ИЛМАН ОТАВА

- В незапамятные времена, в лесах дремучих, жили да были два брата богатыря. Один – тихий, как омут лесного озера. Второй – гневливый, как молния перед грозой. Пошел гневливый брат рыбу ловить. К озеру брата пошел. Закинул невод – невод шелковый. Пошли в невод окуни-полосатики, окуни жирные, чешуей серебряной блещут! Видит тихий брат в своем озере чужие сети, да и забрал всю рыбу себе. А гневливый брат взъярился, рассердился пуще прежнего. В бой пустил он кулаки, поднял камень черный и тяжелый, кинул в брата. Покатился камень под гору крутую, а за ним вражда лютая, вражда ужасная. И потекли реки крови, у которой нету края. День за днем они дрались, проклинали, друг другу кожу снимали, руки-ноги ломали, топорами по темени били, за горло душили, копьями поддевали…

Голос старухи Скыбы суховато трещал в темноте горницы. Пламя свечи, которую она держала в руке, колыхалось от дыхания, выхватывая из тьмы то щеку, то впалый глаз, отчего ее морщинистое лицо казалось еще более безобразным, чем обычно.

- Опять бабка бесовским бредит, - шепнул Каран, - Мороколун, ты зачем за ней шепчешь? Матушка говорит, что это скверно…

Мороколун, который действительно едва слышно нашептывал вслед за Скыбой, лишь отмахнулся, и недовольно шикнул:

- Тсс!

Беззубая старуха, что уже почти умолкла, вздрогнула, приоткрыла глаза и заверещала не своим голосом:

- День за днем! Год за годом! Бил брат брата! Клял брат брата! Пока не поглотила вражда их самих… Пока не иссушила роды их до корня… - старуха зевнула, широко раскрыв беззубую пасть, - Ибо вечной течет та кровавая река, вечной, да горькой…

Каран презрительно хмыкнул. Он не любил сказки старой няньки, брезговал ее вниманием, ненавидел ее противные седые патлы и уродливые морщины. Он всегда хотел, чтобы сказки читала лишь их матушка.

Мороколун же слушал внимательно и жадно впитывал каждое дребезжащее слово. Он страшился и удивлялся одновременно, восхищался ловкости героев и запутанными колдовскими историями. Вздрагивал от рассказов про кровавые расправы и боялся каждого ужаса ночи. Теперь он, притихнув, терпеливо ожидал, когда вконец сомлевшая от усталости и выпитого вина бабка задремлет прямо на скамье, затем, как это обычно бывает, всхрапнув, очнется от дремы и пробурчав что-то нечленораздельное, шаркающей походкой отправится в свои покои. Тогда-то будет можно и пищать, и прыгать, и рассказывать друг другу веселые, а совсем не страшные истории. Или вовсе вылезти через окно и зацепившись за длинные ветви лозы, спуститься вниз, и убежать к реке. Купаться в ее теплых водах, освещенных белым светом луны, лежать в мокрой, покрытой росою траве, и смотреть в бесконечное темное небо, усыпанное мириадами звезд. Отчего взрослые уходят в свои покои лишь только солнце зайдет за горизонт? Отчего так боятся тьмы? Неужто не сознают, как хорошо виден мир, когда глаза не слепит солнце?

Как и ожидалось, старуха уснула. Руки ее, придерживающие свечу ослабли и теперь горячий воск, стекая, капал ей на подол. Одна, особенно тугая капля, упала на кривой старушечий палец.

- Ааай, - возопила бабка, разомкнув глаза, - Доколе… Жисть моя… Скокова ещщще?

Старуха, возмущенно бурча, сплюнула на пальцы, потушила слабый уже огонек и натужно кряхтя направилась вон.

Мороколун мгновенно выскочил из-под одеяла и подбежав к двери, приложил ухо к створке:

- Ушла? – прошептал он и, убедившись, что в теремах тихо, повернулся к Карану, - Смотри, как луна за окном блестит! Как серебро тех окуней! Пойдем к реке! Там вся река сейчас – живая!

Каран же наоборот, сильнее закутался и прикрыл глаза.

- Маменька не велит! - будто бы сонно пробурчал он, - Приказ маменькин ясен: после заката – по кроватям.

Братья были похожи как две капли воды. Одинаковые прямые носы, одинаково высокий, выступающий вперед лоб, одинаково густые, кустистые брови, нависающие над темными, словно спелые черешни глазами. Похожие лицом, но совершенно отличные складом мышления и повадками. Каран был рассудителен до занудства, часто без повода тревожился, всегда мнил себя старшим, несмотря на то, что братья точно не знали, кто из них родился первым. Мороколун же отличался живостью характера и некоторой легкомысленной беспечностью.

- Откуда матери узнать? – подпрыгивая на одной ножке возразил Мороколун, - Храпят они там все, как медведи в берлоге!

Князь был стар. Так стар, что давно уже редко вставал из постели. Все приказы свои он давал оттуда. Правда приказы его обычно звучали из уст княгини. Потому мальчишки уже даже и не помнили, как выглядит их отец. А вот мать почитали, а Каран даже немного побаивался ее. Княгиня была строга и щедра на наказания. Любое неподчинение заканчивалось всегда одним – долгой покаянною молитвою, которая должна была очистить их детские души от порока. Мороколун никогда не понимал, как можно от чего-то очиститься стоя на коленках в грязи, и сбегал, как только отворачивался жрец, приставленный к ним для наставлений. А вот Каран всегда честно отбывал свое наказание до конца. Потому-то послушный Каран всегда был любим матерью чуть больше, чем неугомонный, вечно дерзящий и шалящий Мороколун.

- Нас на прошлой седмице ловили. Мало тебе было? Опять на сырую горошину? До сих пор коленки болят, - занудно процедил Каран и поежился, непроизвольно потерев ногу, на которой до сих пор виднелись синяки, - Матушка назовет это бесовством. И будет права. Ложись.

Мороколун фыркнул, снова лег на кровать и отвернулся к стене.

- Вот и спи.

С минуту в горнице стола тишина, нарушаемая лишь трескотней кузнечиков за окном. Затем Мороколун снова повернулся к брату и упрямо проворчал:

- Маменькин послушник…

- Что-о-о-о? – Каран мгновенно откинул в сторону одеяло и присел на кровати, - Усохни!

- Еще чего! – выкрикнул Мороколун, - Трус ты!

- Сопляк еще, трусом меня обзывать!

- Это я сопляк? - обиделся Мороколун, - Я больше тебя!

- А вот и нет! Я старше! Я первый родился, мне мама говорила!

- Врешь ты все! Ничего тебе мама не говорила!

Каран напыжился и покраснел от злости.

- Не вру я!

Мороколун набрал в легкие воздуха, застыл и затем, резко выдохнув, проговорил:

- А ты не болтай! Ты делом докажи!

- Каким еще делом? – насторожился Каран.

- Кровью поклянись! - сощурился Мороколун, - У Стены Шепотов. Если врешь, то камни тебя проклянут.

- Никого камни не проклянут. Это все глупости, – дрожащим голосом ответил Каран и тут же пожалел о своих словах. Старое капище и днем внушало суеверный ужас: тихое усыпалище в самой глубине мшистого леса, окутанное вечным сумраком и туманом. Обитель духов, демонов и лешаков. Мороколун недаром именно его упомянул, знал, что больше княгини Каран боится Леса и теперь коленки Карана тряслись только от одной мысли, что придется войти в лес ночью.

- Трусишь, - довольно заявил Мороколун.

Каран храбро выкатил тощую грудь вперед и заявил:

- Не трушу! Возьму и поклянусь! И увидишь, что все это… древесные бредни!

Последнюю фразу Каран выпалил так громко, что сам же съежился и оглянулся в сторону двери – не разбудили ли кого? Было видно, что он изо всех сил старался, чтобы голос его звучал уверенно, но на самом-то деле, он и кричал-то лишь для того, чтобы скрыть свое нервное заикание.

Оделись быстро и тихо. Мороколун подвинул дубовый сундук ближе и забравшись на него, как на ступеньку, прильнул к стрельчатому окну, а затем перекинул ногу через подоконник. За окном зияла пропасть, и поначалу Мороколун будто бы провалился в пустоту, к его горлу поднялось противное липкое чувство ужаса, но затем мальчишка нащупал ногой знакомую опору - резной горбыль, уперся в него, руками ухватился за упругую ветвь лозы и осторожно двинулся вниз.

- Можно лезть, мелкий! - раздался тихий шепот Мороколуна откуда-то из черного проема окна.

Каран поежился, в последний раз подумал, что стоило бы отказаться, но признать Мороколуна старшим было выше его сил. Даже в собственной трусости признаться было бы легче.

- Сам ты мелкий! – прошипел он.

Где-то внизу заплескалась вода – может кикимора балует в какой-нибудь луже? Каран снова поежился, и даже чуть слышно пискнул, представляя ужасную встречу с болотной ведьмой, руки его непроизвольно разжались, и он кулем плюхнулся вниз. И уже через несколько минут оба крались по узкой тропе, меж яблонь князева сада в сторону леса.

- Тихо, - пригнулся Мороколун, - Ни звука!

Мимо княжичей засеменил старый служка, что-то тихо бормоча себе под нос. Каран зашебуршался, прячась глубже в кусты.

- Тсс! - зашипел Мороколун, но служка явно был уже глух, потому что на шорохи не обратил ни малейшего внимания и как ни в чем ни бывало продолжил свой путь.

- Чего это вы тут делаете? – раздался голос позади.

Братья вздрогнули и обернулись.

- Валкан! – облегченно выдохнул Мороколун и поднялся на ноги.

Совсем рядом с ними, возле смородинового куста притаились две маленькие тени.

- А эту-то зачем с собой притащил? – неодобрительно покачал головой Каран, кивая в сторону тощенькой фигурки возле Валкана. Вечно растрепанная и грязная кухонная девчонка Вихра постоянно таскалась за Валканом по пятам. А тот хоть и возмущался, и гонял ее прочь, на самом деле как будто бы не был против ее общества.

Валкан был родом из далеких земель, оттуда, где бесконечные леса растут на голом камне, где озера так чисты, что видно дно, до которого на самом деле не доплыть и не добраться, где странные дикие люди строят дома в дуплах огромных деревьев и на курьих ножках над болотами, и вечно в ярости бьются друг с другом, отбирая всякие разные ценности. Мороколун часто расспрашивал Валкана о его доме, но мальчишка, один из сыновей лесных хысы (по крайней мере так княжич запомнил название его народа), захваченных в плен во время одной из кампаний Велибора, почти ничего не помнил о своем детстве. Несколько лет он жил в одном из сел под столицей, трудился, изучал местный язык и традиции. Теперь же, Валкан, двенадцати лет от роду, жил и воспитывался в княжеском доме. На него возлагали большие надежды, он должен был стать в ряды Первых Мечей – стать частью одного из элитных военных корпусов, а затем, как тот сам втайне надеялся, и правой рукой княгини. Потому и обучался он тем же наукам, что и княжичи, ел с ними за одним столом, разве что спал в отдельной опочивальне.

Вихра сморщила нос. Даже в темноте было видно, как отчаянно покраснела девчонка – ее одолевал гнев. Но ответить что-то резкое княжичу она не решилась, лишь взглянула как-то беспомощно на Мороколуна, молча насупилась и недовольно сложила руки крестом на груди.

- Так куда вы собрались? – хмыкнул Валкан.

- В лес! - радостно выпалил Мороколун и тут же получил от брата локтем в бок.

- А тебе-то какое дело, раб? – хмуро процедил Каран.

Каран и Валкан никогда не ладили. Во-первых, приемыш был старше аж на три года и выше почти на две головы. Во-вторых, он был крепок и умен, потому не однажды обходил Карана и в науках, и в борьбе. А Каран ревностно относился к чужим достижениям. Ведь тот, кто хорошо себя показал, мог заслужить снисходительный взгляд княгини, а иногда и ее поцелуй. Мальчишку страшно бесило, когда его мать целовала этого «выкормыша дикарей» (именно так он обычно называл Валкана), а не его, родного сына, ну или хотя бы Мороколуна, который хоть и доставучий, но все-таки свой. Потому-то Каран никогда не уставал напоминать Валкану о том, где на самом деле находится его место. А Валкан в свою очередь отчаянно отказывался кланяться мальчишке, слушаясь приказов лишь князя.

- В лес? – нахмурился Валкан, - Сбрендили? Там сейчас не наши ходят.

Каран презрительно хмыкнул:

- А чьи?

Валкан оценивающе посмотрел на Карана. Так старший смотрит на юнца, лезущего в неподобающую драку.

- Не ходите! – испуганно прошептала Вихра и прижалась к его плечу.

- Не пойдут они… - возразил Валкан и добавил язвительно, – Их вера в стены терема крепче, чем ноги.

Каран в который раз за этот вечер покрылся пятнами гнева. Этот дикарский выкормыш и не пытался скрывать своего презрения ко всему, что ему дала княгиня-матушка, а фраза «их вера» прозвучала как насмешка над всем, что Каран ценил.

- Трус тут только ты! – выкрикнул он, развернулся на пятках и почти помчался к выходу из княжеского сада.

- Ну, бывайте, - растянулся в улыбке Мороколун и направился следом.

Лунный свет пробивался сквозь рваные тучи, окутывая сад мерцающей пеленой. Воздух гудел от скрипа сверчков. Тропинка вилась меж деревьев к маленьким воротцам, через которые обычно ходила только челядь, затем все дальше, к полю. А по полю стелился туман, цепкий и холодный, и вдали, за болотцем, темнели очертания древних сосен, высоких, словно богатыри старых лет, сторожащие путь в непроглядную тьму.

Лес принял Мороколуна в свои объятия, сжал цепкие черные пальцы за его спиной. Тени сосен мелькали справа и слева, а их корни выпирали из земли, норовя схватить мальчишку за пятки. Грудь Мороколуна уже горела от быстрого бега, и он был готов вот-вот упасть без сил, как сосны расступились, открывая перед ним старое капище: камни, поросшие бархатом мха, замыкающиеся вокруг векового дуба, с корою, которая казалось испещрена личинами, одни из которых плакали, а другие смеялись. В лунном свете черты этих личин ползли словно живые, внушая Мороколуну суеверный трепет.

Каран остановился на другом краю, возле груды валунов. Даже отсюда, издалека, Мороколуну было слышно обрывки слов, доносящихся от этих камней. Он пытался убедить себя, что это лишь ветер, который гудит в трещинах меж валунами, но голоса были слишком отчетливыми, а слова почти понятными, будто духи спорят друг с другом на давно забытом языке.

По плечам Мороколуна внезапно пробежали холодные мурашки.

- Не подходи! - шепотом окликнул он брата.

Каран быстро оглянулся, а затем, снова повернувшись спиной к Мороколуну приблизился к стене еще на несколько шагов.

- Эй! Каран! - снова полу-крикнул полу-прошептал Мороколун, - Не ходи, там кто-то есть!

- Где? – снова обернулся Каран.

- За стеной! Там кто-то есть! Ты разве не слышишь?

Каран посмотрел на камни непонимающим взглядом, даже повернулся одним ухом в сторону валунов и прислушался, но явно так ничего и не услыхал.

- Нет там никого. Это ветер, глупый, - неуверенно заключил он и неожиданно поежился, - Наслушался бредней Скыбы, вот и придумываешь невесть что. Кажется тебе…

Мороколун зажмурил глаза, пытаясь унять гомон голосов, который доносился будто бы из-за стены, но тот становился только сильнее.

- Не ветер! Говорю тебе, там кто-то говорит! Вдруг это лешаки? Пойдем отсюда!

- Я посмотрю, - ответил Каран и, помедлив мгновение, исчез за валунами. С минуту было тихо, лишь странные полустертые голоса отзывались эхом меж деревьев.

- Пусто! – раздался крик Карана, - Хочешь, сам посмотри!

Мороколуна накрыло волной страха от мысли о том, чтобы приблизиться к камням.

- Выходи Каран! Я верю тебе! Пойдем домой!

Короткий смешок, звук шагов.

- Сказал же, никого, - Каран снова показался из-за стены.

Голоса зазвучали будто еще громче и только теперь Мороколун понял: они звучат не из-за стены, они доносятся изнутри нее.

- Камни…

- Что?

- Камни говорят! – Мороколун страшно побледнел, на его лбу выступили капельки пота, - Слышишь? Они… Они зовут! – мальчик прерывисто вздохнул, на глазах его выступили слезы.

- Не слышу! – лицо Карана вдруг исказилось от ярости.

Мороколун, захлебываясь от слез, сделал первый шаг в сторону брата. Разум его изо всех сил сопротивлялся, пытался ослабить ноги, сделать их непослушными, сделать что угодно, лишь бы не приближаться к проклятым камням. Душа же его рвалась к стене, каждой своей частицей, каждым своим порывом слиться с этими голосами. Ноги, поначалу ватные от страха, вдруг словно налились силой и понесли его вперед.

- Идем домой! Не надо никаких клятв! – схватил он Карана за руку, - Я верю тебе! Ты старше! Идем!

Мороколун взглянул брату в глаза и понял, что Каран не верит в говорящие камни и видит в мольбах лишь насмешку.

- Испугался? – прокричал Каран, вырывая руку. Глаза его горели от обиды, - Говорил же, что меня проклянут?! Что я вру! И что я трус… А трус-то ты!

Оттолкнув брата, Каран наклонился и поднял с земли увесистый камень:

- Посмотрим кого проклянут на самом деле!

Голоса звучали теперь совсем рядом, Мороколуну казалось, что теперь они звучат вовсе не из стены, а где-то внутри, в самом сердце, что-то отчаянно требуя от него.

- Нет! – закричал Мороколун, сопротивляясь не то брату, не то тем таинственным голосам, - Каран прекрати!

Он бросился к брату и схватил его за руку, пытаясь выхватить камень.

- Перестань!

Каран внезапно остановился, будто в тот миг и он услышал те манящие потусторонние шепоты, затем встрепенулся и дернулся в сторону, занес руку с камнем, намереваясь оцарапать себя до крови и принести-таки обещанную клятву. В тот миг стена словно взорвалась от пронзительных криков, сливающихся в одно единственное понятное слово: «Кровь!». Мороколун почувствовал будто что-то незримое толкает его в спину, навстречу брату. Он успел увидеть напряженное лицо Карана, его руку со сжатым в ладони острым камнем над своей головой и услышать звенящую, давящую тишину. Затем его голову пронзила резкая боль, мир вздрогнул, поплыл, и последним, что он ощутил, были холодные объятия мокрого от росы мха.