, ты посмотри на него…

Иллу встревоженно поднял глаза. Из-за густых ресниц и насыщенной подводки взгляд казался почти черным, но Гаер знал, что радужка светлее.

В минералах он не сильно разбирался, цвет этот напоминал ему камень, коего в избытке было на бесконечных барханных базарах Хома Арабески… Яшма, или сердолик, или тигровый глаз… В общем, что-то золотисто-коричневое.

Янтарь, может быть? Нет, янтарь — холодное снежное солнце.

— Мне не следовало его принимать?

— Да с чего бы? Хотя…

Гаер задумался. Иллу явно не обладал нюхом на стервецов. Мало его в жизни наебывали, не приросло умение жопным чутьем распознавать засаду.

— Волоха ладно, Лут с ним. Но если кто-то незнакомый попробует что втюхать безвозмездно, не хватай, ага? Мол, спасибо-пожалуйста, начальство не разрешает, все вопросы вон в тот кабинет. Все стрелки на меня, понял, не?

— Я понял вас, арматор.

— Вот и ладушки.

— Простите мне дерзость, о мой господин, но я должен сказать… ваш брат… Воистину чудесное создание милостью Лута.

— Я знаю, — с ворчливой ревностью отозвался Гаер.

Иллу смутился — из-за смуглой кожи у него теплели щеки и скулы. Гаер, счастливый обладатель рыжих волос, вспыхивая, покрывался хаотичными пятнами, словно кто крапивой по морде нахлестал.

— Я должен сознаться, что, недостойный, ужасно ошибался прежде. Полагал, что если он Первый, то...

— Мясо-машина? — фыркнул Гаер.

Ему было и лестно, и досадно. Сколько прошло, а сказки о Первых продолжали стращать народы.

— Именно так, — с печальным вздохом отозвался Иллу. — Я был глуп, позволив предрассудкам затуманить мой разум. Но Лин замечательный. Он добрый и чуткий, и очень славный. Его дружба — радость солнечного дня. Уверен, он наполнит светом и счастьем дом, в который войдет хозяином.

Гаер цыкнул.

— Не перехвали. Знаешь, как он умеет нервы делать? У Ледокола небось вся корма седая.

Иллу ничего не ответил, только улыбнулся мягко. Насколько Гаер успел узнать помощника, она означала “не во всем вы правы, арматор, но спорить с вами я не стану”.

Это тоже отличало Иллу от Гаеровых знакомых.

— А сыграешь для меня еще разок?

— Разумеется, с великим удовольствием. Исполнять ваши желания счастье для недостойного. Что бы вы хотели услышать?

— Давай на свой вкус. Я тебе доверяю.

И правда ведь, доверяю, подумал Гаер. Буквально ем из твоих рук.

Иллу сел, легко сложив ноги, склонил голову — мягко качнулись серьги. Украшать себя он начал, едва освоившись в Башне в статусе не пленника, но гостя, а затем — помощника. Вернулся к привычным ритуалам, и арматор не запрещал: ему, честно говоря, было все равно, как выглядят работники, с кем живут и чем развлекаются на досуге, лишь бы с обязанностями справлялись.

К тому же сыну Хома Шафрана это все шло.

Иллу устроил на коленях инструмент, перебрал струны…

***

Девушка едва не плакала, но держалась, только укусила губу, до крови. Выбившиеся из строгого пучка пряди липли к влажной золотистой коже.

— Я… Я думаю, арматор…

— Мне нахрен не всралось, чтобы ты думала! Ты делай! Бери и делай! Бери и делай!

— Арматор, я пыталась, но…

— Говно!

— Арматор…

Гаер резко поднялся. Подошел близко, ткнул жестким пальцем в ямку между ключицами, соблазнительно открытую воротом молочной блузы, расшитой маками и птичьими черепами.

— Так, слушай сюда. Думаешь, я взял тебя в Башню из-за красы твоей девичьей? Или, может, ума великого? Нет!

— Нет, — все-таки всхлипнула девушка.

От нее терпко пахло белой смолой — запах этот въедался в поры, стоило провести в порту больше пары дней. А она там буквально жила.

Ран Соль, голубоглазая гиена Хома Ста Солнц, с пятнистой кожей и длинными ногами хищника.

— Я взял тебя, потому что решил: вот она, вот эта стерва зубами выгрызет любой договор под мой груз! В глотку вцепится, жилы вытянет, а не отпустит, пока своего не добьется! Скажешь, я ошибся?!

— Нет…

— Что?! Ошибся?!

— Нет, арматор!

— Тогда что ты ноешь, как побитая сучка?! Ты умеешь делать то, за что я плачу тебе! Ты делаешь это лучше всех! Круче всех! Ты мой боец! Ты моя акула! Порви их в клочья, чтобы кишки к потолку прилипли!

— Да! — взвизгнула девушка, мотая головой и захлебываясь слезами. — Да! Я сделаю, арматор!

— Нагни и выеби их так, чтобы из ушей потекло!

— Даааа! — завизжала девушка.

— Рви! Фас!

Она круто повернулась на каблуках, взметнув яркими подолами юбок, и вылетела из кабинета, едва не вписавшись в стену. В коридоре шарахнулись.

Ран не женского щегольства ради убирала красным золотом свои револьверы.

Иллу встретился с насмешливым взглядом арматора.

— Ну а ты чего вылупился как рыбка-баранчик? Где мой кофе, спрашивается? Или тебя тоже зарядить?

Личный помощник торопливо выставил ладони.

— Нет! Благодарю вас, о мой щедрый и заботливый господин арматор. Я сам. Сам прекрасно замотивирован…

***

Иллу смотрел в зеркало аквариума, где танцевали брачные танцы рыбки-вуалетки.

С ногами забрался на софу, пристроил руки на подлокотнике, подбородок — на предплечья…

— Скучаешь по дому?

Иллу вздрогнул от неожиданности, обернулся, вскинул на арматора глаза. Опустил ресницы, покачал головой, улыбаясь мягко, чуть печально.

— Мой дом отныне там, где вы, мой солнцеподобный господин.

Гаер сел рядом, вытянул ноги, почесал висок.

— Да я серьезно, ну. У тебя ж там были любимые братья-сестры, деды двоюродные, не?

Иллу молчал, поглаживая причудливый браслет, охватывающий звенящими цепочками пальцы правой руки. Сегодня на нем был другой наряд, но та же летящая полупрозрачная обертка. Гаер не шарил в этом всем, просто скупал для помощника образцы тканей и украшений, а тот уже выбирал для своей шкатулки и отдавал в пошив приглянувшиеся ткани. Шили ему по его же эскизам, на его вкус.

А вкус Иллу оказался отменным.

— Я скучаю по Эр Су.

Гаер сощурился, дернул углом рта.

— Кто такой? Любимый нукер?

Иллу улыбнулся, опустил глаза.

— Мой лигран. Я растил его с младенчества, взяв себе после того, как его мать убили на охоте. Поил молоком, отогревал, учил… Он очень умный и ласковый, мой Эр Су… Сестра обещала заботиться о нем, но, я боюсь, он тоскует.

— Еще бы не тосковал, — буркнул Гаер.

Откинул голову, потеребил кисточку шелковой подушки-пердушки.

Лигран Эр Су. Ладненько.

***

Чудище бросилось на прутья клетки и заголосило так, словно с него шкуру насухую сдирали.

Манкурты отшатнулись — их можно было понять, клыки у твари были с палец, а когти — с… Тоже не маленькие.

— Мой господин! Арматор, Гаер! — ахнул Иллу, вскидывая к голове зазвеневшие браслетами руки.

Лигран при звуках знакомого голоса бешено закрутился в клетке, прутья протяжно заскрипели, выгибаясь.

— Эр Су! Малыш!

Гаер кивнул манкуртам и старший, укрываясь щитом, отомкнул клетку. Эр Су выскочил, прижал круглые уши, хлестнул плетью хвостов и прыгнул к Иллу.

Гаер понял, что стоит с Двухвосткой наизготовку, мокрый от пота, но лигран вылизывал щеки Иллу, издавал отвратительные стонущие и воющие звуки, и вообще, похоже, являл собой олицетворение чистой животной радости.

— Где вы его нашли?!

— Там, где ты оставил, — буркнул Гаер, пока Иллу упоенно обнимался с полосатой сияющей тварью.

Лигран обмуслякал ему лицо и волосы, всегда аккуратная прическа личного помощника теперь выглядела так, словно Иллу нырял в бассейне с Ивановским холодцом.

Но, кажется, он был счастлив.

***

Валил снег. Крупные снежинки таяли на разгоряченных лицах обитателей Хома Угля. Вот же забава, угля тут как раз не водилось, одни алмазы остались.

Гаер подавил желание закинуть голову и поймать на язык пару особо крупных белых мух.

— Вам известен закон о жилой емкости. Вам известно также, какие квоты положены каждой семье, в случае успешного прохождения испытаний на материальное, физическое и психологическое благополучие, — нудно выговаривал Эдельвейс.

Кому как не ему с его колодезной памятью зачитывать наизусть уставы и поклады? Преступники, дерзнувшие посягнуть на закон жилой емкости, были отданы Князем Хома на правеж лично арматору.

Не сказать, чтобы Гаер отслеживал каждого нарушителя денно и нощно. Князья быстро смекнули, что в случае выявления с них спросят строже всех. Однако иногда стоило самому возглавлять карательную экспедицию: страх и страсть всегда одинаково легко замыкали людей.

Староста маялся поодаль. Всем видом показывал, что он не при делах. Конечно. Гаер знал, что бородатому мудню тоже причитается.

Нарушители сбились в отару, ощетинились ножами и луками. Расходилась метель, ветер плел снежные косы, в бессмысленной злобе бил в скулы веллеров. На огонь надежды не было: Гаер на такой случай возил с собой пару стрекучих пламенных медуз. Теперь они извивались в черных кованых чашах, высоко вскидывая щупальца, жадно выхватывая летящий из темноты снег.

Корабеллу Гаер спускать не стал, Соль поджидала наверху.

Да и людей с ним было — красотка Неру, верный Эд, молчаливый Иллу и пятерка манкуртов.

— Вы не смеете указывать нам! — прервал Эдельвейса тепло одетый мужик.

По виду — украшенная тонкой костью куртка, наборный пояс, добротные сапоги — из удачливых охотников. Ворот и шапка были щедро расшиты, как жемчугом, мелким черным пером, каждое с синим глазком: тут водились особенные птички, слепые, да многоглазые… Перья их были баснословно дороги: умельцы могли оставить в нужных местах эти маленькие глазки и — смотреть ими.

Гаер выдохнул, теряя терпение. Видит Лут, каждый раз одно и то же. Находятся же придурки. Ничему их жизнь не учит.

Он отодвинул помощника и встал перед местным, вцепился глазами в лицо. По опыту знал, как трудно людям держать его двуцветный взгляд.

— Очень даже смею. Хотя бы потому, что именно я вычищал Лут от биологического мусора, который тоже когда-то был прелестными малютками. А?

— Это наши дети! — Выкрикнула какая-то женщина в шубе рыжего меха, выставляя перед собой испуганного ребенка, как щит. — Дети — милость Лута!

— Дети — мясо Лута. — Показал зубы Гаер. — Вы же не были на Аркском поле, так? Иначе бы непременно оценили шутку.

Вперед выступил толстый мужик в полушубке и с топором. С такими щеками по лесу не побегаешь, скорее, из торгашей.

— Я вполне могу позаботиться о своей семье сам, без подачек Башни. Одному мне решать, сколько сыновей рожать моей жене!

— Рожать пока не лопнешь, женка твоя наверняка в восторге. Хм…

Гаер потер небритый подбородок, обвел взглядом семейство. Обернулся к прочим.

— Кто еще может утверждать подобное?

— Я! Я смею!

— И я!

— Что ж. Отлично. Ребята, вы слышали? Хватайте всех желающих, грузите и везите на Хом Тайги. Леса, богатые дичью, реки, изобильные рыбой — какой простор для большой семьи! Остальные — по домам.

Иллу догнал Гаера у всходней.

— Мой господин! Арматор, Гаер… Но разве это не жестоко? Хом Тайги…

— Действительно богат ресурсами, к тому же обитаем. Правда, с большей вероятностью самцов вырежут, а вот о самках и приплоде позаботятся. Но они сами так решили, верно?

— Люди любят своих детей…

Гаер обернулся, стащил перчатку зубами, наблюдая, как манкурты и Неру с Эдом, точно пастушьи псы, умело гонят смутьянов к веллеру.

Численный перевес был на стороне мирного населения, но смелость их была что летящий снег против пиромедуз. Таяла на глазах от пары уколов.

Иллу часто моргал и выглядел расстроенным. Арматор не пожалел для личного помощника роскошного мехового плаща и теперь смотрел, как искрящийся мех оттеняет каштановые волосы, убранные в хвост и красиво сцепленные какой-то заколкой.

Не черные, нет. Гаер возвращался мыслями к Третьему, невольному гостю Башни. Красота Иллу в чем-то перекликалась с красотой Юга, но была… Более ручной, что ли? Человеческой, вот. Юга был изнанкой Лута, прекрасной до ужаса и до смерти опасной.

А Иллу казался подобным шкатулке темного дерева с бархатным нутром и россыпью драгоценностей внутри. И ядовитыми иглами в секретных отделениях.

— Нет, куколка. Они любят себя. Любят ебаться, не любят думать. Сегодня хороший год, а что будет в следующем? Хангары? Неурожай? Они же первые понесут резать детей во славу Лута, чтобы он вернул рыбу в сети.

Фыркнул и уже мягче добавил.

— Я такое видел, Иллу. Знаю, о чем говорю. Голодные смерти, младенцы в лесу, людоедство… Люди самый тупой скот, чем их больше — чем тупее, честное слово, какая-то гребаная закономерность. Управлять ими надо крючьями и кнутом, иначе просто затопчут и сами со скалы навернутся.

Он потер лицо. Висок пульсировал и ныл: пластина реагировала на погоду.

— А что происходит с теми, кого вы забираете в Башню? — тихо спросил Иллу.

Гаер не помнил, входил ли Хом Шафрана в число тех, кто бунтовал против жилой емкости. Если и да, то роду Иллу явно не пришлось страдать. Селам, Дворец Цветов, славился богатством и многоплодием.

— Для взрослых особей, соответствующих стандартам — манкуртизация. А дети… У детей гибкая психика и короткая память, знаешь ли.

***

Иллу быстро понял, что аматор не относится к тем властительным мужам, кои облекают тело в доспех, а себя окружают стеной верной стражи.

Гаер шагал налегке и не всякий мог поспеть за ним.

Или верны были толки, восхищенные шепотки, что арматор не показал себя трусом на Аркском поле, что не было на нем не только брони, но даже шлема?

Родичи называли это глупостью. Иллу ничего не говорил, не участвовал в спорах, но про себя полагал: никакими словами Гаер не мог бы сказать лучше о своей правоте, ярче заявить о своей силе.

Как не пойти за подобным вождем?

Иллу рос в тесном кругу. Ему, пятому сыну, не было нужды бороться за власть. Он был счастливо лишен честолюбия. Ему бы родиться девой, но Лут решил иначе.

Лут наградил его красотой и мягким сердцем. Покладистым характером, любознательностью, умом, достаточным для его положения…

Но как ничтожно мало он, изучивший всю домашнюю библиотеку отца, любимый ученик трижды мудрого Азада, знал о внешнем мире, о самом Луте! Кто мог угадать, что ему доведется оказаться в Башне, что ему доведется стать искупительной жертвой семьи?

Что именно он, пятый сын, сделается личным помощником арматора? Не Зульяр, блистательный воин, не Фазил, хитрый, как старый лис…

Вблизи все оказалось совсем иначе. Не так, как виделось издалека, из стен Дворца Цветов. И Башня — костяное гнездо смерти, и могучие корабеллы, глядящие на него сверху вниз, и смешливые Ивановы, учившие его своим песням, и юный Первый, рисовавший его портрет — ах, все было совсем не так…

Но открытие, истинно потрясшее Иллу: арматор, Хозяин Башни, был человеком плоти и крови. Он мог быть в дурном настроении, мучился головной болью, грыз ногти, отпускал глупые шутки и первым же над ними смеялся, бывал гневлив, разбрасывал вещи — видит Лут, прежде чем Иллу занялся покоями арматора, они больше походили на логово зверя…

Уставал он тоже как человек, мог упасть и заснуть в одежде — и Иллу пару раз застывал, с револьверным дулом над бровью, хотя всего лишь разоблачал уснувшего господина, ибо негоже спать одетым в походное, грязное…

И он не походил на прославленного воина. Куда бы ему равняться с Кахраманом, могучим великаном, способным поднять на плечах бычка! Гаер был высок, и тело его было телом простолюдина, привычного к трудной каждодневной работе. Загорелый, жилистый, будто скрученный из ремней, но при этом очень сильный.

Иллу мог в этом убедиться, когда не далее как этим утром они вытаскивали засевшую повозку. Гаер взял Иллу с собой на Хом Карста, далекий и бедный, но равно прославленный как своими мертвыми солеными водами, так и сияющими голубыми озерами. Они возвращались утром из селения, где Гаер днем говорил с ловцами соли, а ночью пил с ними же, и на обратной дороге встретили семью торговцев, чья телега угодила задним колесом в ловушку песчаного волка.

Волк этот не охотился на людей, добычей его был скот — здешние тощие ушастые козы и неосторожные птицы. Запряженный в повозку мул выбивался из сил, и Гаер, недолго думая, уперся в задок вместе с белобородым рыбаком.

Иллу он сказал:

— Отойди, куколка, испачкаешься.

Иллу вскинулся — слова арматора вытянули поперек хребта, точно соленый прут.

Он молча снял верхнее облачение и, встав рядом с арматором, вжался плечом в темное дерево… Арматор оскалил зубы и подмигнул одобрительно.

И скоро они продолжали путь, уставшие и грязные — до первого голубого озера — но очень довольные.

Умываясь в лазоревой воде, арматор фыркал, как шафранный тигр. Его спину, руки, шею и часть груди покрывали цветные рисунки. На родном Хоме Иллу татуировки краской считались уделом бедняков, жалким подражанием Дворцам, с их традициями украшать кожу драгоценностями. Иллу не спрашивали, хочет ли он носить на себе — в себе — золото и изумруды.

У бедняков хотя бы был выбор.

У Иллу он появился, по иронии Лута — в плену.

Гаер, определенно, разбудил в нем что-то, доселе мирно дремавшее в сени цветущих розовых деревьев. Что-то дикое и темное, но оно, будто пламя, очистило его взор и его кровь. Иллу словно впервые за свою жизнь — жил по-настоящему. Настоящим.

У городских ворот их встретили. Эдельвейс, благородный муж с печатью вечной усталости на челе, и суровая воительница Неру, искусная в битвах. Они приветствовали друг друга, но пошли поодаль, привыкшие к своему делу и хозяину охранители.

Не передать словами, сколь горд был Иллу доверием ближнего круга арматора! Его было сложно заслужить, но Иллу чувствовал, что ему это по силам: так, Эдельвейс с Неру вверили ему попечение господина в селении добытчиков соли.

Иллу справился. Как приближенный, он старался перенимать привычки старших товарищей. Конечно, ему было не тягаться в искусстве охраны с опытными стражами, но Иллу прилагал все усилия.

Например, он уже знал, что Гаеру не нравилось, когда его зажимали со всех сторон и особенно — если заходили со спины. Знал, что Гаер лучше владеет левой рукой, но биться умеет с обеих. Что не гнушается использовать неблагородные приемы в битве — ударить в пах, бросить в лицо песок, ошеломить резким криком…

И при этом вполне спокойно признавал себя “рубакой не из первейших”.

— Тот же Волоха, куколка, меня на саблях размотает, а если с Дятлом прижмут, могут и до смерти ушатать, — говорил Гаер после учебного боя с помощником.

Иллу, отдышавшись, пробовал возразить — мол, вы, господин, трижды сильный и дерзкий боец, подобный льву…

— Ох, Иллу, надо трезво оценивать свои шансы. Против Лина я не пойду, против Волохи не выстою, а вот с Ледоколом или тем же Дятлом вполне могу зарубиться. Как говорил один мой знакомый заяц, у всех свои недостатки…

Иллу тогда больше удивило, с какой легкостью арматор признал себя слабее в мечах. Чтобы подобное изрек гордый Форуг! Да скорее небо упадет…

Бедно и неприметно одетый человек бросился на них, выбрав местом нападения тесную улочку старого квартала.

— Смерть узурпатору!

Иллу не успел даже испугаться — Гаер перехватил руку нападавшего. Сжал так, что кость хрустнула, а кинжал выпал — пальцы арматора сомкнулись на рукояти.

— Смерть узурпатору?! — Повторил Гаер возмущенно, прижимая лезвие к кадыку незадачливого убийцы. — Серьезно?! Ну ты, идиотина! Диктатор и тиран, ладно, приемлемо, но узурпатор?! В словарь бы хоть заглянул, придурок.

Он толкнул его прочь, прямо в объятия подоспевшей охране.

Иллу, растерявшись, успел-таки обнажить яту.

Гаер не оставил это без внимания.

— На будущее, Иллу: не вздумай заслонять меня собой, ясно? Ты не охранник, толку от тебя не будет, а вот мне помешаешь ножик там выхватить или пукалку.

Иллу сглотнул, но произнес, стараясь, чтобы голос не дрогнул:

— Мой великолепный и блистательный господин, ваша жизнь — моя жизнь, и я не могу обещать, что не стану защищаться, коли случится новое нападение.

Гаер шумно вздохнул. Но — ничего не ответил.

***

Давно они не собирались такой компанией. Не с целью кому-то навалять или от кого-то огрести, а просто так — посидеть, выпить-поговорить.

Ледокол так вообще в последний раз был в Башне еще когда водился с шайкой Волохи. К счастью, банда Еремии была представлена всего двумя членами: собственно капитаном и старпомом.

Дятел с Ледоколом косились друг на друга, но помалкивали. Все же, за спинами обоих было Аркское поле. Общая война сближала не хуже общей любви.

Наверняка в Башню Михаил отправился, подавшись на уговоры Лина. Он ему потакал страшно. Кроме того, Ледокол, вероятно, отлично понимал: войдя в семью, он волей-неволей заделается родственником Гаера, а с Гаером, как со зловредной тещей, лучше было ладить и мостить мосты заранее.

Гаер, со своей стороны, не мог не признать: мирное житье пошло Лину на пользу. Братец успокоился; перестал нервно грызть пальцы; вытянулся, сохранив изящество сложения. Из лягастого стригунка он превращался в красивого юношу. Даже речь его сделалась богаче и размереннее, правда, порывистости в движениях не убавилось.

Чувство цвета его не покидало; световая партитура была столь прекрасна, что некоторые картины забирали для галерей и частных коллекций.

Видимо, благодарить за подобные перемены следовало Ледокола. Мужик каким-то образом управлялся с этим роскошным воздушным змеем, который мог и плечи вырвать, и удушить…

Гаер решил, что непременно поблагодарит: позже. А может, обойдется, но придарит что полезное в хозяйстве. Лин трещал, что они планируют строить рыбий садок. Или курятник?...

Пока размышлял, в гостиной пошла движуха. Ивановы в два голоса уговорили Иллу на деле показать, что есть танцы с оружием на Хоме Шафрана.

Гаер был уверен, что насчет танцев с саблями Иллу тогда погорячился. Он видел, как отплясывали некоторых из Ивановых, но те пляски были быстры, ритмичны, и представить на месте гикающего молодца с шашкой того же Иллу, плавного и томного, в драгоценностях и шелке, было невозможно.

Оказалось, однако, что Иллу не ошибался.

Просто танцы с оружием на Хоме Шафрана были другими.

Лин попытался остановить приятеля.

— Но Иллу, ты уверен?... Никто не может тебя принуждать, — он воинственно поглядел на скалящегося Дятла.

— Не волнуйся, о милый мальчик, — мягко улыбнулся Иллу. — Все в порядке.

Гаер не был уверен в этом, однако не видел страха или сомнения в глазах помощника. Напротив. Иллу был настроен весьма решительно.

Он с благодарностью принял из рук подоспевшего Эдельвейса яту, обнажил клинок.

Волоха с Дятлом весело переглянулись, Михаил едва заметно хмурился, наблюдая беспокойство Лина.

Иллу вышел на середину комнату. На этот раз местом дружеской встречи стала музыкальная шкатулка, гостиная, прозванная так за свойство укрывающих стены и потолок материалов.

В основе их была чешуя коренных обитателей Хома Пернатого Змея. Непроходимые воздушные леса! О, Гаер хорошо помнил их, шрамами на ляжке.

Деревья росли там не как полагается, а как придется: лезли друг на друга, впивались в тела собратьев жалами корней, тянули соки, сами тянулись — вверх. Так, чтобы войти в лес, следовало зачалить веллер к самым маковкам, и уже оттуда брести, с опаской ставя ноги на ветки, и корни, и стволы, стараясь угадать опасность прежде, чем она угадает тебя.

Вода здесь не лежала плоско, а бежала водопадами, сплетаясь звенящими дождевыми цепями Хома Омо. Земля была так далеко, что ее не помнили молодые.

Здешние обитатели-люди вили гнезда, что птицы, и не были расположены к чужакам. Немногим удавалось наладить с ними торговлю. Башня оказалась в числе везунчиков.

Возможно, дело было в приязни дочери вождя к Гаеру. Красавица с темной золотистой кожей и длинными бирюзовыми глазами, в короне из перьев и цветов, в повязке на бедрах, больше походящей на пояс, чем на юбку… В горле ее, за рядом белых клыков, жил симбионт, похожий на розовый лишайник — так местные могли спокойно пить воду и не бояться ядов.

При первой встрече красавица с именем, похожим на птичью трель, хотела съесть Гаера. Арматор этому воспротивился, и они как-то быстро перешли от борьбы к поиску общего языка.

…В обмен на лекарства и чушь вроде зеркал — местные использовали их для ограждения от здешних хищников — торговцы получали низки плотной чешуи.

Чешуя, с ноготь, была переливчата, прилипчива, как простой мотив, и являла собой чудной инструмент охоты. Носящих ее существ Гаер не видел, но, говорили ему, се звери-лианы имели облик, неугодный глазу.

Точно губка-стеклянка, чешуя вбирала в себя испарения тел человеческих, передавала носителю, а лианы отвечали яркими видениями, опутывающими сознание путников, облепляющими, точно влажная одежда тело.

Люди других Хомов научились использовать чешую в мирных целях. Например, для развлечений: редко какой танцевальный зал обходился без стен, выкрашенных краской с примесью мерцающей кожи лиан.

Стены ловили, и отражали многократно ликование людей. С той же целью краской покрывали шпалеры домов Хома Бархата… Чтобы усилить обаяние, чешую научились растирать в мерцающую пыльцу и наносить на лицо: особенно эта нехитрая затея полюбилась молодняку.

В гостиной, конечно, подобного не устраивали. Но материал оказался неожиданно чувствителен к песням — а какие шанти без песен? Он откликался голосам, и в ответ рождал не только образы, но даже мелодии. Так, для русого он творил лесные колючие сумерки, белый блеск звезд и темный — реки, шум ветра в кронах и треск костра, перекличку ночных птиц…

Гаеру стало любопытно, как он поддержит Иллу.

Иллу положил клинок на предплечья, застыл, будто прислушиваясь к себе. И начал двигаться.

Помещение наполнил вкрадчивый, сухой шелест песка, арфа барханов, медное бряцанье, глухие удары ладоней в барабаны, бронзовый всплеск кимвал… Иллу качнулся, легко изогнулся, почти коснувшись затылком пола.

Дятел одобрительно крякнул.

Иллу также стремительно выпрямился. Вскинул клинок — сверкающая полоса оказалась в воздухе — обернулся, ловя яту одной рукой за рукоять, продолжая танец.

Гаер прежде не видел, чтобы с оружием танцевали так. Это не был темный танец Третьих, который ломал глаза и кости, не была лихая пляска воинов или разнузданные подскоки взвизгивающих девиц Хома Бархата.

Иллу двигался, как песчаная эфа, перетекал из позы в позу, и клинок, точно потеряв свою форму, лился, сверкал вокруг него лентой. Тонкая ткань одежд подчеркивала движения, вспыхивая нитями вышивки, собранные в высокий хвост волосы сияли точно полированная медь. Это было красиво и завораживало, и тянуло…

И это было сложно — кому как не им, привычным к оружию и сражениям, знать.

Иллу ни разу не дал яте коснуться пола — отправлял в полет и ловил, порой у последней точки падения, стремительно ныряя, казалось, под само острие. Лезвие никло к коже рук, плеч и живота, едва скрытых тонкими тканями, прижималось, как ревнивый любовник — и Иллу отвечал на касания нежно и страстно.

Кажется, Лин первым заметил истомный подтекст танца, и смущенно потер щеки, взглядывая на Плотникова.

Волоха смотрел с веселым, жадным интересом, чуть подавшись вперед. Зеленые глаза горели кошачьим азартом.

Цыган, напротив, откинулся, весь ушел в тень, вытянул руки по спинке дивана; лицо его сделалось белым, а губы и глаза — совсем темными.

Гаер отметил это едва, заставив себя оторваться от созерцания. Только когда музыка стихла, точно заволоченная, задушенная струящимся шелком песков, он моргнул сухими глазами, выпрямился.

В общей тишине Дятел протяжно свистнул, ударил себя по бедру.

Иллу вздрогнул, улыбнулся чуть нервно, прижал руки к сердцу, склонился в изящном поклоне. Выпрямился.

— Вам понравился танец, мой блистательный господин арматор?

— О, я вполне удовлетворен, спасибо за труды, — пробормотал Гаер.

Личный помощник вновь поклонился, передал яту Эдельвейсу. Манкурту единственному удалось сохранить невозмутимость. Ну, и Михаилу, наверное. Вот что значит — примерные семьянины.

***

Иллу так легко влился в команду, что Гаер только диву давался. С ним оказалось на удивление легко поладить. Он обладал воистину гипнотическим свойством нравиться.

Харизмой.

Неудивительно, как Гаер скоро привык к тому, что теперь в поездках его сопровождали не только нудный Эдельвейс, молчаливая Неру и верные манкурты, но и Иллу — в своих струящихся одеждах, пахнущий жасмином и персиком, с убранными в сложный хвост мерцающими волосами, с неизменной мягкой улыбкой на устах и в глазах.

Выделялся он среди свитских, как шафранная роза в ножевой портупее.

Даже пока безымянную яту Иллу носил, точно украшение или музыкальный инструмент — с простым, привычным изяществом опытного воина.

Но опытным он не был, и первый его бой, по воле Лута, состоялся, когда никто того не ждал.

***

Никто не мог чувствовать себя в безопасности, находясь в открытом Луте. А своих избранников он испытывал с особой страстью.

Гаер не любил ходить далеко на чужих корабеллах, но тут сложилось так, что его красотки были заняты. Пришлось брать чужачку из Прайда, однажды уведенного Глашатаем.

Ее звали Тали, она была стройна, крепка и изящна, успела показать себя в Отражение, но капризничала под седлом, и Гаер до сих пор не мог отыскать ей капитана по сердцу.

И вот — случилось так, что засада молотом обрушилась на них.

— Съездили в гости, — прошипел Гаер, выхватывая Двухвостку.

Вдоха коснулся знакомый аромат жасмина и персика.

Обернулся и увидел подле себя Иллу — в боевой позиции, с ятой наизготовку.

— Что ты здесь делаешь?!

— Я должен быть рядом с вами, господин!

— Арматор, балда! — прорычал Гаер.

— Господин арматор!

Господин арматор желал бы ответить, что Иллу следовало сидеть у себя под палубой, но противник перешел в наступление и момент был упущен.

Гаер вынужден был признать, что Иллу показал себя отчаянным воином. Не самым умелым, но отважным. Видимо, сыграла огненная, темная кровь его предков, гортанных завоевателей, коронованных звездами.

Волоха его хорошо выучил. Иллу даже внешне изменился: бедра стали уже, плечи — шире.

А легкие просторные одежды прекрасно маскировали движения, вводя в заблуждение противника, и, хоть скоро оказались порезаны буквально в лоскуты, от серьезных ранений хозяина берегли.

Гаера прикрывали верные манкурты, рядом рубились Эдельвейс и Неру, но Иллу — Иллу сражался буквально спина к спине. Это было невероятно странно. Гаер не привык делить бой на двоих.

Капитан уронил корабеллу на две страты вниз, и не совсем удачно — корабелла напоролась брюхом на какое-то Лутово образование, завалилась на бок, смешивая своих и чужих.

Иллу отнесло куда-то, Гаеру некогда было оглядываться, на него самого рухнул противник.

Над самым ухом шмальнули, так, что у арматора зазвенело в голове. Он выпрямился, свалил эфесом в зубы какого-то ушлепка, развернулся, всаживая нож в бедро подлетевшего сзади противника, ему же закатал с локтя в горло…

Корабеллу развернуло вновь, и их прокрутило, как фишки в барабане.

Гаер спиной упал на кого-то, по счастью — своего.

Терять преимущество не стал, влепил ногами в грудак молодца с револьвером. Пуля ушла вбок, срезав кому-то скальп.

Гаер упал, перекатился среди мешанины ног, вскочил и буквально лбом уперся в револьверное дуло. В следующий миг очередная судорога Тали заставила противника пошатнуться, теряя преимущество, и Гаер, прыгнув, с маху отсек ему голову.

Кто-то двинул ему в челюсть — так, что голова мотнулась, смешался верх-низ, а зубы стесали кожу с костяшек. Гаер откинулся на борт, и это спасло его — над головой свистнуло, проламывая череп противнику.

Гаеру достались мозги без горошка.

Нападавшие попятились.

— Не дать уйти! — рявкнул Гаер, сплюнул кровь пополам с кожей — Захватить живьем!

— Иллу! Иллу!

В диком месиве вязли ноги. Гаер спотыкался о тела. Корабелла тяжело ворочалась, вбирая в себя кровь и внутренности. Арматор крутился, силясь выхватить глазами личного помощника.

Куда завалился?! Велел же сидеть внизу, что его понесло?!

— Иллу!

— Арматор!...

Бледный Эдельвейс махнул рукой, и Гаер поспешил на зов.

Иллу обнаружился у самого борта. Сидел подле открытого люка, запястье его прочно обвивал мокрый темляк. Глаза Иллу были широко открыты и недвижны.

У Гаера сдавило сердце; резануло под ребрами.

— Живой, — сказал Эд, быстро пощупав пульс, — просто в шоке.

Арматор выдохнул. Потер середку, кашлянул.

— Тащи его в мою каюту. Дай воды там… Или по щам, чтобы очухался. Я скоро спущусь.

Эдельвейс помог Иллу подняться, что-то говоря, повел к нижней палубе. Гаер отвернулся.

Яростно выругался, так, что манкурты обернулись встревоженно.

Гаер не привык бояться. Ему казалось, он отболел страхом, пережил его, и чувство это инволюционировало за ненадобностью. Лин был присмотрен, а за себя аматор точно никогда не трясся.

Тали прочухалась довольно скоро. Надо же, кто бы мог ожидать от этой изящной красотки такой страсти к сырому мясу.

Дальше корабелла пошла легче и быстрее. Гаер, убедившись, что пленников содержат надлежащим образом, а команда при деле, спустился к себе. Ему еще предстояло выпытать у этих дуболомов, кто навел, кто заплатил, кто знал, что Тали — скорее прогулочная, нежели боевая корабелла… Все сразу или хотя бы эскизы-наброски для дальнейшей работы.

Личный помощник вскочил ему навстречу. Успел умыться и даже причесаться кое-как. Переодеться, Иллу, однако, было не во что: лоскутья висели, как старая кожа.

Ну, мельком подумал Гаер, так оно и есть: первая линька, в крови и сукровице.

Встал, упер руки в боки. Навис знаком вопроса.

Иллу опустил голову, заговорил глухо.

— Я приношу свои извинения, мой блистательный господин, что доставил вам столько хлопот…

— Но? — услышал Гаер.

— Но нимало в своем решении не раскаиваюсь, — Иллу вздернул подбородок, расправил плечи, сжал кулаки. — Случись подобное вновь, я вновь встану рядом с вами плечом к плечу. Я не слабая женщина, не немощный старик, не малый ребенок. Вы вольны запереть меня, но я не изменю своим намерениям сражаться рядом с вами. Вы…

Гаер улыбнулся.

— Принято, — сказал просто.

***

Вот уж не он придумал, что первую смерть, как и первую любовь, каждый переживает в одиночестве.

Он не знал первой любви, не помнил, когда впервые отнял жизнь.

Но он знал, что Иллу едва ли прежде случалось убивать.

Постучался. Прислуга по молчаливому сговору называла комнату личного помощника “покоями”; видимо, так на них влияла обстановка. Иллу декорировал выделенное ему помещение по своему вкусу.

Открыли не сразу.

— Господин?

Гаер закатил глаза.

— Арматор, Гаер, — торопливо исправился Иллу, старательно не глядя на Хозяина Башни.

Нос у него опух, а веки были тяжелыми, наплаканными. Гаер, вздохнув, показал бутылку в коконе виноградной лозы.

— Можно? Я не с пустыми руками.

— Разумеется. Это ваш дом.

— Дом, может, и мой, а вот комната — твоя.

Эр Су поднял голову навстречу гостю, зевнул, показав клыки, дружелюбно метнул хвостами и вновь улегся. Бока лиграна мерцали в полутьме едва ли не ярче декоративного пышного пламени в камине, а уж тепла от зверя точно было поболее.

Арматор прежде не бывал в гостях у личного помощника, поэтому, вручив бутылку, оглядывался с нескрываемым любопытством.

Иллу, наверное, воссоздал свои домашние покои: высокие потолки, мягкие ковры с густым ворсом и пестрым узором, курительницы, мозаичная тень вечернего солнца, низкие столики, множество подушек и цветов. Коллекция оленят занимала особое место на полках сандалового дерева. Пахло неожиданно тонко: Гаер был готов к тяжелым испарениям благовоний, но аромат скорее напоминал о прогулке в вечернем саду после бурного летнего ливня…

Иллу быстро собрал на стол; разлил вино по бокалам синего стекла, в богатой оплетке серебра и камней. Гаер сел, удачно попав задницей на подушку.

Иллу нервно забрал свой бокал, обхватил двумя руками, вздыхая глубоко, точно расстроенный ребенок.

— За тебя, Иллу.

Они выпили. Вино было терпким и сладким.

Гаер помолчал, глядя на вьющийся огонь в камине.

— Почему ты не убил меня, когда был шанс?

Иллу вздрогнул, выронил бокал — Гаер успел поймать его у самого ковра.

— О, Лут… Вы…

— Я, я. Я не Князь Марципанового Теремка, я знаю, как это делается. Подослать симпатичного паренька, подобраться ближе и опа… Это мне понятно. Но мне непонятно, почему нет, Иллу? Почему ты решил не убивать меня?

Иллу закрыл лицо руками.

Тонкие пальцы дрожали.

Гаер ждал.

— Что же, — выдохнул Иллу. Отнял руки, выпрямил спину. — Меня и вправду склоняли к тому, чтобы убить вас. Меня отправили к вам… Как ядовитое угощение. Они не сомневались, что вы захотите прикусить, снять пробу… Пусть не сразу, но потом…

— Тебя этому учили, — понятливо кивнул Гаер.

Иллу безучастно склонил голову, обхватил себя за локти, глядя в огонь.

— Меня этому учили, — повторил эхом. — Я понял, что вам нужно, в ком вы нуждаетесь, чего желаете… Но я… Я не смог. Наверное, нужно было бить сразу, прежде чем я узнал вас. Мне говорили, вы убийца, вы тиран… Мне твердили — вы деспот, вы жестоки и своевольны. Мне шептали — вы непредсказуемы, точно ветер…

— Ну и где же они ошиблись?!

Иллу, кажется, его не услышал. Он бледнел с каждым словом, но продолжал говорить.

— Я рос во Дворце Цветов, где процветала клевета и взяточничество, где братья убивали братьев, а отцы продавали дочерей… Я не претендовал на власть, и меня растили лишь с одной целью — пристроить нужным людям как выгодную партию. И вы… Я видел, как вы говорите со слугами, как вы обходитесь с бойцами, с друзьями… Я говорил с ними, и они вас любят. Это правда, что вы жестоки. И правда, что непредсказуемы. Но еще вы… Храбры и милосердны. Вы ласковы с братом, в вас нет лютости, желания поглумиться над слабым, унизить или растоптать… Вы справедливы, по-своему.

Он замолчал, будто собственные слова его расстроили.

— К тому же, — вдруг криво усмехнулся он, — едва ли у меня бы получилось убить вас, правда? Я видел, как вы сражаетесь.

— Но отравить или ударить со спины?

— Я бы не стал.

— Ты упустил свой предпоследний шанс в битве на корабелле.

— Предпоследний?

— Я принес вино. Мог бы и яда сыпануть, пока я башкой вертел, — проворчал Гаер.

Иллу покачал головой. Тихо проговорил:

— Я не хочу вас убивать, Гаер. Но почему вы не убили меня, если подозревали опасность?

— Потому что однажды я уже едва не сломал красивое, и удовольствия от этого не получил. Плавали, знаем. К тому же люблю проявлять внезапность.

— Ломать что-то красивое — не удовольствие. А вы…— Иллу запнулся, но справился с собой. — Простите мою дерзость, вы точно шафранный тигр, у моего народа убить подобного — большое преступление, за него полагается плаха...

Арматор приосанился, почесал подбородок, разглядывая помощника.

— Ха. Обычно меня сравнивают с рыжей собакой, спасибо, Иллу. Не буду скрывать, ты мне нравишься. Я сентиментален, как всякий тиран. Через тебя могут пытаться достать меня, влиять на меня. Ты сам это понимаешь. И я предлагаю тебе уйти. Дам корабеллу, надежную охрану, будешь жить-поживать на тихом Хоме, растить садик и своего Эр Су, средствами не обижу… Или…

— Нет.

— Ты не дослушал.

— Нет, мой гос… арматор, Гаер. Я вас не оставлю. Позвольте мне быть рядом и служить вам своей жизнью.

Гаер вздохнул. Не то чтобы он не знал, чем все кончится и к чему все валится.

У Лута было изощренное чувство юмора.

Поэтому он блеснул зубами и сказал единственное правильное в данной ситуации:

— Принято. Наливай.