Имла: кукла 666

Кристина не помнила дня, когда Имла появилась в доме, и это было первое, что позже начинало мучить её сильнее прочего. Детские воспоминания обычно цепляются за глупые, бесполезные вещи: за рисунок на чашке, за занозу в пальце, за запах мокрой шапки после снега, за чужую ссору в соседней комнате, смысл которой тогда был непонятен, а интонация осталась в теле навсегда. Но у всякой вещи, ставшей любимой, как правило, есть начало: её дарят на день рождения, приносят из магазина в хрустящем пакете, выменивают на что-то, находят на чердаке, вытаскивают из коробки с надписью и бантом. У Имлы начала не было. Во всяком случае, такого начала, которое можно было бы рассказать. Если Кристину спрашивали, откуда взялась эта кукла, она пожимала плечами, хмурилась, будто вопрос был неуместен, и наконец говорила с детской серьёзностью, не допускающей возражений: «Она всегда была». Этого ответа ей самой было достаточно.

Дом, где она жила с родителями, был старый, тесный, с длинным коридором, в котором зимой тянуло холодом от входной двери, а летом пахло пылью, нагретым линолеумом и чем-то аптечным. Светлана Андреевна всё время протирала ручки, столы и подоконники чем-то едким, от чего слезились глаза. Дом был не деревенский, но и не городской в том новом, лёгком смысле, который Кристина узнала много позже; он был из тех домов, где стены будто накапливают не только звук, но и настроение, где вечером слышно, как наверху кто-то ходит в тапках, как в соседней квартире кашляют, как ночью по трубе долго идёт вода, хотя кажется, что все уже спят. Антон Сергеевич возвращался поздно, приносил с собой ноябрьский холод, табачный дух и раздражение, которое не прятал, а Светлана Андреевна говорила тише обычного, когда он был в плохом расположении, и никогда не хлопала дверцами шкафов. В этом доме многое делалось вполголоса. Может быть, поэтому Кристина с ранних лет привыкла разговаривать с куклой шёпотом.

Имла была не такой, какими бывают куклы у других девочек. У соседской Нади была пластмассовая красавица с золотыми волосами, открывающимися глазами и розовым платьем с кружевом, у двоюродной сестры — пухлый пупс, которого можно было купать, пеленать и кормить с ложечки, а у Кристины была Имла: тяжёлая, с фарфоровым лицом, тусклым, будто оно когда-то было белым и потемнело от времени, с глазами неопределённого цвета, то ли серыми, то ли зелёными, и ресницами, слишком длинными для такой маленькой головы. Волосы у неё были какого-то выцветшего, непонятного оттенка, как старая солома, пролежавшая всю зиму под снегом. Платье на ней когда-то, должно быть, было кремовым, но теперь стало цвета старого молока. На левом виске виднелась тонкая трещинка, будто кто-то уронил её и осторожно поднял, решив не выбрасывать. Руки у неё были вытянуты вдоль тела, маленькие ладони чуть раскрыты, словно она ждала, что в них что-нибудь вложат. Самое неприятное в Имле были не трещина и не потемневшее платье, а выражение лица: оно не менялось, как и у всех кукол, но казалось выжидающим.

Своё имя Имла получила тоже странно. Светлана Андреевна, ещё когда Кристине не исполнилось и пяти, услышала, как дочь сидит на ковре и что-то бормочет, расставив перед собой чашечки из игрушечного сервиза.

— С кем ты там? — спросила она машинально из кухни.

— С Имлой, — ответила Кристина так, словно это было давно решённое дело.

Светлана Андреевна вышла, вытерев руки о полотенце, посмотрела на куклу и переспросила:

— С кем, с кем?

Кристина подняла на неё глаза, удивлённые материнской непонятливостью, и повторила медленно, отделяя слоги, как для глухой:

— С Им-лой.

— Что это ещё за имя? — спросила мать с лёгкой брезгливой усмешкой, но дочка уже отвернулась, и разговор был закончен. Позже, когда у Кристины спрашивали, почему она так назвала куклу, она не могла ответить. Имя просто пришло ей в голову, как если бы она не придумала его, а вспомнила.

Кристина в детстве не была ни особенно капризной, ни особенно ласковой. Она была тихой, не любила чужих коленей, не бежала к гостям показывать рисунки, не тянулась к детям во дворе и легко могла провести целый день почти без слов, играя у себя в комнате. Светлана Андреевна называла это «характером» и порой даже гордилась:

— Не пустая, слава богу, девчонка, в себе.

Антон Сергеевич говорил проще:

— Дикая какая-то.

Но дикой Кристина становилась не всегда. Стоило ей взять Имлу, как в ней просыпалась странная сосредоточенная нежность, от которой у матери иногда неприятно холодело между лопаток. Девочка расчёсывала кукле волосы старой щёткой с выпавшими зубцами, заворачивала её в платок, укладывала рядом с собой спать, шептала ей что-то под одеялом. Обижалась, если к Имле кто-то прикасался без спроса. И когда соседский мальчик выхватил куклу и назвал её «мертвячкой», Кристина яростно укусила его в руку, после чего весь вечер простояла за это в углу. Когда Светлана Андреевна отчитывала её, Кристина молчала, только прижимала к себе Имлу так крепко, что костяшки пальцев белели. Ей сказали попросить прощения, она не попросила. Её оставили без мультиков, она не заплакала. Ночью у неё поднялась температура, но она не выпускала куклу даже во сне.

Впрочем, первое по-настоящему странное воспоминание было связано не с тем, как Кристина любила Имлу, а с тем, как Имла, казалось, не любила никого, кроме Кристины. Это случилось поздней осенью, в один из тех вечеров, когда окна рано становились чёрными, а на кухне горела жёлтая лампа под абажуром, делавшая всё вокруг чуть больным, чуть старомодным. Светлана Андреевна чистила картошку, Антон Сергеевич смотрел телевизор, не вслушиваясь, а Кристина сидела на полу в комнате и играла, перекладывая куклу с места на место, как будто готовила ей путешествие по дому. Мать позвала её ужинать. Кристина пришла не сразу. Она сначала устроила Имлу на стуле у стены — не за столом, конечно, но так, чтобы та тоже была. Светлана Андреевна заметила куклу и сухо сказала:

— Это ещё зачем?

— Она со мной, — ответила Кристина.

— Куклы не едят.

— Мам, она просто посидит.

Мать хотела убрать её, но девочка резко схватила стул за спинку и дёрнула к себе с такой силой, что фарфоровая голова качнулась. Антон Сергеевич раздражённо рявкнул, чтобы она не устраивала цирк. Кристина села. Имла осталась у стены.

Ужин прошёл почти в тишине. За окном хлопал где-то подъезд, наверху долго двигали мебель, снова стало тихо, и только телевизор в комнате бормотал сквозь стену. Кристина ковыряла котлету и чувствовала спиной куклу. Это чувство было не детской фантазией и не игрой воображения, а физическим, как ощущают сквозняк: если бы кто-то тогда спросил, куда смотрит Имла, Кристина, не оборачиваясь, показала бы точно.

Светлана Андреевна встала за солью, случайно задела стул, на котором сидела кукла, и Имла упала. Звук был негромкий, сухой — ткань о линолеум, фарфор о пол. Но в следующую секунду погас телевизор.

Сначала никто ничего не понял. Антон Сергеевич крикнул из комнаты что-то сердитое, загорелся обратно экран, но не сразу, а через несколько длинных, неприятных секунд, во время которых будто весь дом задержал дыхание. Светлана Андреевна наклонилась, подняла куклу и тут же поморщилась.

— Господи, какая она тяжёлая, — пробормотала она и зачем-то посмотрела на пальцы, словно ожидала увидеть на них грязь.

Кристина уже стояла рядом.

— Не трогай её, — сказала она неожиданно низким голосом.

— Я уже потрогала.

— Не надо.

— Хватит.

Светлана Андреевна протянула куклу дочери, и тут ей на мгновение показалось — позже она много раз убеждала себя, что только показалось, — будто голова Имлы чуть повернулась к ней, и на фарфоровом лице возникло такое отчётливое, чужое выражение холодной обиды, что по спине пробежал пот. Она тут же рассердилась на себя за эту нелепость, сунула куклу Кристине в руки слишком резко и сказала уже жёстче, чем хотела:

— Чтобы за стол больше её не таскала.

Кристина ничего не ответила. Она прижала Имлу к груди и смотрела на мать долго, неподвижно, как смотрят не дети, а взрослые, которые запоминают сказанное слово в слово.

В ту ночь Кристине приснилось, что в коридоре кто-то стоит: не идёт, не крадётся, не дышит — просто стоит в темноте за неплотно прикрытой дверью комнаты. И от этого спокойного, терпеливого присутствия сон был хуже любого кошмара с погоней или чудовищем. Она лежала, не в силах повернуться, и слышала слабое потрескивание паркета, как будто под чьим-то очень лёгким весом пол то отпускал, то снова принимал на себя тяжесть. Дверь начала открываться — по миллиметру, с той осторожностью, от которой в груди становится пусто. Кристина проснулась с криком. Светлана Андреевна прибежала первая, включила свет, взяла её за плечи, огляделась, раздражённо уверяя, что никого нет и быть не может. Подняла с пола Имлу. Кукла лежала не там, где Кристина оставила её вечером. Вчера она усадила её на подоконник у батареи, подальше от кровати: почему-то не хотела, чтобы ночью та на неё смотрела. Теперь Имла лежала у самой двери, лицом вверх, и стеклянные глаза блестели в жёлтом свете лампы так, будто не отражали его, а хранили.

— Ты сама её сюда притащила, пока спала, — сказала Светлана Андреевна, и это было сказано уже не для дочери, а для себя.

Антон Сергеевич, стоявший в дверях с опухшим от сна лицом, коротко выругался и добавил, что надо выбросить эту дрянь, раз от неё ребёнок орёт по ночам. Кристина тут же перестала плакать. Это произошло так резко, словно в рот ей воткнули кляп. Девочка просто оборвала крик и уставилась на отца сухими, широко открытыми глазами.

— Не выбрасывай, — сказала она.

— Ещё чего.

— Не выбрасывай.

— Я завтра же её вынесу, если ты не перестанешь дурить.

— Папа, — произнесла Кристина очень тихо, и в этом тихом было что-то такое, что Антон Сергеевич раздражённо махнул рукой и ушёл обратно в спальню. Светлана Андреевна подоткнула дочери одеяло, сунула куклу ей под бок и выключила свет. Уже закрывая дверь, она услышала, как Кристина шепчет Имле в ухо что-то длинное, успокаивающее, точно объясняется с обиженным человеком.

После этого случая разговоры о том, чтобы отобрать куклу, больше не возникали вслух, хотя Светлана Андреевна косилась на неё всё чаще. В Имле было что-то неподходящее для ребёнка, и это неподходящее не укладывалось в простые слова вроде «старая» или «страшная». Дело было не в том, что она выглядела чужой, — мало ли странных игрушек достаётся детям от тёток, соседей, из коробок на антресолях, — а в том, что в присутствии куклы у Светланы Андреевны появлялось чувство, будто в комнате есть ещё одна, молчаливая, но внимательная воля.

Ей не нравилось, что Кристина по полчаса сидит, уткнувшись лбом в фарфоровый лоб Имлы, как будто слушает её. Не нравилось, что дочь иногда отвечает не сразу, словно сперва ждёт какого-то внутреннего разрешения. Не нравилось, что проходя мимо детской, она услышала не обычный лепет игры, а почти взрослую интонацию, с которой Кристина сказала:

— Нет, мама не виновата. Папа больше.

Тогда она вошла так резко, что дверь ударилась о стену. В комнате была только дочка с куклой на коленях. Кристина медленно подняла голову.

— С кем ты говоришь? — спросила мать.

— Ни с кем.

— Я слышала.

— Я просто играла.

Светлана Андреевна посмотрела на Имлу и внезапно испытала такое острое желание схватить её за ноги и ударить об угол стола, чтобы фарфоровая голова раскололась надвое, что даже испугалась себя. Она молча вышла и долго мыла на кухне уже чистую кружку.

Зимой Кристина заболела. Ничего особенного — обычная детская простуда, которая у детей почему-то всегда выглядит страшнее, чем есть на самом деле: жаркие щёки, мутные глаза, слипшиеся волосы на висках, влажная рубашка, запах лекарства и пота. Светлана Андреевна не отходила от неё три дня, меняла компрессы, поила водой, мерила температуру. Имлу она сначала хотела убрать, но Кристина, даже в бреду, беспокойно шарила рукой по кровати, пока не находила куклу, и успокаивалась только тогда, когда прижимала её к животу.

Ночью, под утро, когда болезнь чуть отступила и в комнате стало особенно тихо, Светлана Андреевна задремала на стуле у кровати и проснулась оттого, что кто-то позвал её по имени. Не «мама», не «мам», а по имени: «Светлана». Она открыла глаза, не сразу понимая, где находится. Окно синело первым слабым светом, на подоконнике проступал холодный узор инея, батарея потрескивала. Кристина спала. Имла лежала поверх одеяла лицом к матери. В комнате больше никого не было. Светлана Андреевна долго сидела неподвижно, прислушиваясь к шуму собственной крови в ушах. Неожиданно почти бегом вышла на кухню и закурила возле форточки, хотя бросила несколько лет назад.

Утром она, конечно, уже не рассказывала об этом никому. Даже себе она не рассказывала. Такие вещи удобнее всего заталкивать подальше, в тот тёмный чулан сознания, где хранятся неразобранные страхи, чтобы годами уверять себя, будто их не было. Она только стала строже к дочери, чаще раздражалась на куклу и почти бессознательно старалась не задерживаться в детской по вечерам.

Антон Сергеевич ничего этого не замечал. Его раздражала не сама Имла, а то, что вокруг неё возникала какая-то нелепая, по его мнению, напряжённость. Он не любил, когда в доме появлялись вещи, которым приписывали лишнее значение. Он вообще не любил всего того, чего нельзя было взять в руку, обозвать ерундой и тем самым отменить. Когда Светлана Андреевна осторожно сказала, что, может быть, стоило бы всё-таки убрать куклу куда-нибудь подальше, Кристина к ней слишком привязана, он рассмеялся.

— Да вы обе ненормальные, — сказал он, не отрываясь от газеты. — Одна в игрушку вцепилась, другая уже боится её. Выбросить — и дело с концом.

Светлана Андреевна ответила слишком резко, что ничего выбрасывать не надо, и он удивлённо на неё посмотрел. Она сама не могла понять, почему сказала так. Наверное, она внезапно слишком ясно представила, как эта кукла снова окажется у них дома, даже если её вынесут на помойку, и от этого представления ей стало холодно.

Кристина между тем росла. Её связь с Имлой не ослабевала, а как будто становилась тише и глубже. Бывают детские привязанности шумные, требовательные, с играми, сценами, переодеваниями, капризами, а бывают такие, о которых взрослые забывают из-за того, что они почти не заметны. Кристина больше не таскала куклу в кухню, не спорила из-за неё с матерью, не показывала её соседским детям. Имла просто всегда была рядом: на кровати, на подоконнике, на стуле возле стола, на сундуке в углу. Иногда, возвращаясь вечером домой и открывая дверь своим ключом, Светлана Андреевна с порога видела сквозь приоткрытую дверь детской свет торшера и тёмный силуэт дочери, сидящей на полу. Она подходила тихо и заставала Кристину в одной и той же позе: колени подтянуты, локти на них, кукла напротив, лицо очень спокойное, почти отсутствующее.

— Что ты делаешь? — спрашивала она.

— Сижу.

— И всё?

— И всё.

Светлана Андреевна не входила.

Первый по-настоящему тяжёлый случай произошёл весной. Снег уже сошёл, во дворе пахло мокрой землёй и ржавой водой, дети снова вытащили мячи, велосипеды и мелки, а женщины у подъезда начали обсуждать, у кого огурцы взошли лучше. Кристина тогда подружилась на пару недель с девочкой из второго подъезда, с Олей, круглой, шумной, всегда вспотевшей от беготни. Они сидели у песочницы, строили домики, Оля напросилась в гости. Светлана Андреевна сначала обрадовалась: ей давно хотелось, чтобы дочь хоть с кем-то играла нормально, не одна. Девочки ушли в комнату, и оттуда какое-то время доносился обычный детский шум — смешки, возня, шарканье. Потом стало очень тихо. Оля закричала.

Крик был не тот, каким дети визжат в игре. В нём сразу слышится разница, как слышится разница между лаем собаки за забором и тем особенным, сдавленным рыком, который бывает за миг до броска. Светлана Андреевна влетела в детскую и увидела, что Оля стоит у стены, вся белая, с мокрым от слёз лицом, а Кристина сидит на полу, загораживая собой Имлу.

— Что случилось? — резко спросила мать.

Оля, задыхаясь, ткнула пальцем в куклу и пролепетала:

— Она... она...

— Что она?

— Она моргнула.

Светлана Андреевна почувствовала, как внутри что-то опустилось, тяжёлое и холодное, но тут же разозлилась — на девочку, на себя, на невозможность нормально прожить этот день.

— Не выдумывай, — сказала она слишком громко. — Куклы не моргают.

— Моргнула! — взвыла Оля и, схватив куртку, бросилась к двери. Кристина не остановила её. Она сидела, обняв Имлу обеими руками, и смотрела на мать с такой застывшей, чужой укоризной, будто предали не гостью, а кого-то гораздо более важного.

Вечером Антон Сергеевич, выслушав историю, хмыкнул и сказал, что соседская девчонка просто дура, но сам всё-таки пошёл в детскую, взял Имлу за платье двумя пальцами и долго вертел перед собой. Кристина стояла рядом, бледная, беззвучная. Светлана Андреевна наблюдала из коридора. Антон Сергеевич постучал по фарфоровой щеке ногтем, как будто проверял вещь на прочность, усмехнулся:

— Обыкновенный хлам. Ей место на свалке.

Он не успел договорить. Кристина бросилась к нему с такой яростью, какой никто из них в ней не видел. Она повисла у него на руке, пытаясь вырвать куклу, царапалась, била кулаками, а когда он рявкнул и оттолкнул её, ударившись спиной о шкаф, подняла на него лицо, искажённое не детской обидой, а чем-то взрослым, почти ненавистью.

— Не трогай её, — сказала она, задыхаясь.

— Да что с тобой? — гаркнул он и швырнул Имлу на кровать.

Кукла упала лицом вниз. В ту же секунду на кухне с грохотом лопнула лампочка.

В тёмном коридоре Светлана Андреевна вскрикнула. От внезапной темноты дом словно ослеп и оглох, из квартиры снизу донеслось глухое: у них тоже выбило свет. Антон Сергеевич ругался, шарил по стене в поисках выключателя, которого не было смысла искать, а Кристина уже стояла на коленях у кровати и осторожно поднимала Имлу, как поднимают ушибленного ребёнка. В сумраке, остаточном, оконном, Светлана Андреевна отчётливо увидела, как дочь касается губами фарфорового виска и шепчет:

— Тише. Тише. Я здесь.

И опять, уже во второй раз за всё это время, ей захотелось не просто убрать куклу, а уничтожить её так, чтобы от неё не осталось даже осколков.

Но в жизни всё обычно откладывается. Ужасные решения особенно любят откладываться. До тех пор, пока они не приняты, можно притворяться, будто беды ещё нет, а есть лишь странность, глупость, детская прихоть, усталость, совпадение. Светлана Андреевна отложила. Антон Сергеевич отложил. Дом продолжал жить своей обычной жизнью — с супом на плите, квитанциями на комоде, носками на батарее, новостями по телевизору, ссорой из-за денег, воскресной уборкой. И маленькой, тихой девочкой, которая всё чаще проводила вечера наедине с куклой по имени Имла.

Только Кристина, кажется, ничего не откладывала. Она росла в этой привязанности, как дерево растёт сквозь собственную тень. И порой, когда она сидела у окна в вечернем свете, гладя пальцем трещину на кукольном виске, лицо у неё делалось таким серьёзным и чужим, что Светлане Андреевне мерещилось: дочь ждёт не детства, не школы, не лета, не подарков и не праздников. Она ждёт чего-то другого. Чего-то, что уже давно обещано.

В конце мая, ночью, когда сирень под окнами уже раскрылась и весь двор пах сладко, густо, почти удушливо, Кристина снова проснулась. На этот раз она не кричала. Она просто открыла глаза и сразу поняла, что в комнате кто-то есть. Лунный свет лежал на полу бледной полосой, шкаф чернел в углу, занавеска едва шевелилась от ветра. Имла сидела на стуле возле кровати. Кристина точно помнила, что вечером положила её рядом с собой. Она лежала тихо, чувствуя, как под тонким одеялом часто бьётся сердце. Ей показалось, что кукла сидит не совсем так, как сидела обычно. Чуть иначе. Чуть ближе. Чуть прямее. И смотрит не мимо, а прямо на неё.

Кристина медленно высунула руку из-под одеяла. Пальцы были холодными.

— Имла? — прошептала она.

Ей никто не ответил, но в тишине что-то произошло — крохотный внутренний толчок, как когда в доме среди ночи щёлкает дерево в мебели, и кажется, будто это кто-то очень осторожно переступил с ноги на ногу. Кристина села. Она не плакала и не звала мать. Страх был, но какой-то странный, не отделяющий её от куклы, а, наоборот, ещё крепче привязывающий. Она встала, подошла к стулу и взяла Имлу на руки. Фарфор был холоднее, чем должен был быть даже ночью. Холод шёл глубоко, будто изнутри кукольного тела. Кристина прижала её к себе. И тогда — то ли в самом деле, то ли во сне, который не до конца отпустил, — ей послышалось у самого уха тонкое, ласковое, очень далёкое:

— Не бойся.

Утром она ничего не рассказала. Только весь день ходила особенно тихая, задумчивая, а вечером, когда Светлана Андреевна мыла ей голову в ванной и тёплая вода блестела на детской спине, вдруг спросила:

— Мам, а если кого-то выбросить, он всё равно может вернуться?

Светлана Андреевна, не сразу поняв вопрос, машинально ответила:

— Смотря кого.

— Ну... если он не хочет, чтобы его выбрасывали.

Вода тонкой струйкой стекала по шее девочки. Светлана Андреевна почувствовала необъяснимое раздражение.

— Что за глупости ты говоришь?

Кристина помолчала.

— Никакие, — сказала она. Повернула голову и посмотрела матери прямо в лицо. Её мокрые волосы прилипли ко лбу, глаза казались темнее обычного, огромными на худом бледном лице. — Имлу нельзя выбрасывать, — добавила она спокойно.

— Никто её не выбрасывает.

— Нельзя, — повторила Кристина, и мать впервые услышала в голосе дочери не просьбу, а предупреждение.

Этим вечером Антон Сергеевич пришёл домой пьянее обычного: не до бессвязности, но с той вязкой злостью, которая появляется у людей, привыкших считать своё дурное настроение правом. Он долго возился с замком, громко разулся, бросил ключи на тумбу, ворчал из-за ужина, из-за соли, из-за новостей, из-за того, что рубашка не поглажена как надо. Светлана Андреевна терпела, как терпят то, что уже невозможно изменить и остаётся только переждать. Кристина сидела у себя в комнате. Был слышен тихий скрип кровати — она, вероятно, качала на руках Имлу. Антон Сергеевич пошёл в детскую: в дурном настроении его всегда влекло к тишине — чтобы разбить её, сломать своим присутствием.

Через несколько секунд Светлана Андреевна услышала его голос:

— Опять с этой пакостью.

Кристинино резкое, испуганное:

— Не надо!

И звук ― от которого у неё оборвалось внутри.

Это был высокий, тонкий, почти живой треск фарфора.

Светлана Андреевна вбежала первой. Антон Сергеевич стоял у комода, тяжело дыша, всё ещё с перекошенным от злости лицом. У его ног, на ковре, лежала Имла. Голова куклы ударилась о ножку кровати, и трещина на виске стала длиннее, пошла вниз, к скуле, как бледная молния под глазурью. Кристина не плакала. Она стояла над куклой так неподвижно, что была похожа на маленькую старуху, в которой от горя всё уже застыло и окаменело. Медленно опустилась на колени и подняла Имлу обеими руками. Светлана Андреевна успела подумать, что сейчас дочь закричит, забьётся, начнёт истерику — всё что угодно, лишь бы как у обычного ребёнка. Но Кристина только смотрела на трещину и молчала. Это молчание напугало мать сильнее всего.

— Ну и что? — сказал Антон Сергеевич, ещё не остыв. — Подумаешь. Новую купим.

Кристина подняла на него глаза. Светлана Андреевна потом много раз вспоминала этот взгляд и всякий раз не находила для него точного слова. Взрослые любят говорить про детские глаза: обиженные, испуганные, злые, заплаканные, упрямые. Но это был взгляд человека, который внезапно очень многое понял и уже не простит. Ни сейчас, ни потом, никогда.

Кристина прижала к себе куклу, встала и сказала так тихо, что сперва показалось, будто она вообще не открыла рта:

— Она тебя запомнила, папа.

Антон Сергеевич хмыкнул, хотел ответить что-то грубое, но почему-то не ответил. В комнате стало так тихо, что было слышно, как на кухне капает из плохо закрытого крана. Светлана Андреевна схватила дочь за плечо, слишком крепко, почти болезненно.

— Не смей так говорить, — прошептала она.

Кристина перевела взгляд на мать — тяжёлый, пристальный.

— Это не я сказала, — ответила она.

После этого никто в доме уже не спал спокойно, хотя вслух по-прежнему ничего не признавали. Антон Сергеевич делал вид, что всё это ерунда. Светлана Андреевна мыла посуду, гладила бельё, ходила на рынок, ругалась с дочерью из-за разбросанных вещей, будто от обычности действий можно было спастись. Кристина же сидела в комнате и аккуратно, сосредоточенно перевязывала треснувшую голову Имлы полоской белой ткани, как рану. За окном шумела тёплая майская ночь, где-то лаяла собака, вдалеке смеялись подростки, проезжала машина, и жизнь вокруг казалась такой же, как всегда. Но в этой комнате, в круге жёлтого света от торшера, начиналось что-то, чему ещё не было имени.

Кристина закончила перевязку, разгладила складку на платье куклы и поднесла её к лицу. Трещина теперь почти скрывалась под белой тканью, и от этого Имла выглядела не жалко, а страшнее: как больной, которому стало лучше только с виду. Девочка долго смотрела в её стеклянные глаза. Медленно легла в постель, уложила куклу рядом, лицом к себе, и прошептала в темноту — не как ребёнок игрушке, а как тот, кто даёт клятву:

— Я тебя больше никогда не брошу.

И уже засыпая, когда комната расплылась, а шёпот улицы ушёл куда-то далеко, Кристина почувствовала у самой щеки холодное прикосновение фарфора и услышала — теперь уже совершенно отчётливо, без сна, без сомнений, без права сказать себе, что показалось:

— Смотри, чтобы не я тебя.