Иллюзия блага

Больше серых ровных стен кабинета Роа ненавидел только одно: стерильные лица «идлов». Их визиты были предсказуемы, как цикл Ядра. Они входили, стараясь не коснуться косяка, садились с отмеренной степенью почтительности, и начинался ритуал — жалоба, донос, беспокойство о «благе общества».

Роа Авис наблюдал. Он уже не слушал слова — он слушал тело. Затаенное дыхание, когда они лгали. Слишком частое моргание, выдающее страх. Сглатывание слюны в паузах, будто они пытались протолкнуть вниз неправильную мысль. Испарина на идеально гладком лбу, ищущий взгляд, цепляющийся за любую деталь в минималистичном убранстве — за герб Департамента Социальной Гармонии на стене, за мерцающий терминал, за его собственные, не «идеальные» руки, сложенные на столе. Они трепетали перед символикой ДСГ, но в их трепете не было животного ужаса «натов». Был холодный расчет — как бы не навредить собственному Индексу Социальной Продуктивности.

И в этот раз его посетительница, гражданка Елена Дарвол, была ходячим пособием по такой расчетливости. Статная, в костюме глубокого синего цвета, отделанном мелким, как паутина, кружевом. Держалась безупречно. Но Роа видел напряжение — оно выдавалось тонкими, почти невидимыми трещинами. Ее губы, сжимавшиеся в микроскопическую белую линию в момент его вопросов. Легкое, но резкое движение переносицы, будто она вдыхала не воздух, а запах угрозы. Она бы предпочла быть где угодно, только не здесь, в его кабинете, но долг «идеальной» гражданки был сильнее.

— Так вы утверждаете, что соседский мальчик систематически устраивает травлю детей из семей… сбоев? — Роа нарочно вставил грубое сленговое слово, уставившись на женщину. Ему было важно вскрыть подлинную реакцию, снять верхний лакированный слой.

Дарвол лишь удивленно дернула бровью — идеально отточенный жест легкого презрения к вульгарности.

— Из семей спонтанных, агент Авис, — поправила она, и в ее голосе прозвенел хрустальный холодок.

Роа давно не слышал как натов называют «спонтанными». От этого слова веяло напускной зрелостью взглядов на общество. Им, как чистым пластырем, пытались закрыть грязную рваную рану. Но пытались неосознанно. Будто «спонтанный» звучало уважительнее, чем «натурал» или в сокращении «нат».

«Равнодушна. Соблюдает границы приличия. Сочувствия к пострадавшим — ноль. Мотив — не справедливость, а чистка репутации квартала» — мысль Роа, острая и циничная, тут же превратилась в лаконичную заметку в электронном блокноте.

— Я понимаю, что мальчишеская ругань ДСГ мало интересна, но я бы не пришла просто так, если бы не… — её дыхание на мгновение сбилось, — та драка. Не знаю, что именно произошло, но мальчик-нат сильно повредил руку.

— Вы свидетель драки?

— Не совсем, агент. Вчера я проходила через гидропонную аллею между кварталами. Слышала мальчишеские голоса — Мэтта и Элиаса. Они явно спорили о чем-то. Потом произошла возня. А вечером увидела Элиаса с бандажом на руке. Попыталась расспросить, но он очень скромный мальчик, ничего толком не сказал. Но его мать — Кассандра, оказалась довольно словоохотливой. И сразу поделилась своей версией о том, что Мэтт Векшин виновен в травме Элиаса. С её стороны это очень смелое заявление. Но, надеюсь, вы не сочтете меня чрезвычайно тревожной, если скажу, что есть что-то в этом Мэтте такое… — она поправила кружевной воротник, хотя он лежал идеально, — данный инцидент недопустим в нашем обществе, агент. Тем более, мы говорим о подрастающем поколении.

— Что же, гражданка Дарвол, я вас понял, — он отчеканил, намеренно ускоряя темп, давая ей понять, что аудиенция окончена. — Сегодня же займусь вашим обращением. Благодарю за бдительность и доверие к Департаменту Социальной Гармонии. Сохранение основ — наша общая задача.

Он произнес эту дежурную фразу на одном дыхании, машинально кивнул в сторону двери. Женщина замерла на долю секунды — видимо, ожидала более долгой, мучительной процедуры. Затем ее взгляд ослабил хватку, и она, едва заметно вздохнув с облегчением, поднялась, чтобы уйти. Ее каблуки тихо, но четко отстучали по полимерному полу, пока она не скрылась за дверью.

Тишина, наступившая после ее ухода, была густой и горьковатой. Роа откинулся в кресле, почувствовав знакомую тяжесть в висках — смесь профессиональной ясности и глухого раздражения. Он проверил календарь — новых встреч не было. Дежурный на линии подтвердил: приемная пуста.

На экране терминала мигал адрес: сектор 7-Гамма, дом Векшиных. Роа сверил его с навигационной картой, его взгляд скользнул к голографическим часам на стене. Синий цифровой циферблат показывал время, приближающееся к обеду.

«Если сразу спуститься с автострады на уровень ниже, застану их дома, в их естественной, отрепетированной среде обитания. Идеально», — промелькнула мысль.

Встав из-за стола, он накинул плащ. Форма ДСГ лежала на нем тяжело, но привычно. Это был не доспех, а инструмент, а иногда и кандалы. Предстоящий визит был рутиной, сотой по счету за месяц. Но где-то в глубине, на уровне того самого «сбоя», которого он не демонстрировал окружению, кроме моментов предъявления удостоверения с отметкой о происхождении, шевельнулось смутное предчувствие. Оно не имело формы, это было просто ощущение, как легкое изменение давления перед сменой погодного цикла в Меридиане. Жалоба на мальчика… «Идеальные», доносящие друг на друга… Все это было слишком мелко, слишком банально для его опыта. Но под банальностью могло скрываться что-то настоящее.

Роа погасил свет в кабинете и вышел в коридор, направляясь к лифту на подземный гараж. Мысли уже опережали его, выстраивая первую линию вопросов, оценивая возможные реакции. Он шел на разведку в сердце одного из бесчисленных «идеальных» муравейников.

Дверь лифта на подземном этаже сомкнулась за Роа с тихим шелестом. И сразу же его обволокло другим воздухом — искусственным, но живым. Здесь он был тяжелее, пахнул озоном от контактных рельсов, сладковатой пылью рециркуляции и едким духом дезинфектанта, которым поливали платформы.

Он сел в припаркованный аэрокар, серую, невзрачную «Пчелу» служебного парка, и дал команду навигатору. Машина, жужжа, всплыла в транспортный поток, вынырнув из утробы депопартаментского блока в открытое пространство межсекторного атриума.

Око — гигантские световые панели обрамляющие «дневную» сторону Ядра — разливало ровный свет, не знающий ни рассвета, ни зенита, ни заката. Высота атриума захватывала дух — он пронизывал десятки жилых и рабочих уровней, и где-то далеко вверху, в дымке, угадывались следующие своды, опутывающие искусственные «небеса» внутренней оболочки Сферы — искуственной планеты с благозвучным именем Тэллая. Это был масштаб, призванный подавлять. И он подавлял.

По вертикальным эстакадам, словно кровяные тельца в артериях гиганта, неслись потоки аэромобилей. Пешеходные мосты и галереи, оплетавшие пространство паутиной, кишели людьми. Роа, даже не всматриваясь, автоматически считывал социальную карту. Внизу, на открытых площадках и в недорогих кафе — пестрая, шумная масса натов. Их одежда была проще, движения резче, смех громче. Выше, на застекленных, приватных балконах и в скоростных лифтах, ведущих к верхним уровням, скользили бесшумные силуэты идлов — лучших из лучших, созданных в угоду системы, удобных, продуктивных и максимально полезных. Их движения были плавными, экономичными, а свет панелей отражался от безупречных тканей их одежд.

Аэрокар Роа нырнул в один из спусковых тоннелей — переход в жилой сектор 7-Гамма. Давление в ушах слегка изменилось. Искусственное «небо» атриума сменилось низким, сводчатым потолком утилитарной магистрали. Свет здесь был тусклее, голубовато-холодным, экономичным. На стенах мелькали голографические слоганы: «Твой труд питает Исход!», «Дисциплина — гарантия стабильности Тэллаи». Лица прохожих здесь были более уставшими, более закрытыми.

Наконец, «Пчела» свернула в тихий боковой тоннель, который вывел ее в жилой кластер. Здесь царила иная архитектура не подавляющая грандиозностью, а давящая упорядоченностью. Ровные квадраты жилых блоков, окрашенные в сдержанные серые и бежевые тона, образовывали геометрически точные дворы-колодцы. Зелень — лишь редкие полосы стойкого лишайника да те самые гидропонные аллеи Пояса Первого Урожая, видневшиеся в просвете между корпусами. Воздух здесь пах уже не озоном, а статикой, слабым запахом переработанной воды и едва уловимым человеческого быта, который не могла выветрить даже мощная вентиляция.

Роа припарковал аэрокар в нише, не скрывая его полностью. Пусть видят метку ДСГ. Он вышел, и тишина кластера обрушилась на него — не природная, а звенящая, состоящая из далекого гула инфраструктуры, шипения фильтров и собственных шагов, гулко отдающихся от полированных стен. Средний класс идлов жил по расписанию, видимо, сейчас все жители квартала были заняты приготовлениями к обеду.

Он посмотрел вверх. Здесь, в глубине кластера, искусственное небо было лишь частично видно — многоуровневые балконы, лестницы, трубы терялись где-то высоко в дымке отработанной влаги. В одном из блоков с чуть лучшей отделкой и чуть более широкими окнами, находилась его цель — аппартаменты Векшиных.

Он тронулся в путь, его тень, отбрасываемая дневным светом плафонов, ломалась на ровных стенах. Он шел по миру, который был создан, чтобы быть идеальным. Но для Роа Ависа, видевшего его изнанку, этот мир был огромным, безупречным на вид, но уже давно ржавеющим механизмом.

Дверь открылась бесшумно, впустив Роа в другое пространство. Не в мир роскоши, о которой грезят наты в своих бараках, а в мир холодной, выверенной до молекулы эффективности.

— Агент Авис, Департамент Социальной Гармонии. Для беседы по делу о поведении Мэтта Векшина, — произнес он, и слова его, такие тяжелые в коридорах Департамента, здесь, в этой прихожей с воздухом, похожим на лабораторный, прозвучали почти кощунственно.

Его встретила женщина — Ирина Векшина. Улыбка, отточенная на педагогических тренажерах, взгляд открытый, но непроницаемый, как стеклышко защитного визора.

— Добрый день, агент, проходите. Предполагаю, что ваш визит вызван обычной детской ссорой. — Ее голос был ровным, чуть сочувствующим, как у врача, констатирующего легкую простуду у пациента.

Она провела его в гостиную, похожую на шоурум музея Совершенной Жизни. Роа отметил про себя холодную симметрию: четкие линии мебели, сдержанная палитра из черного дерева, серебра и глубокого синего. Ничего лишнего. На полках сертификаты об оптимизации и профессиональные награды, разложенные с музейной точностью. И ни одного семейного фото. Это была не гостиная, а витрина социального продукта под названием «Семья Векшиных». Роа, следуя за хозяйкой, почти физически ощущал гнетущую тишину. Гул вентиляции был настолько низким и ровным, что сливался с восприятием, становясь фоном небытия. Этот дом не жил. Он функционировал. Но когда взгляд проскользил по коллекции застывших в стекле бабочек в одной из настенных витрин, его слух, отточенный годами в шумных кварталах и на допросах, уловил другой звук.

Негромкий, сухой, бескомпромиссный.

Тик-так. Тик-так. Тик-так.

Звук был настолько четким, что казалось, он разрезает стерильный воздух на идеально равные отрезки. Взгляд Роа автоматически потянулся к источнику.

На каминной полке, среди прочих безупречных объектов — хромированной статуэтки, символизирующей «Прогресс общества», и двух книг в переплетах цвета слоновой кости, — стояли часы. Не голограмма с бесшумным цифровым циферблатом, а настоящие, механические. Корпус из черного полированного дерева, лаконичные серебряные стрелки и цифры, стеклянный колпак. Они выглядели как музейный экспонат, тщательно отобранный и помещенный сюда не для измерения времени (его и так показывали каждый терминал и интерактивные стены), а для демонстрации чего-то иного.

Хозяин жилища вошел бесшумно. Его рукопожатие было сухим, сильным, продолжительность — ровно три секунды. Улыбка — копия улыбки жены.

— Дариус Векшин. Сожалею, что ваш ресурс тратится на такие пустяки, агент, — сказал он. Голос был спокоен, вежлив, но в его глубине чувствовалась сталь. — На Мэтта поступила жалоба, если я не ошибаюсь? Наши соседи известны своей… чрезмерной бдительностью в вопросах репутации квартала.

Доставая мини-терминал, Роа Авис дежурно ответил:

— Совершенно верно. Формальность, гражданин Векшин. Стандартная проверка Индекса Социальной Продуктивности несовершеннолетнего при поступлении жалоб от третьих лиц. Мне нужно задать несколько вопросов вашему сыну. Где он?

— Он в своей комнате, — слегка напрягшись произнесла супруга, сохранив улыбку, — готовится к контрольной по био-оптимизации. Я понимаю, процедура есть процедура, агент Авис, но уверяю вас, Мэтт — ребенок с безупречным ИСП. Это просто детская… разность потенциалов с тем мальчиком. Элиасом.

От глаз Роа не скрылось, как дрогнула гладкая кожа на шее женщины. Он мог списать показательную вежливость Векшиных как защитную реакцию на его появление — никому не нравится, когда в его дом внезапно приходит агент ДСГ с запросом оценить Индекс Социальной Продуктивности. Упоминания о «соцпроде» блюстителями общественной гармонии обычно означали не самое приятное. Но сейчас слова Ирины были не просто результатом защитного механизма. Они были отрепетированы. «Разность потенциалов» — техничный, обезличенный термин для конфликта.

Дариус, жестом приглашая Роа сесть, переключил внимание на себя:

— Мой сын понимает ценность социальной гармонии. Его действия, возможно, были… избыточно рьяной попыткой указать на отклонение от нормы. Натурал тот мальчик, да? — Он произнес это слово без презрения, с холодным аналитическим интересом. — Их поведенческие паттерны часто непредсказуемы. Мэтт, возможно, просто реагировал на хаос, который они несут.

Роа почувствовал, как в его сознании щелкнул переключатель. Это был не отец, оправдывающий сына. Это был инженер, объясняющий логику системы, которая дала сбой в расчетах.

— «Реагировал на хаос», — делая заметку в терминале, повторил Роа, — интересная формулировка. Вы как отец поощряете такие… превентивные реакции?

Взгляд Дариуса встретился с его взглядом. На миг сталь в его глазах обнажилась.

— Я поощряю осознанность и порядок. — Он обвел рукой комнату, его жест включил в себя и сертификаты, и холодную симметрию мебели, и ровное тиканье часов. — Всё в этом мире должно работать четко. Дисгармония — это признак поломки.

Повисла пауза. Роа позволил своему взгляду снова медленно скользнуть к часам, давая понять, что переводит разговор. Это был идеальный повод прощупать почву, оттолкнувшись от детали. Кивнув в сторону полки, тоном светского, но профессионального любопытства, Роа произнес:

— Прошу прощения за отступление от темы, гражданин Векшин. Но не могу не отметить… необычный для вашего дома предмет. Механические часы. Редкость в наш век. Семейная реликвия?

Дариус повернул голову к часам, и его взгляд на мгновение смягчился — не теплотой, а удовлетворением коллекционера, оценивающего лучший экземпляр.

— Наблюдательность, достойная агента ДСГ, — довольно выпалил Векшин, — нет, не реликвия. Осознанный выбор. Цифровые дисплеи… они лишь показывают результат. Абстракцию. Они тихие. Слишком тихие.

Он сделал небольшую паузу, давая Роа вновь услышать мерное тик-так.

— А здесь процесс. Материальный, осязаемый. Шестеренки, пружина, маятник. Каждое движение приводит к следующему с математической точностью. Неизбежно.

Роа решил сыграть в заинтересованного собеседника:

— Понимаю. Эстетика механизма. Но разве их ход не менее точен? Требует же корректировки?

Губы Дариуса растянулись в подобие улыбки, но глаза остались неподвижными, словно он смотрел на сложную схему:

— Требует. Именно в этом и есть суть. Я завожу их сам. Каждое утро. Сверяю с эталонным временем Ядра. И наблюдаю, — он снова повернулся к часам, его профиль на мгновение застыл, — по тиканью можно понять, насколько правильно они работают. Ровный, неизменный ритм — признак исправности. Малейший сбой, малейшая хрипота или изменение интервала…, — он обернулся к Роа, и его взгляд стал проницательным, почти изучающим, — …свидетельствует о внутренней неполадке, которая должна быть устранена. Иначе весь механизм теряет смысл.

В воздухе повисла тяжелая пауза. Слова о «сбое», «ритме» и «устранении неполадки», сказанные в контексте бездушного механизма, прозвучали в этой стерильной гостиной с пугающей многозначностью. Роа почувствовал, как по спине пробежал холодок. Дариус говорил о часах, но Роа слышал исповедь. Исповедь человека, который видит мир как механизм, а живых людей — как шестеренки, где «натуралы» — это те самые хрипящие, сбивающие ритм детали.

В этот момент Ирина, почувствовав сдвиг в атмосфере, поспешно вставила:

— Дариус, дорогой, не утомляй агента своими философиями. Мэтт, конечно, пройдет тест и дополнительный модуль по социальной адаптации. Я могу договориться с педагогом.

Но было уже поздно. Формальный повод визита — мальчишка Мэтт — растворился. Перед Роа сидел настоящий объект его интереса. Не сын, а отец. Человек, в чьих холодных глазах и ровном голосе, отмеряющем слова как тиканье часов, таилась та самая «внутренняя неполадка», которую система почему-то не спешила устранять. Напротив, она защищала ее блестящим фасадом идеальности.

Роа закрыл терминал.

— Благодарю за беседу, — его голос звучал всё также профессионально ровно, — и… за столь показательную демонстрацию семейных ценностей. Я учту это в своем отчете. Теперь, если можно, я все же побеседую с Мэттом. Отдельно.

Он уже знал, что разговор с мальчиком ничего не даст. Семья отрепетировала все до мелочей, предполагая, что интерес Департамента не за горами. Но этот визит уже достиг главной цели. Он увидел источник тиканья в самом сердце системы. Тиканья, от которого веяло не временем, а подозрениями.

Комната Мэтта оказалась не комнатой, а тренажером. Не для тела — для сознания. На стене вместо постеров схема «Эволюционного пути Homo Optimus», где «натуралы» занимали нижнюю, почти стертую ветвь. На столе, рядом с голограммой по квантовой физике, лежала брошюра ДСГ «Социальный симбиоз: твоя роль в Исходе». Ее углы были потерты, будто ее листали не из интереса, а как молитвенник.

Мэтт не просто сидел на стуле, а высиживал положенное время. Спина — струна, но пальцы на коленях слегка постукивали неровно, сбивчиво. Смотрел он прямо на Роа, но взгляд был не детский — вызывной, испытующий. Как будто Роа был не агентом, а образцом на анализ.

— Мэттью Векшин, — начал Роа. Он прошелся вдоль стеллажа, позволив себе толкнуть хромированный макет Ядра. Тот закрутился на оси с тонким шипением. — Я агент ДСГ, Роа Авис. Я знаю, что ты понимаешь по какому поводу я приехал сюда. Твои родители уже озвучили свою версию. Теперь твоя. Что произошло с Элиасом?

— Произошел инцидент, требующий коррекции поведения обоих участников, — выдал мальчик заученную формулу. Но голос сдавленный, слишком высокий для такой идеальной фразы.

— «Инцидент». — Роа устало усмехнулся. — В моем деле это слово означает «драка у гидропонных грядок». Элиас сломал руку. Это уже не инцидент. Это телесное повреждение.

Мэтт чуть втянул голову в плечи — мгновенный, рефлекторный жест. Но глаза не отвёл.

— Он спровоцировал! Он намеренно нарушает график полива, создавая аварию в моем секторе! Я делал замечание, он не реагировал. Он… — Мальчик на секунду замолчал, губы плотно сжались, будто он ловил ускользающие правильные слова. — Он демонстрировал типичные паттерны неоптимизированного поведения: игнорирование регламента, вербальный негатив, физическое противодействие.

Слова были казенные, но тон едкий, пропитанный искренним, кипящим презрением. Роа почувствовал это, как волну жара от перегруженного механизма.

— Вербальный негатив? То есть обзывался? — нарочно упростил Роа, садясь на край стола. Дерево под ним тихо скрипнуло — еще один чужеродный звук в этой тишине.

— Он назвал меня «искусственным уродом» и «генным мусором», — выпалил Мэтт, и на его щеках выступили резкие красные пятна. Вот он — прокол. Детская, неконтролируемая ярость, которую не смогли задавить даже годы идеологической обработки. — Он и ему подобные, они же ничего не производят! Они потребляют ресурсы, которые нужны для Исхода! Они как… как паразиты в системе жизнеобеспечения Сферы! Отец говорит…

Он резко замолчал, сглотнув. Но было поздно. Роа уже видел картинку: ужин в стерильной столовой. Дариус, отрезая идеальный кусок синтезированного мяса, рассуждает о «социальном балласте». Мэтт впитывает, как губка. Не холодную философию отца-фанатика, а оправдание для своей ненависти. Превосходство — не как теория, а как право на гнев.

— Отец говорит, что система должна быть эффективной, — уже тише, но все так же горячо, закончил Мэтт. Он сжал кулаки на коленях, костяшки побелели.

— И твоя эффективность заключается в том, чтобы ломать кости «паразитам»? — спросил Роа нейтрально. Он наблюдал, как в глазах мальчика борются две силы: ярость, требующая оправдаться, и вдалбливаемый годами контроль. Контроль пока проигрывал.

— Я его… нейтрализовал. Как угрозу продуктивности сектора. Он бы затопил наши саженцы!Я его толкнул, он упал! — Мэтт почти выкрикнул это. Он верил в это. Верил, что его агрессия — это не просто злость на другого мальчишку, а миссия. Акция по очистке системы.

Роа медленно кивнул. Внутри у него всё похолодело. Это было страшнее, чем ледяная расчетливость. Это был фанатизм в процессе лепки. Из такого материала система как раз и стремилась создавать своих самых преданных солдат. Или палачей. Разница была минимальна.

— Понятно. «Нейтрализация угрозы». — Роа встал, отбрасывая на мальчика тень. — Скажи, Мэтт, а тебя никогда не учили, что главная угроза системе — это неконтролируемые эмоции? Даже если они… идеологически верные? И именно ими занимается отдел отклонений ДСГ.

Мэтт замер. Красные пятна на щеках не сходили, но в его взгляде промелькнуло что-то новое — не страх, а растерянность. Как у ученика, который заученно решил задачу, а учитель говорит, что сама задача неправильная. Это была та самая трещина. Маленькая.

— Я… я действовал в рамках допустимой реакции, — пробормотал он, но уже без прежней уверенности.

— Допустимой, — повторил Роа, направляясь к двери. Он получил что хотел. Не признание в драке — оно было не важно. Он увидел отражение. Искру того же холодного огня, что горел в Дариусе, но пока не сфокусированную в лазерный луч, а брызгающую во все стороны опасными, детскими искрами. И понял: жалоба соседки была не пустой. Она учуяла запах дыма от этого еще сырого, но уже тлеющего внутри пламени.

Роа вышел из комнаты Мэтта в гостиную, где его, как два безмолвных изваяния, ожидали Векшины. Воздух между ними был упругим, натянутым. Только часы продолжали свое бесстрастное тиканье, отмеряя секунды до взрыва.

Дариус Векшин сделал шаг вперед, его лицо — маска учтивого сожаления:

— Надеюсь, наш сын смог дать вам исчерпывающие пояснения, агент Авис. Как я и говорил, это был эпизод взаимной детской несдержанности. Мы, разумеется, усилим его модуль по конфликтологии.

Роа Авис не стал отвечать сразу. Он медленно надел перчатки, протягивая момент, наблюдая, как ледяное спокойствие Дариуса начинает давать микротрещины по краям — легкое напряжение в скулах, чуть более жесткая линия губ.

— Пояснения — да, — наконец сказал он, глядя не на отца, а на мать. На Ирину. Она была слабым звеном, тревожным проводником. — Но исчерпывающими — нет. Ситуация выходит за рамки воспитательного момента. Физический вред, нанесенный несовершеннолетнему, пусть и в ходе «взаимной несдержанности», требует стандартного протокола.

Ирина Векшина чуть подала корпус вперед, в ее глазах мелькнул животный страх — не за сына, а за статус.

— Какой протокол? Мы готовы компенсировать все затраты на лечение того мальчика! Исключительно из гуманных соображений, разумеется.

— Протокол ДСГ-7, — Роа вывел на ладонь голографическую метку с печатью Департамента и протянул ее к ней, игнорируя Дариуса. — Вы с сыном обязаны явиться в участок №17 в течение суток. Мэттью предстоит прохождение расширенного тестирования Индекса Социальной Продуктивности. И… — он сделал крошечную, но весомую паузу, — полное сканирование на генетическую предрасположенность к девиантному поведению.

Тиканье часов в следующее мгновение заглушило все. Оно заполнило комнату, стало физическим давлением на барабанные перепонки.

Ирина ахнула, прижав руку ко рту. Ее глаза округлились от чистого, неприкрытого ужаса. Генетическая экспертиза поведения. Для нее, идеальной, это звучало как приговор: «в твоем роду есть скрытый брак».

Но реакция Дариуса была иной.

Он не ахнул. Не сделал ни шага. Его лицо стало не просто холодным — окаменелым. Все человеческие подобия эмоций стерлись, осталась лишь чистая, отполированная до блеска враждебность. Это была не маска, а обнажившаяся суть.

— Это… излишне, агент, — прозвучал его голос. Он был тихим, но в нем заскрежетал металл, будто лопнула одна из тех самых шестеренок в его любимых часах. — Процедура генетической оценки травматична для психики подростка. И ее основания в данном случае более чем сомнительны. Мой сын — не девиант. Он перспективный продукт системы.

Роа встретил его взгляд. В этих глазах он теперь видел не расчет, а угрозу. Глухую, кипящую где-то в самых глубинах.

— Основания — инцидент с причинением вреда здоровью. Процедура стандартна. И касается она не только Мэттью, — он чуть повернулся, снова включая в круг внимания побледневшую Ирину. — Результаты сканирования ребенка автоматически инициируют проверку наследственных линий. Для чистоты данных. Вы, гражданин Векшин, как отец, также будете вызваны для предоставления биоматериала. В порядке формальности.

Это было уже слишком. Контроль треснул.

Дариус резко, почти порывисто шагнул вперед, сократив дистанцию до полуметра. Его дыхание, всегда ровное, стало чуть слышным.

— А как же тот мальчик-сбой? — выпалил он, и его голос сорвался на неприкрытое, ядовитое презрение. Слово «сбой» прозвучало как плевок. — Элиас! Его вы не хотите отправить на генетическую экспертизу? Или его примитивная, хаотичная натура — это уже норма, которую мы должны терпеть, пока она ломает жизни нашим детям?!

В комнате повисла мертвая тишина. Даже часы, казалось, замолчали. Ирина замерла, глядя на мужа с тем же ужасом, что минуту назад на Роа.

Роа же почувствовал не страх, а ледяное удовлетворение. Вот он. Прокол. Не защита сына. Не беспокойство о репутации. Это был гнев хищника, почуявшего, что его самого начали прижимать к стене. И в этом гневе абсолютное, нечеловеческое разделение на «наших» (идеальных, ценных, имеющих право на гнев) и «сбоев» (виновных по умолчанию).

Он медленно, не меняя выражения лица, поднял терминал и сделал заметку. Не для протокола по Мэтту. Для себя. Красным маркером: «ДАРИУС ВЕКШИН. ПРИОРИТЕТНАЯ ПРОВЕРКА. МОТИВ?»

— Гражданин Векшин, — сказал Роа с ледяной вежливостью, — объектом моего расследования на данный момент является инцидент с участием вашего сына. Рекомендации в отношении других участников — прерогатива Департамента. Ваша задача — обеспечить явку. В ближайшие сутки. Желательно сегодня. Пропуск будет аннулирован автоматически.

Не дав им вымолвить ни слова, он кивком отдал дань формальностям и направился к выходу. Его спиной ощущалось два взгляда: панический — Ирины, и тяжелый, прожигающий — Дариуса.

Дверь закрылась за ним, отсекая стерильный, отравленный мир Векшиных. Улица, с ее искусственным ветром и тусклым светом Ока, оказалась на удивление оживленной — стандартный обед подходил к завершению. Роа сделал глубокий вдох, но ощущение скверны не отпускало.

«Сбой», — пронеслось у него в голове. Дариус говорил о ребенке. С таким… убеждением. Как об испорченной детали, которую проще заменить, чем чинить.

Мысли тут же, по профессиональной привычке, выстроились в цепь. Дариус Векшин. Управляющий. Идеальный. Ненавидит «сбои». Холодный, расчетливый, но при давлении выдает вспышки почти мессианского презрения к неоптимизированным. И сына воспитывает в той же парадигме.

Прежде чем ехать в участок оформлять отчет, нужно было навестить второго мальчика. Элиаса. Посмотреть в глаза тому, кого система и такие, как Векшин, считали песчинкой в шестеренках.

Роа вышел из двора, где воздух источал озон и полировку, в молочный, перфорированный свет искусственного дня. Чтобы попасть в сектор, где жил Элиас, нужно было пересечь так называемый Пояс Первого Урожая — широкую траншею между жилыми массивами, отданную под гидропонные грядки.

Он спустился по рампе и замедлил шаг. Перед ним открывалась длинная, под куполом, аллея. Справа и слева тянулись прозрачные колонны и лотки с растворами, в которых зеленели ряды салата, корни пастернака и вьющиеся стебли декоративной фасоли. «Образовательные модули». Каждому ребенку в квартале, будь то идл или нат, с десяти лет выдавали участок. Теория гласила: прикасаясь к основам жизнеобеспечения Тэллаи, новое поколение учится ценить хрупкий баланс Великого Проекта и свою роль в нем.

На практике же Пояс был кристальным слепком общества. С одной стороны, от сектора «идеальных», грядки сияли безупречностью: растения стояли ровными шеренгами, датчики мигали зеленым, растворы были прозрачны, как слеза. С другой, со стороны «натуралов», царил контролируемый хаос: кое-где пробивались мощные, живые кусты томатов, соседствуя с зарослями сорной мяты и чахлой зеленью, которую явно забывали вовремя подкармливать. Здесь система допускала вариативность, которая с точки зрения идлов выглядела как запустение.

Роа остановился, мысленно представив сцену: Мэтт у своей безупречной колонны, с отвращением наблюдающий, как Элиас, через два участка, не по инструкции, а «как придется», поливает свои лопушистые кусты. Для одного это священный ритуал следования Проекту. Для другого — возможно, единственный кусочек живой, неподконтрольной природы в его жизни. Конфликт был запрограммирован в самой географии этого места. Не просто мальчишеская драка, а столкновение двух философий бытия, выросшее на общей, но по-разному понимаемой почве.

Он тронулся дальше. Зеленый Пояс остался позади, как неудавшийся буфер между мирами. Впереди, нависая серыми блоками дешевого жилья, начинался сектор Элиаса. Дорога вела вниз. Буквально. Рампа плавно опускалась, а воздух тяжелел, насыщаясь запахами дешевого пластика и чего-то кисловатого — запахом жизни без фильтра.

Теперь сектор 7-Гамма встречал Роа не геометрией, а нагромождением. Жилые блоки, словно спешащие друг к другу, отбрасывали глубокий, неестественный сумрак даже под светом Ока. Коммуникации вились по фасадам не скрытыми панелями, а открытыми венами — трубами, кабелями, лотками для стока. Здесь не было стерильности. Здесь была обжитость, граничащая с запустением.

И именно здесь Роа почувствовал знакомое, подспудное волнение. С идлами все просто. Они были как голограммы: сложные, многослойные, но в основе предсказуемый код. Их реакции можно было рассчитать, как уравнение. Сложность «натуралов» была иного рода — живой, хаотичной, непредсказуемой. Они могли заплакать от ярости, рассмеяться от отчаяния, солгать из гордости или сказать страшную правду, глядя тебе прямо в глаза. Они удивляли. А удивление для агента — это всегда риск. И напряжение.

Нужная квартира нашлась в глубине двора-колодца. Дверь, обитая для тепла потертым композитным полотном, открылась быстро — будто за ней ждали. И не агента ДСГ, а просто кого-то.

Женщина на пороге была не похожа на Ирину Векшину. В ее позе не было выученной прямоты, а во взгляде стеклянной ясности. Усталость сидела в ней не как слабость, а как тяжелый, привычный груз, вросший в плечи. Она смерила Роа взглядом без страха, без подобострастия. Просто оценила. Роа представился, показав удостоверение.

— Кассандра. Входите, — голос у нее был низкий, немного хриплый, будто простуженный тишиной. — Про Элиаса, я так понимаю.

Она не спрашивала. Она знала. В мире натов визит агента в форме мог означать только две вещи: новую беду или старую, которая нагнала.

Комнатка была тесной, но в ней угадывалась попытка создать уют, а не впечатление. На подоконнике — настоящая, в треснувшем горшке, герань. На стене — не схема Сферы, а потертая фотография мужчины в рабочем комбинезоне на фоне каких-то громоздких конструкций. Траурная рамка. Отец. Низкогравитационный сектор. «Грязное» производство. Смерть по статистике.

— Садитесь, — Кассандра указала на единственное кресло, сама опустившись на табурет. Она не предлагала напитков. Это был не дом для гостей. Это была крепость. — Я читала протокол из медпункта. Сломал запястье, отделался. Могло быть хуже. Спасибо, что пришли. Хотя обычно вы, агенты, с нами… не церемонитесь.

В ее словах не было упрека. Была констатация. Роа кивнул, снял перчатки. Жест неформальный, почти доверительный.

— Мне нужна ваша версия, Кассандра. И Элиаса. Официальная версия родителей Векшина… слишком идеальна.

Она усмехнулась — коротко, сухо. В уголках глаз собрались лучики морщин, но не от смеха.

— Идеальна. Конечно. Их сын — будущий архитектор Исхода. Мой — будущий… кто? Сменщик на конвейере? Охранник гидропоники? — Она махнула рукой, отгоняя горькие мысли. — Элиас не обзывался. Он даже не понимал, в чем провинился. Ему десять. Он только получил свой клочок зелени в том Поясе. Радовался, как… — голос ее дрогнул, она закусила губу. — Как его отец радовался, когда им выдавали саженцы для озеленения отсеков. Чудо, понимаете? Живое чудо.

Она говорила, и Роа видел это. Мальчишку, который не ухаживает за грядкой, а дружит с ней. Который поливает не по таймеру, а когда почувствует. И это было его первым, наивным преступлением.

— Мэтт Векшин увидел новичка, — продолжила Кассандра, и в ее глазах загорелся холодный материнский огонь. — Увидел, что тот делает не «как надо». Решил… научить. Сначала словами. Потом толкнул. Элиас упал, испортил свою грядку. Встал, полез в драку. Он за нее, за зелень свою, заступиться пытался, дурак… А тот, идл… — она с силой выдохнула, подбирая слово. — Всё рассчитал. Читала я эти их методички — «базовые приёмы нейтрализации угрозы». Моему сыну неоткуда такое знать. Ему было обидно — отняли то, что ему дорого. Вот и всё.

В этот момент в дверном проеме, ведущем в нишу-спальню, возникла тень. Мальчик. Невысокий, худой, с перебинтованной рукой, прижатой к груди. Волосы светлые, всклокоченные. А глаза… глаза были огромными, серыми и слишком взрослыми для десяти лет. В них читалось не детское любопытство, а настороженность, боль и вопрос, который он, кажется, уже задал себе сам: «За что?».

— Мам? — голосок был тихим, но не робким.

— Выходи, сынок. Это агент. Он… чтобы разобраться.

Элиас вышел. Не спрятался за мать, а встал рядом, почти вплотную. Его взгляд уперся в форму Роа, в нашивку ДСГ, и в его глазах что-то промелькнуло — не страх, а разочарование. Будто он ждал кого-то другого.

Роа почувствовал неожиданный укол. Он привык, что его форма вселяла трепет. Здесь же она вызывала лишь горькое понимание. Он присел на корточки, стараясь быть на одном уровне с мальчиком.

— Элиас. Меня зовут Роа. Расскажи, как было. Про грядку.

Мальчик посмотрел на мать, та кивнула. Он сглотнул.

— Я… я подобрал для репы лучший угол, где свет падает дольше. В инструкции так не сказано, но я проверил, — он говорил быстро, с горячностью маленького естествоиспытателя. — А он… Мэтт… сказал, что я ломаю систему. Что из-за меня урожайность всего сектора упадет. И… потянул за шланг, меня пихнул. Все сломалось. Я его оттолкнул в ответ… А он… — Элиас посмотрел на свою сломанную руку, и губы его задрожали. Не от боли, а от несправедливости. — Он сказал: «Вот тебе, сбой. Учись». И… как-то так взял, и хрустнуло.

Он замолчал, уставившись в пол. Кассандра положила руку ему на голову, сжимая пальцы — жест одновременно нежности и ярости.

Роа медленно поднялся. Внутри у него все похолодело и закипело одновременно. История Векшиных рассыпалась в прах. Это была не драка со случайным исходом. Это была демонстрация силы. Урок, который «идеальный» решил преподать «сбою». Идеологический террор в масштабе одной гидропонной грядки.

— Он так и сказал? «Сбой»? — уточнил Роа, и его собственный голос прозвучал чужим, слишком тихим.

Элиас кивнул, не глядя.

— А еще… «генный мусор». Но это, наверное, потому что мы не идеальные.

В комнате воцарилась тишина. Роа смотрел на этого мальчика с его сломанной рукой и сломанной верой в справедливость. Смотрел на его мать, которая уже не ждала от системы ничего хорошего, но все еще надеялась. И видел в них отражение. Себя. Своих родителей. Тысячи таких же. Песчинок, которые система пытается перемолоть, чтобы шестеренки крутились тише.

— Спасибо, Элиас. Ты все правильно сделал, — сказал Роа, и это была не профессиональная уловка. Это была правда, вырвавшаяся наружу. — Защищал то, что твое. Это важно.

Он посмотрел на Кассандру. Их взгляды встретились и поняли друг друга без слов. Она увидела в нем не просто агента. Она увидела своего, который надел форму системы, но, возможно, еще не стал ее частью. Он увидел в ней ту силу, которая не сломалась, и которая, быть может, была опаснее для Сферы, чем все «идеальные» фанатики вместе взятые — потому что ей было нечего терять.

— Дело будет расследовано, — сказал он официально, но с каким-то новым оттенком. — Вас вызовут для дачи показаний. Формально.

Она кивнула. Она знала цену формальностям. Но в ее взгляде, когда он уже повернулся к выходу, было нечто большее — предостережение.

— Агент… Будьте осторожны с теми. Они… они верят, что они правы. А это самое опасное.

Роа вышел, и дверь закрылась за ним, отсекая этот островок измученного достоинства. Он стоял в сером полумраке двора-колодца, и слова Элиаса звенели у него в ушах: «Сбой. Учись».

Он сжал кулаки. Теперь у него было не просто подозрение. У него были свидетели. И было понимание, что Дариус не просто верит в своё генетическое превосходство. Он проповедует. А его сын — первый и пока самый безобидный адепт.

И система, которая должна была защитить Элиаса, уже в лице родителей Мэтта встала на сторону того, кто учит. Пиррова победа в расследовании этого инцидента была бы поражением для всего, во что он, Роа, еще пытался верить. Пора было возвращаться в Департамент. И начинать настоящую охоту. Не на мальчика, а на того, кто вложил в его руку камень и в голову — яд.

Возвращение в Департамент Социальной Гармонии всегда ощущалось как погружение в аквариум. Не в живой, с растениями и рыбами, а в стерильный, где вода отфильтрована до вкуса металла и стекла, а каждое движение отслеживают невидимые датчики.

Роа прошел в свой кабинет — узкую серую клетку из матового стекла и светящихся панелей. Запер дверь, отсекая внешний шум: мерное гудение систем, шаги по коридору, отголоски чужих разговоров. Ему нужна была тишина. Но не внешняя — внутренняя. Та, в которой тонут все звуки, кроме голоса инстинкта.

Он сел за терминал, пальцы привычно вывели запрос. «Векшин, Дариус. Полное досье. Приоритет: служебная необходимость, код 7-2-5-Н-Авис».

На экране поплыли строчки. Идеальная биография. Родился в семье идлов среднего звена. Образование — Академия Управления и Логистики. Карьера — плавный рост от стажера до управляющего региональной сетью поставок синтезированных продуктов. Награды: «За эффективность», «За вклад в подготовку Исхода». Жена — Ирина, педагог. Сын — Мэтт, учащийся элитного образовательного кластера. Социальный индекс — стабильно высокий. Ни одного взыскания. Ни одного замечания.

Роа пролистал дальше. Запросил финансовые транзакции — ничего подозрительного. Запросил перемещения — маршруты от дома до работы и обратно, периодические служебные поездки в смежные секторы. Все по графику. Все логично.

«Слишком идеально», — мелькнуло у него внутри, но это была слабая зацепка. В мире идлов идеальность — норма. Он откинулся на спинку кресла, почувствовав знакомую тяжесть под ложечкой — разочарование, смешанное с упрямством. Может, он ошибся? Может, Дариус просто фанатик системы, а не… что-то большее?

Но тогда — этот взгляд. Это слово. «Сбой».

Роа снова наклонился к экрану. Если не сам Дариус, то его окружение. Места, где он бывал. Он вызвал архив криминальных сводок. Сначала по району, где Векшины жили десять лет назад. Фильтры: убийства. Жертвы — «натуралы». За последние пятнадцать лет.

Несколько дел всплыли сразу. Три. Все нераскрытые. Жертвы: мужчина, сорок пять лет, грузчик на складе; женщина, тридцать восемь, уборщица; мужчина, пятьдесят два, техник. Все работали на предприятиях, связанных с логистикой и поставками. Все — в разное время, с интервалом в несколько лет. Метод: удушение. Изъято ничего не было. Дела заморожены за отсутствием улик. Наверняка, искали преступников среди натов, безрезультатно.

Ледяной комок начал формироваться где-то глубоко в груди Роа. Он запросил данные по текущему месту жительства Векшиных. Сектор 7-Гамма.

Одно дело. Совсем свежее, две недели назад. Жертва — «нат», мужчина, тридцать лет, курьер в службе доставки. Тот же метод: удушение. Тело найдено в техническом тоннеле недалеко от гидропонного Пояса. Дело тоже висит в воздухе.

Роа увеличил детали. Курьер работал на подрядчика, обслуживающего в том числе торговую сеть «Вектор-Снабжение». Ту самую, где управляющим был Дариус Векшин.

Тишина в кабинете стала звенящей. Терминал мерцал холодным светом, выхватывая из полумрака его руки, сжатые в кулаки. Совпадение? Возможно. Два? Маловероятно. Четыре…

Он мысленно наложил карту убийств на карту перемещений Дариуса. Район прошлого проживания — три жертвы. Текущий сектор — одна. Все — низкостатусные «натуралы», связанные с его профессиональной сферой. Все убиты с хладнокровной, методичной жестокостью, без следов борьбы, без очевидных мотивов. Как если бы кто-то… устранял неполадки в системе.

И тогда до Роа дошло. Дариус не просто злобный фанатик. Он — практик. Его ненависть к «сбоям» не ограничивалась словами. Она требовала действий. Вдали от глаз, в серых зонах, где «наты» исчезали, не оставляя в статистике ничего, кроме строчки в отчете.

Но сейчас его спокойной, размеренной охоте пришел конец. Сегодня его сына заставили пройти позорный тест ГПД. Его собственную генетику поставят под подозрение. Его безупречный фасад дал трещину. И человек, который так ценит контроль, так ненавидит хаос… он сейчас загнан в угол. А загнанный хищник становится непредсказуемым. И опасным — не для абстрактных «натов», а для конкретных людей.

Для Элиаса и Кассандры.

Мысль ударила, как ток. Роа резко встал, стул откатился и ударился в стену. Он посмотрел на время. Стандартный рабочий день подходил к завершению. Сканирование должно было завершиться час назад, если Векшины отправились на него почти сразу после визита Роа. И, скорее всего, уже вернулись домой. Дариус взбешен, унижен, напуган. И он знает, кто стал катализатором всего этого. Не агент ДСГ — с системой он, возможно, еще будет бороться легально. А тот мальчик-«сбой», из-за которого все началось. И его мать, которая осмелилась жаловаться.

Роа схватил с вешалки плащ, на ходу застегивая его. Он не стал оформлять запрос на наблюдение — официальщина съела бы часы. Не стал ставить в известность начальство — без железных доказательств его подозрения сочтут паранойей «натурала».

Он действовал по наитию. По тому самому внутреннему голосу, который система пыталась вытравить у идлов, но который у натов иногда прорастал сквозь асфальт запретов — коряво, упрямо, по-живому.

Единственный способ защитить их — быть там. Наблюдать. Успеть.

Он выбежал из кабинета, почти сбив с ног коллегу идла, который бросил ему вслед холодный, недоуменный взгляд. Роа не обратил внимания. В ушах стучал собственный пульс, а перед глазами стояло лицо Элиаса с его взрослыми, полными вопроса глазами. И лицо Кассандры — усталое, но не сломленное.

«Сбой. Учись».

Нет. Учиться сейчас будет Дариус Векшин. Тому, что у «сбоев» тоже есть защитник. Даже если система на его стороне не стоит.

Тени от Века ползли по сектору, длинные и уродливые, будто сама Сфера зажмурилась, не желая видеть того, что происходит в ее нижних ярусах. Роа сидел в кабине аэрокара, вцепившись взглядом в освещенный прямоугольник окна Векшиных. Семья дома. Движение теней за стеклом — размеренное, ритуальное. Ужин. Обсуждение дня. Ложь.

Время текло, замешанное на адреналине и холодном терпении. Ядро «погасло» окончательно, заслонившись от сектора платформами и щитами Века. И тогда дверь в доме Векшиных открылась.

Дариус вышел один. Не вынести мусор. Он вышел с миссией. Прямая, неспешная походка, темное пальто, сливающееся с сумерками. Он не оглядывался. Он знал путь. И Роа знал его. Сердце ударило один раз, тяжело и глухо, — прямо под ложечку. Дариус шел в одну единственную точку: серый двор-колодец, где даже тень Века не достигала дна.

«Сейчас», — прошипело в мозгу у Роа. Он бесшумно выбрался из машины, и холодный воздух обжег легкие. Он стал тенью, движущейся параллельно другой тени, используя выступы и темные проходы как укрытие. Звук собственных шагов заглушался далеким гулом вентиляционных турбин.

Зеленая аллея осталась позади. Дариус не колеблясь свернул во двор. Роа прижался к стене у входа, видя, как тот поднимается к знакомой двери. Слышимость была отличной — тишина здесь была не стерильной, а гнетущей, всасывающей каждый звук.

Стук. Твердый, без суеты.

Через паузу скрип открывающейся двери. Не нараспашку.

— Кто? — голос Кассандры, настороженный, сонный.

— Дариус Векшин. Прошу прощения за поздний час. Хочу поговорить. Обсудить… компенсацию. Извиниться лично.

Голос Дариуса был ровным, убедительным. Голосом человека, который знает цену словам и использует их как инструмент.

— Сейчас не время. Через участок. Все договорим.

— Участок — формальность. Я как отец хочу поговорить. Пять минут. Впустите, я ненадолго и уйду.

Пауза. Длинная. Роа слышал, как скрипят его собственные зубы от того, что челюсти сжаты слишком сильно. «Не впускай. Не впускай, дура».

Магнитный ограничитель в двери щелкнул.

Дверь отворилась шире, выпустив широкую полоску света из квартиры. В тот же миг Дариус быстрым механическим движением вдавил плечом в створку. Дверь с силой ударила Кассандру в лицо. Раздался глухой, костяной звук. Она ахнула, отлетая назад, споткнулась и рухнула на пол в прихожей. Дверь захлопнулась, скрыв в утробе квартиры Кассандру и её недоброжелателя.

Роа рванулся с места.

Из-за двери донесся голос Дариуса — шипящий, нарезанный.

— …видите? Видите теперь? Хаос… вы и есть хаос! Ваш мальчишка… ошибка! Сбой, который надо стереть! Вы все… гниль в системе!

Роа врезался в дверь плечом. Защелка с хрустом поддалась.

Кассандра лежала на спине, оглушенная, по лицу из рассеченной брови стекала густая струйка крови, заливая глаз. Дариус стоял над ней на коленях. Его руки сильные, с ровными суставами, уже обхватывали ее горло. Большие пальцы искали точку под кадыком. Его лицо было не искажено яростью, а сосредоточено. В нем читалась та же холодная эффективность, с какой он, наверное, чинил часы или подписывал отчет. Он не убивал. Он избавлялся от неисправного узла.

— ОСТАНОВИСЬ! ДСГ! — рявкнул Роа, но это был уже рефлекс.

Из темноты комнаты выскочил Элиас. Бледный, в глазах немой животный ужас. Он не закричал. Он издал звук — тонкий, надрывающий душу визг, словно раненный зверек.

Этот звук заставил Дариуса на миг отвлечься. Его взгляд, ледяной и бездушный, скользнул с матери на сына. В нем вспыхнуло озарение. Логическое завершение. «Источник заражения. Первичный сбой». Его руки дрогнули, готовые разжать горло женщины и перенестись на тонкую шею мальчика.

Роа не думал. Он уже был в движении. Один прыжок через всю прихожую. Вся его ненависть к этой стерильной жестокости, весь праведный гнев за сломанную руку Элиаса, за страх в глазах Кассандры — все это сжалось в кулак и со всей дури врезалось в скулу Дариуса.

Раздался страшный влажный хруст. Дариус рухнул на бок, как подкошенный механизм, его пальцы сорвались с шеи Кассандры. Она судорожно, с хрипом вдохнула. Роа навис над маньяком, дыхание хрипело в горле. Он хотел ударить снова, и бить пока это холодное лицо не перестанет что-либо выражать.

Но из глубины сознания пробился протокол. Сирена в голове. «Ты агент! Задержание. Свидетели».

С нечеловеческим усилием он вывернул Дариусу руки за спину, пригвоздил коленом к полу и щелкнул наручниками. Голос в комм-линк был хриплым, но железным:

— Это Авис. Сектор 7-Гамма, дом 14, квартира 3. Задержан гражданин по факту попытки убийства. Пострадавшая — женщина, травма головы, удушение. Требуется скорая и группа задержания. Немедленно.

Только тогда он обернулся. Кассандра, держась за горло, смотрела на него широкими, залитыми кровью и ужасом глазами. В них не было благодарности. Был шок от близости монстра, беспрепятственно пришедшего в ее дом.

Элиас прижимался к ней, весь дрожа, лицо запрятано в ее бок. Его плечи вздрагивали.

Роа встал, отгородив их своим телом от лежащего на полу Дариуса, который начал приходить в себя, тихо постанывая. Тени от Века ползли через окно, окрашивая сцену в сизые нереальные тона. Пахло страхом, кровью и безумием.

Победа. Но на пороге этой бедной квартиры, с испуганными глазами свидетелей за спиной и тихим стоном маньяка у ног, она не ощущалась победой. Ощущалась грязной, кровавой необходимостью. И Роа знал: самое сложное — объяснение системе, которая создала Дариуса Векшина, — было еще впереди.

Несколько месяцев спустя…

Воздух в кабинете Роа Ависа пах пылью и старыми отчетами. Не озоном, как в коридорах высших этажей ДСГ, где сейчас кипела «охота на ведьм». Его спустили вниз. В буквальном и переносном смысле. Пока вся мощь Департамента обрушилась на поиск «революционеров», виновных в катастрофе в Меридиане-11, Роа разгребал архивы нераскрытых отклонений за прошлый квартал. Наказание молчанием. Наказание за то, что несколько месяцев назад он вытащил на свет божий идла-маньяка. Система не любила, когда грязь с нижних ярусов пачкала ее парадный фасад.

За окном Око сменилось тревожным, пульсирующим заревом – тень от Века разрезали аварийные прожектора над поврежденным Меридианом. Весь мир затаил дыхание, праздник Исхода обернулся кошмаром счета погибших. А где катастрофа и страх, там ищут виноватых. И наты, как всегда, были первыми в списке.

Дверь в кабинет открылась без стука.

Вошел Дбор Боруй — начальник отдела отклонений. Не просто идл, большой человек с большим сердцем, но настолько вросший в систему, что казался ее биороботом. Лицо, как уставшая глина, под глазами фиолетовые тени. Катастрофа и давление сверху не щадили никого.

— Закрой папки, Авис. Новое дело, — его голос был похож на скрип перегруженного механизма. Он бросил на стол кристаллик с голограммой. — Приоритет. Выше некуда. И тише воды.

Роа медленно отодвинул терминал. Внутри все насторожилось. Боруй не был тем, кто раздает «важные дела» из милости.

— Меня отстранили от расследования теракта. Я – натурал, неблагонадежен, — произнес он ровно, без эмоций.

— Именно поэтому, — Боруй тяжело опустился на стул напротив. — Наверху ад. Ломают копья, ищут заговор, хватают каждого, у кого в роду три поколения натов. Нужен… тонкий инструмент. А не дубина. Ты показал, что умеешь копать. Даже когда копать не велят.

Роа взял кристаллик. Голограмма ожила, показав лицо мужчины с жесткими, аристократическими чертами.

— Советник Теренс Ван Дейк. Глава Энергетического Совета Меридиана-11. Погиб пять дней назад. Не на командном пункте, не под завалами. У себя дома. В своем безупречном кабинете. Первоначальная версия – остановка сердца от стресса. Но…

— Но кто-то усомнился, — сказал Роа, изучая данные. Остались вдова, двое взрослых сыновей. Старший – Мевис, генный наследник, протеже, уже занявший место в Совете. Младший… Сэтти. Естественное зачатие. Натурал. С пометкой в файле: «Проявлял признаки психической нестабильности». Он поднял взгляд на Боруя. — Младшего сына подозревают в убийстве собственного отца, — устало предположил Роа, — дайте догадаюсь почему. Потому что он натурал?

Боруй не ответил. Он просто смотрел. Но в его взгляде было подтверждение. И не только.

— Советник Ван Дейк курировал проект по запуску последнего каскада реакторов и подписал акт о заключительных испытаниях перед празднованиями. На День Исхода в его резиденции собралась почти вся элита Меридиана-11. А через два дня после теракта его нашли мертвым. Его смерть слишком… удобна для тех, кто хочет списать все на саботаж «снизу». И слишком неудобна для определенных кругов наверху, которые не хотят, чтобы копали в сторону просчетов систем охраны или… конкуренции внутри Совета.

— Вы хотите, чтобы я нашел настоящего убийцу? — спросил Роа, но уже понимал, что все не так просто.

— Я хочу, чтобы ты разобрался с Сэтти Ван Дейком. Выяснил, насколько он опасен. Реально опасен. Мог ли он убить отца? Является ли он частью ячейки террористов? Или он просто… удобная пешка, которую готовят к тому, чтобы взять на себя все грехи? — Боруй понизил голос. — Твое происхождение, Авис, здесь не недостаток. Это ключ. Ты можешь подойти к нему так, как не сможет ни один агент идл. Он тебя, возможно, не воспримет сразу как врага. А нам нужна правда. Любая. Потому что если этот нат окажется невиновным, а его казнят на всеобщее обозрение, это спровоцирует бунт в нижних секторах, по сравнению с которым нынешние беспорядки покажутся утренней зарядкой. А если он виновен… тогда мы снимем настоящую угрозу, а не будем гоняться за призраками.

Роа откинулся в кресле. За окном пульсировало кровавое зарево. Ему предлагали стать щитом для системы. Или ее лезвием. Играть в политические игры, где его собственная натуральность была то козырем, то мишенью.

— А если правда окажется где-то посередине? Если он и не святой, и не демон, а просто… человек, которого система загнала в угол? Как Кассандра и ее сын.

Имя, сорвавшееся с языка, повисло в воздухе. Боруй поморщился, словно почувствовал давно забытый, неприятный запах.

— Ты спас тогда женщину и ребенка от монстра, Авис. Сейчас мир лихорадит. И чтобы спасти его, иногда нужно вскрывать гнойники, даже если они находятся в самом сердце. Даже если это больно и… некрасиво. Ты идешь на это?

Роа посмотрел на голограмму Сэтти Ван Дейка. Молодое, напряженное лицо. Глаза, в которых читался не бунт, а какая-то иная, глубокая усталость. Он видел в них отголосок взгляда Элиаса – того же вопроса «за что?», но заданного не ребенком, а взрослым мужчиной, который должен был ненавидеть мир, отвергнувший его.

Перед ним снова была бездна. Но на этот раз не личная. Системная.

— Я разберусь, — тихо, но четко сказал Роа Авис, забирая кристаллик. — Но я буду докладывать только вам. И я доведу это до конца. Каким бы он ни был.

Боруй кивнул, и в его усталых глазах мелькнуло что-то, отдаленно напоминающее уважение. Или облегчение, что нашел того, кто согласился залезть в самое пекло.

— Добро пожаловать в большую игру, Авис. Только помни: Ван Дейки слишком влиятельны, и будут защищать своего ната до последнего. Скорее всего, из-за страха за собственный статус. А может и из родственных чувств — не всякая идловская семья решится на рождение ната. Это что-то про идеологию, внутренние принципы и политику. И именно поэтому здесь твой проигрыш означает не выговор. Он означает, что тебя сотрут в порошок. И я не смогу тебя защитить.

Дверь за начальником закрылась. Роа остался один с пульсирующим заревом катастрофы за окном и с файлом нового дела на столе. История с Дариусом Векшиным была лишь каплей, показавшей гниль внутри «идеального» яблока. Теперь ему предстояло заглянуть в самое его ядро.

Он взял плащ. Предстояла поездка в другой сектор. В мир, где власть, скорбь и страх сплелись в тугой узел. Он снова был агентом. И снова – песчинкой. Но иногда, как Роа начинал понимать, именно одна единственная песчинка, попав в нужную точку, могла остановить или запустить самый грозный механизм.