Именины на Тихой улице

Город Кроу-Пойнт проваливался в землю. Он не умирал драматично, с пожарами и криками, а просто медленно сползал в тину забвения, как старая баржа. Его улочки, носившие когда-то гордые имена вроде «Проспект Независимости» или «Бульвар Надежды», теперь были просто лабиринтами из треснувшего асфальта и покосившихся фонарных столбов, чьи тусклые шары света привлекали лишь мошек да чувство безнадёжности. По вечерам с болот на востоке накатывал густой, сладковато-гнилостный туман, и тогда кирпичные фасады домов XIX века начинали «потеть» тёмными пятнами, словно стены вспоминали старые грехи. Главной достопримечательностью был покинутый элеватор на окраине — гигантская ржавая гробница для зерна, чьи силосы, если прислушаться, на ветру выводили протяжный, нечеловеческий стон.

В одном из таких домов, на улице, которую местные в шутку называли «Тупик Последней Надежды», и происходило действие. Дом был двухэтажный, деревянный, когда-то белый, а теперь грязно-серый, с верандой, которая угрожающе скрипела на ветру. Внутри пахло старым деревом, плесенью и чем-то ещё — резким, химическим, с оттенком миндаля. Этот запах витал в гостиной, где собрались люди.

Элиас Морган считал их своими друзьями. Он сидел в кресле с потёртой бархатной обивкой цвета засохшей крови и наблюдал, как они перемещаются по комнате. Его пальцы нервно перебирали край подушки. Сегодня был его день рождения. Двадцать девятый. Или двадцать восьмой? Он слегка поморщился, в висках заструилась лёгкая, знакомая боль. Он отогнал её.

— Эли, держи, — сказала Сара, протягивая ему пластиковый стакан с чем-то тёмно-багровым. Её рыжие волосы были собраны в небрежный пучок, несколько прядей прилипли ко лбу. Она выглядела уставшей, но улыбалась. Её улыбка не доставала до глаз. «Напряжена из-за сюрприза», — подумал Элиас.

— Спасибо, — он взял стакан, пальцы ненадолго коснулись её пальцев. Холодные. Он сделал глоток. Вкус был сладким и металлическим одновременно. Лимонад, наверное. С колой.

— Где Марк? — спросил Элиас, оглядываясь.

— На кухне, лёд приносит, — ответил Бен, его старый друг со школы. Бен стоял у камина, в котором, несмотря на прохладу вечера, не тлело ни уголька. Он теребил моток какого-то шнура, обматывая его вокруг своей ладони и снова разматывая. Его движения были резкими, отрывистыми.

В комнате было ещё трое: Лиза, тихая девушка с мышиными волосами и большими очками, которая сейчас беззвучно плакала в углу, уткнувшись лицом в колени; Том, парень Лизы, который монотонно, как мантру, повторял «всё будет хорошо, всё будет хорошо», глядя в пустоту; и незнакомец в клетчатой рубашке, которого Элиас точно не приглашал. Незнакомец сидел на подоконнике, спиной к запотевшему стеклу, и неотрывно смотрел на Элиаса. Его лицо было плоским, невыразительным, словно вылепленным из воска.

Музыки не было. Только звуки: скрип половиц под чьими-то шагами, шум воды в трубах, прерывистое дыхание Лизы. Воздух в комнате казался густым, вязким, им трудно было дышать.

— Мы вообще зачем собрались? — вдруг громко спросил Элиас. Он не планировал этого. Слова вырвались сами.

Сара вздрогнула. Бен остановился, шнур натянулся между его пальцами, как струна.

— Эли… день рождения же, — сказала Сара, и её голос сорвался на фальцет. — Вечеринка-сюрприз.

— Сюрприз, — повторил Элиас. Он почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Всё было не так. Цвета казались слишком яркими, слишком насыщенными: красный свитер Сары резал глаза, зелёные обои с витиеватым узором начинали шевелиться, извиваясь, как змеи. Звуки тоже — теперь он слышал, как в стенах что-то скребётся. Мелко, настойчиво.

— Мне… нужно проветрить, — он поднялся с кресла. Ноги были ватными.

— Не открывай! — резко крикнул незнакомец с подоконника. Его голос был глухим, без эмоций.

Элиас проигнорировал его. Он подошёл к окну рядом с камином и потянул раму. Она не поддавалась, будто её приклеили. Он дернул сильнее. С громким треском оконная защёлка сломалась, створка распахнулась, впустив внутрь волну ледяного, болотного воздуха.

И свет погас.

Не постепенно, а разом, словно кто-то перерезал горло тьме, и она хлынула, заполняя всё пространство. Чёрная, густая, осязаемая.

Кто-то вскрикнул. Лиза. Её плач оборвался на высокой ноте.

— Спокойно! — крикнул Элиас, и его собственный голос прозвучал ему чужим, низким, полным авторитета, которого он в себе не знал. — Все на месте? Сара?

— Я… я здесь, — её голос донёсся справа, дрожащий.

— Бен?

Молчание.

— Бен? — повторил Элиас.

— Здесь, — наконец отозвался Бен. Голос его шёл откуда-то снизу, с пола. — Я… я упал. Кто-то толкнул.

— Никто никого не толкал, — сказал незнакомец. Его голос был совсем рядом, прямо у уха Элиаса. Элиас отшатнулся, сердце колотилось где-то в горле.

— Всем лечь на пол и не двигаться! — скомандовал Элиас. В голове проносились обрывки инструкций из прочитанных когда-то книг по выживанию. — У кого есть телефон?

— Не работает, — сказал Том. — Уже пробовал. Никакой сети.

Элиас пополз на звук голоса Сары. Его ладони скользили по липкому, холодному полу. Он наткнулся на чью-то ногу.

— Это я, — прошептала Сара.

Он обнял её за плечи. Она вся дрожала.

— Всё будет хорошо, — сказал он, и слова показались ему пустыми, жестяными. — Это просто… отключили свет. Случайность.

— Это не случайность, — сказал незнакомец. Он снова говорил прямо рядом, хотя Элиас был уверен, что тот сидел на другом конце комнаты. — Он здесь. Он с нами в комнате.

— Кто? — выдохнула Сара.

— Тот, кто звал нас сюда, — голос незнакомца был плоским, как его лицо. — Тот, кто думает, что это его день рождения.

Лёд тронулся по жилам Элиаса. Что этот псин говорит?

— Заткнись, — резко сказал он в темноту. — Марк! Где Марк? Марк, ты здесь?

Из темноты донёсся звук. Глухой, влажный удар, словно по мясу. Потом ещё один. И протяжное, булькающее шипение, будто из лопнувшей шины выходил воздух. Только это был не воздух.

— Что это? — взвизгнула Сара.

Элиас вскочил. Он шарил руками по стене, ища выключатель, свечу, что угодно. Его пальцы наткнулись на полку, что-то упало и разбилось с грохотом. В ноздри ударил тот самый миндальный запах, но теперь он был невыносимо сильным, удушающим.

— Он идёт, — простонал Том. — О, боже, он идёт…

Из коридора, ведущего на кухню, послышались шаги. Медленные, тяжёлые, шлёпающие по деревянному полу. Что-то волочилось следом, поскрипывая.

— К оружию! — закричал Элиас, и его разум отчаянно цеплялся за логику, за роль защитника, лидера. — Бен, там каминная кочерга! Сара, возьми что-то тяжёлое!

Но они не двигались. Только слышалось их прерывистое, паническое дыхание.

Шаги приближались. Они были уже в дверном проёме.

И тогда в окно ударил луч света. Не фонаря, не фары — это была синяя, мигающая, прерывистая вспышка, окрасившая комнату в цвет мертвецкой синевы. На мгновение Элиас увидел.

Увидел Лизу, всё ещё сидящую в углу. Но теперь её голова была неестественно запрокинута, а на шее зияла тёмная, блестящая щель. Увидел Бена у камина — он сидел, обхватив голову руками, а из-под его пальцев по рукавам стекали тёмные ручейки. Увидел Тома, который смотрел прямо на него, и в его глазах был не ужас, а что-то худшее — бесконечное, леденящее понимание.

И увидел в дверном проёме фигуру. Высокую, в тёмной одежде. В одной руке — длинный, кривой предмет, с которого капало. Другая рука была поднята к лицу, и в синих вспышках Элиас увидел, что фигура что-то жуёт. Медленно, смачно.

Он не видел лица. Только контур, тень.

— Отойди от них! — проревел Элиас и бросился вперёд, выставив перед собой кулаки, хотя секунду назад помнил, что хотел найти оружие.

Свет погас так же внезапно, как и появился. Комната снова погрузилась в тьму. Он врезался во что-то твёрдое, холодное — в стену? — и отлетел назад, потеряв равновесие. На полу его рука нащупала что-то мокрое, тёплое, волокнистое.

Зажёгся свет.

Резкий, яростный, люминесцентный свет с потолка. Он бил прямо в глаза, заставляя щуриться.

Элиас поднялся на колени, отплёвываясь от вкуса меди на языке. Он огляделся.

Лиза сидела в углу. Живая. Она вытирала слёзы, её очки слегка запотели. Бен стоял у камина, шнур по-прежнему был обмотан вокруг его руки. Том обнимал её за плечи, шепча что-то утешительное. Сара смотрела на него, Элиаса, широко раскрытыми глазами, полными ужаса и… отвращения?

На полу перед ним лежал Марк. Но это был не Марк. Это была какая-то кукла, манекен в одежде Марка, с плохо нарисованным лицом, и из её тряпичной шеи торчал кухонный нож с пластиковой ручкой. Вокруг «раны» расползалось красное пятно, слишком яркое, как акриловая краска.

А на стене, куда он врезался, отпечатался кровавый след от его собственной руки. И рядом, жирными, алыми буквами, кто-то написал на обоях:

С ДНЁМ РОЖДЕНИЯ, ЭЛИ. ВЕРНИСЬ ДОМОЙ.

Элиас замер. Его мозг отказывался складывать картинку. Манекен? Краска? Шутка? Плохая, больная шутка.

— Что… что это? — он прошептал, глядя на Сару.

Она молчала. Её губы дрожали.

— Это ты? — спросил Бен. Его голос был хриплым. — Это твои… твои шутки, Эли? Ты обещал, что больше не будешь.

— Какие шутки? — голос Элиаса сорвался. — Я ничего не делал! Тут кто-то есть! Тот в клетчатой рубашке, где он?

Все посмотрели на пустой подоконник. На нём не было никого.

— Какой клетчатой рубашке? — тихо спросила Лиза. — Здесь… здесь только мы. И ты.

— Неправда! — крикнул Элиас. Паника, холодная и липкая, поднималась по его горлу. — Он только что был здесь! Он говорил! Он сказал…

Он замолчал. Что сказал незнакомец? «Тот, кто думает, что это его день рождения».

— Нам нужно уходить, — сказал Том, не отпуская Лизу. — Сейчас же. Он… он снова сходит с ума.

— Я не схожу с ума! — завопил Элиас. Его голос эхом отозвался в пустой комнате, и это эхо вернулось ему искажённым, чужим. — Вы все это видели! Свет погас! Кто-то вошёл!

— Свет погас, потому что ты дернул окно и оборвал проводку, — сказал Бен, указывая на оборванный провод, торчащий из-за отодвинутой тумбочки у окна. — Никто не входил. Мы все были здесь. Только ты метался по комнате. И… и ты что-то бормотал.

— Что? Что я бормотал?

Бен перевёл взгляд на Сару. Та закрыла глаза.

— Ты говорил: «Один за другим. Никто не уйдёт. Вечеринка только начинается».

Элиас почувствовал, как пол уходит у него из-под ног. Он не говорил такого. Не мог. Но в глубине памяти, как сквозь толстый слой ваты, проступило что-то… ощущение. Ощущение власти. Контроля. И голос, который действительно что-то нашептывал. Но это был его собственный голос, только… изнутри. Из самой тёмной, глубокой шахты его сознания.

— Нет, — простонал он. — Это не я. Это ОН.

И тогда стены зашевелились по-настоящему. Обои с витиеватым узором заструились, зелёные линии поползли, сплетаясь в слова, в лица. Он увидел лицо матери, но оно было искажено гримасой ужаса. Услышал её голос, приглушённый, из далёкого прошлого: «В нём что-то сломалось, доктор. После той ночи в лесу…» Потом лицо школьного психолога, миссис Элберт: «Элиас демонстрирует признаки диссоциативного расстройства, требуется дальнейшее наблюдение…» Фотографии, которых не было — он в больничном халате, он в комнате со стенами, обитыми мягким материалом, он смотрит в камеру пустым, невидящим взглядом.

Голоса накладывались друг на друга, становясь невыносимым гулким рёвом.

— Прекрати! — закричал он, зажимая уши. Но голоса шли изнутри.

Комната снова начала меняться. Края предметов поплыли, цвета смешались в коричневую, грязную муть. Лица друзей расплывались, как восковые куклы, поставленные слишком близко к огню. Сарин рот открылся в беззвучном крике, превращаясь в чёрную дыру.

— Он не принимает таблетки, — сказал голос Бена, но он звучал уже как голос по громкой связи, металлический и безличный. — Он симулировал. Все эти месяцы он симулировал улучшение.

— Пациент Морган, Элиас Джеймс. Диагноз: параноидная шизофрения с выраженными эпизодами диссоциативной фуги и насильственными тенденциями. Сбежал из клиники «Хейвенвью» во время транспортировки…

Этот голос был новым. Чистым, профессиональным, леденящим душу. Он доносился отовсюду.

Элиас упал на колени. Он смотрел на свои руки. Они были в крови. Не краске. Настоящей, тёплой, липкой крови. На его рубашке тоже были брызги. И на ботинках.

— Нет, нет, нет… — он тряс головой, пытаясь стряхнуть кошмар. — Я пытался помочь! Я защищал!

И тогда он увидел. По-настоящему увидел.

Не манекен на полу. Тело Марка. Настоящее. Его глаза были открыты, в них застыло последнее потрясение. Горло было перерезано аккуратно, почти профессионально. Рядом лежала Лиза, её шея была вывернута под невозможным углом. Том лежал лицом вниз в луже, тёмной и расширяющейся. Бен прислонился к камину, кочерга торчала у него из груди, как древко знамени.

И Сара… Сара сидела в том же кресле, в котором сидел он в начале вечера. На её зелёном платье расцветал огромный алый цветок. В её руке был зажат маленький, смятый кусок картона. Поздравительная открытка.

Элиас пополз к ней, рыдая. Он вытащил открытку из её окоченевших пальцев.

На ней детским почерком было написано: «С днём рождения, папа! Вернись скорее!» И была приклеена фотография. На фотографии он, улыбающийся, держал на руках маленькую девочку с рыжими волосами. Сару. Его дочь. Не девушку. Дочь.

Память рухнула, как плотина.

Не вечеринка. Никакого сюрприза. Он сбежал. Из клиники. Он пришёл сюда, в этот заброшенный дом своего детства, куда они, как он «помнил», должны были приехать «отпраздновать». Он заманил их сюда. Одного за другим. Потому что голоса сказали, что они не настоящие. Что они агенты, подосланные, чтобы запереть его снова. Что его настоящие друья, его семья, ждут его здесь, на вечеринке. Он «спасал» их от самих себя. От своих ложных личин. Каждый удар, каждый порез был актом «освобождения».

Он не защищал. Он убивал. И пока он жил в своём розовом, искривлённом мире героя, его руки совершали работу мясника.

Снаружи, всё ближе, завыли сирены. Синие вспышки заливали комнату через разбитое окно, играя на лицах мёртвых.

Элиас поднял голову. В дверном проёме стояли тени в униформе. Их было много. Они не двигались, ожидая. Впереди стоял мужчина в белом халате, с грустными, усталыми глазами.

— Элиас, — мягко сказал доктор. — Всё кончено. Пора домой.

Элиас Морган, шизофреник, который только что узнал, кто он на самом деле, посмотрел на свои окровавленные руки. Потом на лица тех, кого он любил, и кого только что уничтожил. И наконец — в пустоту перед собой, где уже собирались новые тени, новые голоса, обещая на этот раз рассказать ему правдивую историю. Историю, где он не был монстром.

Он открыл рот, чтобы закричать. Но из его горла вырвался только тихий, безумный смешок. Потому что вечеринка, как сказал голос, только начиналась. И теперь гостей будет ещё больше.