ИМЕЕМ ЛИ МЫ ПРАВО НЕ ДРАТЬСЯ?

– Трудно быть кристально честным, принципиальным. Ох, как трудно обличать зло во всяком его, порой завуалированном проявлении, – так начал он свой печальный рассказ.

– Судите сами. Моя сестра Лиза повесила полку на кухне не туда, где ей полагается висеть и положила на нее разные продукты. По закону же на это место надо повесить не ее полку, а мою.

Потом она передвинула стол к окну и смотрит на воздух, как помещица. А я тоже хочу глядеть в окружающее пространство. Ведь кухня для всех дается, не ей одной.

Я ей прямо сказал, чтобы она не имела частную собственность ведь мы непрерывно идем вперед, а не назад, даже повседневно летим в космос и на Луну. Но она ноль внимания. Конечно, тут не без влияния зятя Фуфуркина (мужа моей сестры).

Вот, к примеру, 8 июня в 9 часов 18 минут я вышел на кухню и приступил к чистке зубов. Налил в кружку горячей воды, взял щетку и начал. Вдруг что-то капнуле сверху на то место моей головы, где по случаю умственности выпали все волосы.

Я поднял голову и увы! – это капало с мокрой мочалки, которая висела на веревочке. Тут я вспомнил, что сегодня пятница и мой сосед – зять (муж моей сестры Лизы) ходил в баню.

Я взял специально сделанную для этого деревянную палочку передвинул мочалку на 37 сантиметров. За этим действием меня застал зять Фуфуркин. Он прыгнул на меня, как пантера-кошка, и я по энерции таскал его по длинному коридору.

Когда я доставил его до желаемого, деревянного, самодельного сундука, который в 1930 году я привез из деревни, зять спрыгнул с меня, схватил ковш и впялил мою голову в этот ковш.

Я ему культурно сказал:

– Вынь мою голову из ковша

Он:

– Нет.

Я снова:

– Вынь!

– Нет.

В это время моя сестра Лиза вцепилась своими металлическими зубами в мою левую руку, а он целился ударить меня ногой.

Тогда я последней, правой рукой загородился. А левую руку кусала моя сестра. Но так как у каждого здравомыслящего человека только две руки, то защищаться я не мог. Тут от боли я потерял сознательность и упал на пол.

Долго ли я лежал? Не знаю. Но вспомнил, что в таких случаях надо идти к тов. Склифосовскому, зафиксировать нанесения ужасного избиения. Я встал, налил в стакан воды и приступил к чистке зубов, так как тогда я чистку не окончил.

В это время на меня что-то сверху посыпалось, и я увидел, что мочалка высохла и продолжала производить антисанитарное положение. Во избежание этого безобразия я взял ее, влез на стол Фуфуркиных и хотел повесить около окна. Но Фуфуркин с женой потянули меня за все ноги, и я упал на пол плашмя.

По случаю такого падения у меня на лбу начало появление большой шишки, а весь организм был избит. Я лежал сам не в себе, не помнил, где я, и думал, как уныло кончается жизнь и почему я не умер раньше натуральной смертью. Почему он с женой обязан меня бить? Ведь мы имеем право не драться? Я считаю, мы имеем право не драться и не обязаны оскорблять друг друга побоями и всякими другими подлостями!

Затем я пришел в себя и вспомнил, что надо идти к Склифосовскому. (Рассказчик здесь напутал: в Москве есть институт скорой помощи имени Склифосовского, а в Коломне он, видимо, был в травматологическом отделении больницы – В. Ц.).

Когда Склифосовский увидал всю эту картину, то прямо сказал:

– Избиение организма от Фуфуркина – точно! А укусы от сестры – сразу видно. Я просил у него дать мне две справки. Но он сказал, что за одну драку полагается только одна справка. Я ему сказал, что мне надо отдать справку в суд, а меня на руках ничего не останется. Он меня успокоил, объяснив, что если суда не будет до пятницы, то эта справка будет у меня на руках, а в пятницу Фуфуркин снова пойдет в баню и, наверное, повесит мочалку, и в случае нового избиения будет выдана другая справка.

Когда я дома прочитал выданную мне справку, то в ней были указаны всякие повреждения, а о Фуфуркине и моей сестре Лизе слова не сказано. Однако же считаю, что справка действительна. Вот я и принес ее в суд.

Записал со слов пострадав­шего в приемной народного суда.