Имение полковника Сипаева

Противно скрипело все - сама телега, пожитки, наваленные сверху и баба, что сидела передо мной. Голосом, почти в одной тональности со скипами телеги, тянула она старую песню. И длилось это, казалось, уже целую вечность.

- А я-то Мирошки мельника жена то, - резко оборвав унылую песню, сказала баба и повернувшись ко мне лицом, заулыбалась щербатым ртом. - А ты хтой такой бушь?

Раскрывать свою цель раньше времени мне не хотелось и, не дожидаясь моего запоздалого ответа, баба заговорила сама.

- Барчук то, видно, да. - Она покивала тыквообразной головой и повернулась опять к крупу лошади. - Не пристав случаем? А то мало в энтом годе оплатили, но мы то не виноваты. Погода такая стояла все лето. То дощщь, то ветрА. Пшеницу то всю примяло аж.

Она вновь повернулась и подозрительно прищурив глаза всмотрелась в мое лицо.

- Нет, пристав, - неохотно вступил я в разговор.

Она опять недоверчиво покивала головой и отвернулась.

- У прошлом годе, к нам пристав приезжал. Спужались все! Грозный, страсть! Усищщи - во! Буркалы - во! Сапожища на ём с моё тулово длиной. - Тетка, до этого размахивавшая руками, вдруг мелко затряслась-засмеялась. - Стол то накрыли, встретили пристава как следует. Подпил он и давай плакаться, шо не женат и ласки бабской хоцца ему. Положили с вдовицей Митяевой и наутро он не то шоб счета проверить, без порток понесся в город.

Жена мельника надула и без того пухлые щеки, и попробовала пробасить как пристав:

- Женица желаю! У город поеду, кольцо куплю и вярнуся. Жди, грит, меня Машка и я вернусь. - Вздохнула тоненько, по-бабски, и тихим голосом добавила, - тока год прошел нету ни пристава, ни кольца. А Машка-вдовица все ждет, гадает вечерами на суженного. Эх, жысть...

Тетка отвернулась и с остервенением ожгла лошадь плетью:

- Чаво уши-то развесила? Шагай уже, холера треклятая!

- Послушайте, голубчик, не весть откуда легенда пришла и не нам разгадывать, - граф Стожинский сидел чуть развалясь на стуле. - Вы же понимаете, все это от крестьянской глупости, дури, если позволите. И отнюдь, тут и не пахнет правдой.

Качались в такт словам графа солидные лысины и золотые эполеты офицерского клуба N-ского полка.

- Но, позвольте, а как же рассказы пристава Петрова? - Всем было интересно каким образом он отмахнется от истории, которую мы слышали не раз.

- Он плут. Плут и горький пьяница, - на эти слова графа, собрание одобрительно загудело. - Перепьет горькой, понапридумывает, а ему верят. Но, в любом случае, и врагу не пожелаешь быть владельцем этого имения. Мужичье там ленивое, пьющее. Дохода, говорят, почти нет. А что касается его россказней о покойном полковнике Сипаеве, так то чушь и поклеп. Мой батюшка с покойном в одной команде был и сам к его ногам ядро вязал после панихиды. Так что врет Петров, не мог Сипаев среди живых ходить, после того как Богу душу отдал.

- Старый барин, бывало, на Пасху рупь, а то и два, деревне на пропой ставил. И на другие праздники тоже. Церкву в прошлом годе реставнули, тока колоколов нету, - усадебный староста вздохнул. - Почитай три года без хозяина маемси. При нем еще хужее было. Дитяти мёрли и бабьё молодое. Хозяйство кое-как шло. Теперь только непогода все портит, да и зверь расплодился.

- А что ж не бьете зверя?

- Дык, все охотники в лесах сгинули, а последний, Семен Береста, стар стал. Глазом слаб, рукой не тверд. Ну и барыня, Мария Александровна, значит, рыбу-птицу в Петербурх не слать заказала.

Я отпил коньяка из рюмки и пожевал шоколад,.

Фляжка, трубка табаку и пара пистолетов с плиткой шоколаду, это все что осталось у меня после того как в N-ске я оставил карету. Сидя напротив старосты, мне все услышанное казалось нереальным. На много верст вокруг усадьбы раскинулись вековые леса, пронизанные насквозь широкими лентами рек. Все что могло только летать, ходить и плавать - всем этим была богата эта земля. Проезжая деревни и хутора, я видел благоденствие и сытость. Дома были крепкими, дети выглядели здоровыми и упитанными.

- Вот, - продолжил староста свой рассказ. - Таперича, как барин помер, так вот и сиротуем. Хлеба вдосталь не едим, мясцо не часто видим. А уж про мед да сахар совсем забыли.

Набив табаку, я раскурил трубку.

- Послушай, любезный, сколько я проехал по владениям, ни разу не видел того запустения, о котором ты толкуешь.

- Ваше благородие, - староста прижал руки к мощной груди. - Вот, видит Бог, правду говорю.

Он быстро-быстро закрестился на киот в углу.

Я поморщился.

- Ладно, оставь. Срок тебе неделя, а потом полный отчет дашь обо всем что творилось и твориться в усадьбе и имении. Хочу, хоть после покупки, с делами ознакомиться.

- Точно так! - Рявкнул, в миг помолодевший староста и сверкнув испуганным взглядом, вышел из кабинета.

- Именице мне, Ваше благородие, от покойной супружницы досталось, - Мусафин подобострастно склонил голову предо мной. - Великих денег стоило когда-то. А теперь, все в запустении, без хозяйской руки. Но усадьба крепкая, землицы с мужиками вдоволь - плодятся хорошо...

- Сколько ты, любезный, за него хочешь денег? - Я оборвал его причитания.

- Семь тыщ! - Выпалил Мусафин и вытращил испуганно глаза.

- Ниже моего достоинства торговаться, но ты, похоже, совсем забыл кто перед тобой.

- Простите великодушно, барон, - Мусафин уже почти сложился вдвое.

- Мой поверенный проверит все и выдаст сумму, которую посчитает разумной.

- Вы весьма добры, Ваше благородие. - Пот стекал по лбу проигравшегося и потерявшего дворянское достоинство Мусафина.

- Мне еще интересна история имения.

- Это сейчас, да, с превеликим, так скать, удовольствием. Моя супруга, урожденная Сипаева, рассказывала мне, что имение это принадлежало ее дяде, который был убит в ходе войны 12-го года. Но спустя двадцать лет после своего смертоубийства, вернулся онживой. С покалеченным лицом, от чего сторонился людей и солнца, уж больно страшен был ликом и ожоги светила не терпели.

- Где ж его мотало, двадцать лет?

- Выхаживала его знахарка, а потом в Италию он укатил на лечение. Тем и объяснился.

Я не выдержал и недоверчиво хмыкнул:

- А как же прознали, что он это он? Если у него обезображено лицо было?

Прохиндей мотнул неопределенно головой.

- Дык, в ходе экспедиции Крузенштерна и Лисянского, майор Сипаев был в призовой команде охраны и при остановке на Гавайях, приобрел ранение груди и татуировку на правой руке от местного племени. По ней то и опознали.

- Экспедиция была в тысяча восемьсот втором году! Сколько же лет полковнику было когда он вернулся домой из Италии? - Что-то сбивало с мысли в рассказе Мусафина.

- К тому времени уже глубоко за восемьдесят. - Он поклонился и перескочил с интересующей меня темы. - Позвольте вопрос, Ваше благородие, а какими билетами рассчитываться будет поверенный?

- Какими удобно, скажете я велел. Вы свободны, - я отмахнулся от него как от назойливой мухи.

За окном хлестал дождь, в камине потрескивали дрова, прислуга, усланная мной на ночь в дворню, отсутствовала. В доме я был один.

Ворох бумаг на столе меня уже не тревожил, я разобрался с делами в имении всего за пару месяцев. Все лето и осень посвятил перестройке усадьбы и налаживание быта своих крестьян. Закончена стройка большой торговой площади с трактиром и церковью, которую крестьяне сразу окрестили «ярманка». Из Сибири я выписал десяток охотников, с Волги 25 рыбаков все обошлось в несколько тысяч рублей. Ящик коньяку, привезенный мне из Петербурга, был быстро выпит моими соседями по имению, которые приглашались мной на еженедельный выезд. Поверенный в N-ске рассказал, что за мной началась женская охота. Смешно и скучно. Поговорить не с кем. После Рождества, я уже решил, поеду в Петербург.

Во входную дверь постучали.

Я уже было взялся за колокольчик, но вспомнил, что всех отослал. Пришлось самому спуститься вниз и отпереть дверь.

На пороге стоял молодой военный, в промокшем насквозь плаще, в заляпанных грязью сапогах.

- Добрый вечер, Ваше благородие. Простите великодушно, но дороги размыло, темень страшная, не видно ничего. Промок совсем, - он скинул плащ, выставляя напоказ погоны штабс-капитана. - Стучал, кричал — без толку, слуги словно вымерли.

- Слуги в дворницкой. Проходите.

Подойдя к камину, он с видимым удовольствием протянул руки к огню.

- Простите, еще раз, Ваше благородие, - военный повернулся ко мне лицом, вытянулся и щелкнув каблуками, коротко кивнул стриженной головой. - Штабс-капитан Ея Императорского Величества Лейб-гвардии…

- Не дурите меня, Сипаев, - прервал представление я и поморщился. - Ваших портретов по усадьбе было много развешено, господин полковник. И я вас сразу узнал. У меня к вам целый ворох вопросов и я, надеюсь, пригубив хорошего коньяку, вы не откажете мне в приятной беседе.

Полковник Сипаев неопределенно хмыкнув, прошел по кабинету до столика с напитками и щедро плеснул коньяка в винный фужер.

- Однако, - произнес он и выпил залпом.

Наполнив еще раз бокал, он сел в кресло напротив и внимательно посмотрел мне в глаза.

- Раз уж мое инкогнито раскрыто и смысла в представлении не имеется, я хоте бы задать несколько вопросов вам, а потом с удовольствием отвечу на ваши.

- Я рад вас приветствовать в моем имении, - я поднял муху на уровень глаз и выпил. - Теперь я готов.

Полковник медленно выцедил половину бокала и причмокнул губами:

- Замечательный коньяк, скажу я вам! - Он поставил фужер на стол и сомкнул пальцы в замок. - Итак, я знаю ваше имя, барон, но мне интересно, что вы намерены делать с этим имением далее.

- Жить. Я устал от столицы и мне претит общество иностранцев. Здесь я свой, хотя с очень большой натяжкой.

Полковник закинул ногу на ногу и покачал безупречно чистым сапогом.

- Интересно. На данный момент, имение ваше, но готовы ли вы уступить мне его за более высокую цену?

- Нет.

- Двести тысяч? - На его слова я лишь покачал отрицательно головой и он продолжил. - Пятьсот? Миллион золотом. Полтора…

- Полковник, я дворянин, а не торгаш с «ярманки», - Удачно ввинтил в разговор новое для себя словечко.

Полковник, поднялся и, взяв бокал с коньяком, подошел к окну.

- Знаете, барон, на данный момент я несколько стеснен в средствах, но готов в ближайший год перечислить вам десять миллионов золотом или эквивалент в любой валюте, которую вы укажете.

Я махнул коньяку и раскурил трубку.

- Вам не кажется, полковник, что пока задаете вопрос, причем один и тот же, только вы? Позволите мне задать свой вопрос?

- Валяйте, - упавшим голосом ответил Сипаев и залпом проглотил коньяк.

- Где вы были двадцать лет?

- Был на Гавайях.

- А если точнее?

- Я натурально умер. И воскрес.

- Научите.

Полковник перемахнул в мгновение ока весь кабинет и схватил меня за руку.

- Послушайте, барон. Я расскажу вам всю правду о своей жизни и смерти, проведу обряд, но вы мне отдадите имение. Согласны? - Он протянул руку.

- Поглядим, - но я пожал холодную ладонь полковника.

- На Гавайях, куда пришла наша экспедиция, было два царька Камеамеа Первый и Каумуалии. Они всегда враждовали и пытались уничтожить друг друга. К нашему приходу, там вовсю вели торговлю американцы. Царьки, в тайне друг от друга, предлагали свои услуги и, даже, землю нашему императору. В один из дней, когда переговоров не было, я отошел от лагеря буквально на полверсты. Из листвы из духовой трубки в меня плюнули маленькой иглой, я потерял сознание и умер. Я прекрасно помню панихиду на борту нашего судна и как мое тело зашили в мешковину и, привязав ядро к ногам, похоронили в море. То уродство на моем лице, следствие того что рыбы его объели. Потом, спустя несколько недель, воины одного из царьков достали мое тело из воды и провели обряд воскрешения. Это были сполохи огня, - его голос задрожал, а глаза закатились, он словно впал в транс, хриплым шепотом произнося слова. - Страшная морда, обрамленная перьями и жестким черным волосом. Громкие крики. Сильные удары по лицу и плечам огромной палкой, украшенной причудливой резьбой. Кровь. Реки крови… - Он сомкнул веки на мгновение, а распахнув их, взглянул на меня черной бездной глаз. - И вот, спустя более полувека, я предстал перед вами, любезный барон, помолодевшим, полным сил и невероятно богатым. Со всеми этими секретами я, полковник Сипаев, готов с вами поделиться.

Я медленно встал и подошел вплотную к бывшему владельцу имения.

- Послушайте меня, любезный, - стараясь подавить клокотавшую в моей груди ярость, прохрипел я. - Идите вон. И более не появляйтесь в моем имении, а еще лучше в ближайшее время покиньте Российскую империю. Ваше присутствие несет угрозу обществу и народу в целом. Сгиньте!

Полковник в миг сбросил лоск молодого обер-офицера и предстал в истинном облике — капающая с желтых клыков тягучая слюна, сгорбленное страшное тело, покрытое тонкой пергаментной кожей, под которой виднелись черные, полные отравленной мертвой крови, жилы. Скрюченные пальцы, с огромными, бритвенной остроты, когтями потянулись к столу и провели по бювару, превратив его в лохмотья.

- Бювар телячьей кожи, - невозмутимо прокомментировал я, однако, пролив коньяк из рюмки на брюки. - Он обошелся мне в целое состояние.

Из горла существа, стоявшего напротив меня, вырвалось хриплое рычание.

- Пасть закрой и слушай меня, - я вновь сел в кресло, мало обращая внимания на уродство твари, стоявшей у моего рабочего стола. - Сейчас же, вы покинете мое имение, а позже Россию. Сейчас же! Я даю вам фору в сутки и, поверьте, это весьма щедро с моей стороны. Ваше вторжение на бывшую родину неприемлемо и крайне негативно может сказаться на репутации нашего общества. Именно из-за беспутства и алчности о нас, упырях, в европах, да и на других континентах, как и островах, ходят нелицеприятные сказки. Мы живем тихо, меняя лица, фамилии и имения. Вы же, выставляете на показ звериную сущность, свое бессмертие и получаете по заслугам. Потому, если вы, не желаете кровопролитной бойни, как и не нужной огласки, покиньте страну и делайте все, что вам заблагорассудится. Вы поняли меня?

Теперь предо мной стоял, почти голый и жалкий в своем образе, сухой старичок с обезображенным лицом и корявой татуировкой на правом предплечье.

- Барон, - жалким голосом воззвал он. - Вы не представляете, как трудно конкурировать у них. Там и всякие образины, на волка схожие и ведьмы, и прочая нечисть лютует. По дому я соскучился, барон. Тишины хочется. Покою. Уюта.

- Хорошо. Будете управлять моими делами, но крестьян пить можно только в ярмарочный день и то с умеренностью монаха. - Я плеснул коньяку в рюмку и выпил ее залпом. - Кстати, полковник, как вам коньяк? Только без обиняков.

- Шикарный, - сглотнув слюну, прошептал Сипаев, обрастая вновь формой и меняя лик на предыдущий, молодого офицера.

- Петербургские умельцы сотворили, - я поднял рюмку на уровень глаз и посмотрел сквозь нее на свет камина. - Кровь младенцев и благороднейшее вино. А каков купаж? А вкус? Великолепно!

- Да, - коротко прошептал полковник, чуть склонившись в поклоне.

Воля старого кровососа была уже сломлена и он меня принял как своего хозяина — это мне было ясно и без слов.

- У нас тут в N-ске благородное общество, знаете ли. Кстати, Сипаев, не желаете пройти обряд возвращения из иноземных кровопицев в родные упыри?