Император Пограничья 19

— Твою же мать… — выдохнул Федот за моей спиной.

Я медленно обошёл стол, осматривая тело. Никаких следов борьбы. Бумаги на столе лежали аккуратными стопками, чернильница не опрокинута, перо покоилось в подставке. Терехов даже не успел встать с кресла, когда его убили.

Я склонился над трупом, изучая повреждения. Шея была свёрнута с чудовищной силой — не просто сломана, а буквально выкручена, словно кто-то взял голову князя и методично провернул её, как крышку от банки. На коже под челюстью остались едва заметные вмятины, будто от пальцев. Для такого требовалась либо нечеловеческая мощь, либо магическое усиление — соматомантия, возможно, или что-то подобное.

Я потянулся магическим восприятием, пытаясь уловить остаточные следы чар. Ничего. Ни малейшего эха магической энергии, которое обычно держится несколько часов после применения серьёзных плетений. Либо убийца использовал исключительно физическую силу, либо владел техникой, не оставлявшей следов. Оба варианта указывали на специалиста высочайшего класса.

На полу у окна я заметил свежую царапину — словно кто-то зацепил камень. Окно было приоткрыто, занавеска слегка колыхалась от сквозняка. В кабинете также обнаружился сейф, чья дверца стояла нараспашку, открывая пустое нутро.

Кто-то незаметно проник, свернул шею Терехову, обчистил его сейф и вышел тем же путём — вероятно, в окно. Быстро, бесшумно, профессионально.

Я выглянул в окно. Внизу был внутренний двор кремля — пятнадцать метров отвесной стены. Ни верёвки, ни следов. Убийца либо умел летать, либо был магом такого уровня, что мог позволить себе подобные трюки.

— Прохор Игнатич, — Федот подошёл ближе, понизив голос, — это не наших рук дело. И не самоубийство.

— Вижу. Найди мне тех, кто охранял этот коридор. И всех слуг, которые были во дворце.

Я смотрел на мёртвого Терехова, и в голове складывалась неприятная картина. Кто-то не хотел, чтобы муромский князь заговорил. Кто-то, у кого были средства и возможности добраться до охраняемого кабинета в разгар штурма. Кто-то, кто предпочитал оставаться в тени.

Терехов был пешкой. И тот, кто им управлял, только что убрал её с доски, посчитав, что та изжила свою полезность.

Через десять минут в кабинет втолкнули троих: бледного лакея лет сорока, молодую служанку с красными от слёз глазами и пожилого дворецкого, державшегося с остатками достоинства.

— Кто видел князя последним? — спросил я.

Дворецкий откашлялся:

— Я, Ваша Светлость. Принёс Его Светлости чай около часа назад. Князь был… взволнован. Приказал никого не впускать и заперся изнутри. До меня с ним беседовала Её Светлость Екатерина Ростиславовна.

— Супруга?

— Нет, что вы, — вскинул кустистые брови собеседник, — дочь Его Светлости.

— Где она?

— В своих покоях.

— Охрана у двери?

— Никого, — дворецкий опустил взгляд. — Его Светлость ещё вчера вечером отправил всю дворцовую стражу либо на стены, либо обеспечивать порядок на улицах. Здесь остались только мы, прислуга.

Я переглянулся с Федотом. Основная часть княжеской гвардии полегла при Булатниково. Те самые три десятка человек под командованием Доронина, что сдались у ворот кремля, были последними. Терехов сам лишил себя защиты, загнанный в угол страхом перед собственным народом и наступающей армией.

— Кто-нибудь входил в кабинет после вас?

— Нет, Ваша Светлость. Дверь была заперта изнутри, я же сказал.

Всё верно, на засов, который отодвинулся сам, повинуясь моей воле. Что, впрочем, не значит, что князь не впустил добровольно своего убийцу.

— Посторонние во дворце? Незнакомые лица?

Все трое переглянулись и покачали головами.

— Только свои, — пробормотал лакей. — Половина слуг разбежалась, когда стена рухнула, но чужих не было.

— Опечатать кабинет, — приказал я. — Никого не впускать. И найдите мне его дочку.

Я отпустил их и вернулся к телу. Ответы на мои вопросы умерли вместе с Тереховым. Тот, кто стоял за финансированием клеветнической кампании против меня, всё ещё был где-то там. И он только что показал, что готов убивать союзников, чтобы сохранить свои тайны.

Игра продолжалась. Проблема заключалась в том, что я даже не знал, с кем играю.

Гвардейцы привели её через десять минут. Екатерину Терехову нашли в собственных покоях — она не пряталась, не пыталась бежать, а просто сидела у окна и ждала, глядя на разворачивающийся во дворе хаос с тем отстранённым спокойствием, которое бывает у людей, смирившихся с неизбежным.

Я встретил её в коридоре перед кабинетом, не желая впускать внутрь раньше времени. Дочь муромского князя оказалась именно такой, какой её описывала Василиса: миндалевидные глаза цвета тёмного янтаря, высокие скулы, чуть вздёрнутый нос и такой же подбородок, словно она презрительно смотрела сверху вниз на весь мир. Красива, бесспорно красива, однако её красота была из тех, что держит на расстоянии, а не притягивает.

— Княжна, — я остановился перед ней, загораживая дверь, — вынужден сообщить вам печальную новость. Ваш отец мёртв.

Екатерина замерла. На мгновение что-то дрогнуло в её лице — тень эмоции, мелькнувшая и тут же спрятанная за маской холодной отрешённости.

— Вы не удивили меня, князь. Я хочу его видеть.

— Не думаю, что вам стоит это делать.

— Я хочу его видеть, — повторила она тем же ровным тоном, в котором, однако, проступила сталь. — Это моё право.

Я посторонился, пропуская её в кабинет. Федот бросил на меня вопросительный взгляд, и я едва заметно качнул головой — пусть смотрит.

Терехова прошла мимо меня, и её шаги замедлились, когда она увидела тело отца в кресле. Остановилась в трёх шагах от стола, глядя на неестественно вывернутую голову, на застывшее в беззвучном крике лицо. Губы девушки дрогнули, пальцы сжались в кулаки, однако она не издала ни звука, не отвернулась, не закрыла лицо руками. Железная выдержка, выкованная годами воспитания в княжеской семье.

— Зачем вы сделали это? — спросила она наконец, не оборачиваясь. — Вы же победили. Заняли город.

— В случившемся нет моей вины или моих людей.

Теперь Екатерина повернулась, и в её янтарных глазах блеснуло что-то острое.

— Вы ждёте, что я поверю? Вы осаждали город, вы штурмовали стены, а теперь говорите, что не убивали?

— Мне нет нужды вам лгать, — я выдержал её взгляд. — Я никогда не скрывал своей вражды с вашим отцом. Казнил Сабурова открыто и публично. Убивал своих врагов на дуэлях, глядя им в глаза. С князем Тереховым я поступил бы точно так же — вывел бы на площадь и предъявил обвинения перед всем городом. То, что вы видите, — он кивнул на труп, — не моих рук дело.

Екатерина молчала, пристально изучая моё лицо, как оценивают собеседника при карточной игре с высокими ставками. Наконец что-то в её взгляде изменилось — не доверие, скорее принятие неприятной правды.

— Вы правы, — произнесла она медленно. — Это не ваш стиль. Вы слишком прямолинейны для подобного.

— Что вы знали о делах отца?

Девушка отвела взгляд, и тень пробежала по её лицу.

— Я знала, что он в отчаянии. Последний месяц он почти не спал, срывался на слуг, запирался в кабинете на целые дни. Детали мне были неизвестны, и я не спрашивала. Возможно, следовало, однако… — она оборвала фразу, не закончив.

— У вашего отца были враги помимо меня? Те, кто мог бы желать его смерти настолько, чтобы пробраться в охраняемый дворец во время штурма?

Екатерина посмотрела на меня иначе — в её глазах мелькнуло понимание, сменившееся чем-то похожим на горькое удовлетворение.

— Я знаю, кто убил моего отца.

Я ждал, не торопя её. Терехова подошла к окну, отвернувшись от тела, и заговорила, глядя на внутренний двор кремля:

— Однажды отец выпил больше обычного. Это случалось редко — он всегда контролировал себя, даже наедине с семьёй. В тот вечер он заговорил о человеке, которого называл своим покровителем. Не по имени — никогда по имени. Просто «он» или «мой благодетель», произнесённое с такой интонацией, что я сразу поняла: отец его боится.

— Что именно он рассказал?

— Историю о нижегородском предпринимателе и владельце мануфактур по фамилии Савватеев, — Екатерина говорила ровно, словно пересказывала параграф из учебника истории. — Он был одним из магнатов, членом Палаты Промышленников — это высший орган власти в Нижнем Новгороде, если вы не знали. Владел сталелитейными заводами, верфями на Волге, имел долю в речном пароходстве. Влиятельный человек, из тех, кто привык считать себя хозяином собственной судьбы.

Она помолчала, глядя в окно.

— Савватеев попытался выйти из-под влияния покровителя. Отец не уточнял, в чём именно заключалось неповиновение — возможно, отказался выполнить какое-то поручение, возможно, решил, что достаточно силён, чтобы играть самостоятельно. Это не имеет значения. Важно то, что произошло потом.

Екатерина повернулась ко мне, и в её глазах я увидел отблеск того страха, который она, должно быть, испытала, слушая эту историю от отца.

— Сначала сгорели заводы. Все три, в одну ночь, в разных концах города. Официальная версия — поджог конкурентами, виновных так и не нашли. Через неделю жена Савватеева погибла в автомобильной катастрофе на загородной дороге — отказали тормоза, и машина вылетела с обрыва. Ещё через десять дней его старший сын, штабной офицер, застрелился в казарме. Записки не оставил. Младший сын утонул во время купания в Волге — течение, водоворот, тело нашли только через три дня.

Екатерина помолчала.

— Он был гидромантом. Подмастерьем третьей ступени. Маг, способный управлять водой, захлебнулся в реке, которую знал с детства.

Я слушал молча, чувствуя, как на лице играют желваки.

— Брат Савватеева, совладелец верфей, погиб на охоте. Несчастный случай — кто-то из загонщиков вывел вепря слишком близко к стрелкам. Сестра с мужем и двумя племянниками сгорели в собственном доме. Дознаватели сказали, искра вылетела из камина, а защитный экран забыли поставить… пожар вспыхнул ночью, никто не успел проснуться. Старая мать умерла от сердечного приступа, узнав о гибели дочери. Кузен перерезал себе вены в долговой тюрьме, куда угодил после того, как все его кредиторы внезапно потребовали вернуть займы.

Екатерина сделала паузу.

— Всё это заняло два месяца. Два месяца — и от целого рода осталась горстка пепла. Каждая смерть выглядела как несчастный случай, самоубийство или трагическое стечение обстоятельств. Ни одного убийства, ни одного подозреваемого. Просто цепь ужасных совпадений, которые случаются в жизни.

— А сам Савватеев?

— Повесился в собственном кабинете. Последним. Официально — самоубийство на почве финансового краха и потери близких. Его нашёл слуга, единственный, кто остался в опустевшем особняке. — Екатерина посмотрела мне в глаза. — Отец сказал тогда: «Видишь, Катенька, как опасно разочаровывать тех, кто стоит выше тебя. Савватеев думал, что он сильный. Думал, что его положение защитит его. А в итоге смотрел, как его род вырезают под корень, один за другим, и ничего — ничего — не мог с этим сделать».

— Почему отец вообще заговорил об этом? — спросил я.

— Это было в годовщину смерти моей матери, — тихо ответила Терехова. — Отец всегда тяжело переносил этот день, но в тот раз что-то было иначе. Он пил больше обычного и смотрел на её портрет так, словно просил прощения. Когда я спросила, что случилось, он сказал: «Я продал душу, чтобы спасти нас, Катенька. Десять лет назад, когда казна была пуста, а кредиторы стучали в ворота. Человек пришёл с предложением, от которого нельзя было отказаться». Потом он рассказал про Савватеева — как пример того, что бывает с теми, кто пытается разорвать сделку, и добавил: «Если я когда-нибудь попрошу тебя выйти замуж за человека, которого ты не знаешь, соглашайся не раздумывая. И никогда не спрашивай почему».

Княжна повернулась ко мне:

— Я долго думала, кто этот человек, — продолжила Екатерина. — Учитывая положение отца — князь, одна из вершин политической жизни Содружества — очень немногие люди стояли выше него. У меня есть две версии.

Она отошла от окна и села в кресло напротив стола, не глядя на тело отца.

— Первая — Дмитрий Голицын. Зачем ещё затевать эту идиотскую авантюру с похищением Мирона, если не для того, чтобы угодить московскому князю? Инсценировать спасение, выставить себя героем, заслужить прощение за прошлые провалы… Только человек в отчаянии мог придумать столь безумный план. Возможно, отец пытался вернуть расположение хозяина, которого разочаровал.

— А вторая?

— Михаил Посадник.

Я приподнял бровь. Глава Великого Новгорода считался фигурой влиятельной, но не из тех, кто стремится к открытой власти. Этот Бастион всегда держался особняком, предпочитая торговлю политическим интригам.

— В высшем свете ходят определённые слухи, — Екатерина говорила осторожно, подбирая слова. — Вы знаете, что Великий Новгород исторически был вольным торговым городом с вечевым правлением?

Уж кому, как не мне, знать.

Княжна продолжила:

— Когда формировалось Содружество и система Бастионов, новгородские купцы согласились разместить у себя штаб главной Купеческой гильдии — той самой, чьими подразделениями являются все местные гильдии в княжествах. Взамен они выторговали сохранение местного самоуправления.

— Это общеизвестно.

— Общеизвестно также, что глава Купеческой гильдии Содружества Семён Рябушкин формально независим от местной власти Новгорода. Избирается купцами первой гильдии от всех княжеств, имеет роскошный офис с правом экстерриториальности, подписывает документы, ведёт переговоры на самом высоком уровне, — Екатерина позволила себе тонкую усмешку. — Формально.

— А в реальности? — заинтересовался я.

— В реальности все важные решения Рябушкин согласовывает с Посадником. Финансы Гильдии проходят через новгородский банк, который контролирует Посадник. Cемья Рябушкина живёт в Новгороде под «защитой» — по сути, заложники, если называть вещи своими именами. Посадник контролирует всю торговлю Содружества, не вызывая подозрений других княжеств. Рябушкин умело изображает независимость в публичных выступлениях, а прозорливые люди предпочитают делать вид, что верят в эту независимость.

— Зачем им это?

— Потому что так удобнее. Это позволяет сохранить лицо и избежать прямой конфронтации с экономически мощным Новгородом. Все всё понимают, но молчат, — Терехова пожала плечами. — Человек, который держит в кулаке торговлю целого Содружества и при этом остаётся в тени, вполне мог бы быть тем самым покровителем. У него достаточно денег, связей и влияния, чтобы уничтожить род нижегородского магната и не оставить следов.

Я молча обдумывал её слова. Обе версии имели право на существование. Голицын не производил впечатления человека, способного хладнокровно манипулировать князьями и убирать их, когда те становились неудобны — я видел его сломленным отцом, молящим о спасении сына. С другой стороны, спасённый сын не помешал ему оставить меня без открытой поддержки в непростой ситуации. Поэтому всякое может быть.

Посадник же… Я вспомнил нашу встречу в Новгороде — крепкое рукопожатие, проницательные серые глаза на квадратном лице, аккуратная седая борода. Михаил Степанович произвёл на меня впечатление человека расчётливого и прагматичного, но не жестокого. Впрочем, Галактион Старицкий тогда предупреждал: «Посадник улыбается, когда считает твои деньги, и смеётся, когда забирает их себе». Человек, который через марионетку контролирует торговлю всего Содружества и при этом умудряется оставаться в тени, вполне мог скрывать под маской добродушного купца что-то куда более опасное.

— Благодарю за откровенность, — сказал я наконец.

Екатерина выпрямилась, вновь натянув на себя маску холодного достоинства.

— Что вы намерены со мной делать?

Прямой вопрос, заданный без дрожи в голосе, без мольбы во взгляде. Я невольно отметил её выдержку — немногие смогли бы держаться так после того, как увидели труп собственного отца.

— У вас есть родственники, к которым вы могли бы уехать? — вопросом на вопрос ответил я.

— Дальняя родня в Рязани. Мы не поддерживали близких отношений.

— Тогда у вас есть выбор: отправиться к ним или остаться здесь под надзором. Вы не пленница, однако до выяснения всех обстоятельств я предпочёл бы знать, где вы находитесь.

Терехова на мгновение задумалась, затем подняла подбородок с той надменностью, что, вероятно, была у неё врождённой.

— Я останусь. Это мой дом, и я не собираюсь бежать от него, как крыса с тонущего корабля.

Я кивнул, принимая её решение. В этой девушке было что-то, вызывавшее невольное уважение, — не красота и не происхождение, а внутренний стержень, который не сломался даже под тяжестью обрушившегося на неё горя.

— Федот, распорядись выделить княжне охрану и проследи, чтобы её не беспокоили.

Командир гвардии кивнул и вышел, уводя Екатерину. Я остался один в кабинете, глядя на мёртвого Терехова и размышляя о том, что услышал. Покровитель, стоящий выше князей, способный убивать неугодных и заметать следы… Если Екатерина права насчёт Голицына или Посадника, то я оказался в крайне неприятном положении. А если она ошибается — то где-то в тени скрывается враг куда более опасный, чем все, с кем я сталкивался до сих пор.

***

Боярская дума Мурома собралась в большом зале княжеского дворца через полтора часа после взятия города. Я стоял у возвышения, где ещё недавно восседал Терехов, и смотрел на две сотни человек, расположившихся на резных скамьях. Часть мест пустовала — кто-то погиб в сражении при Булатниково, кто-то бежал вместе с остатками армии, кто-то попросту не рискнул явиться, опасаясь расправы победителя.

— Князь Ростислав Владимирович Терехов мёртв, — начал я без предисловий. — Его тело обнаружено в кабинете. Ведётся расследование обстоятельств гибели.

По залу прокатился шёпот. Я видел, как переглядываются бояре — кто с облегчением, кто с тревогой, кто с плохо скрываемым торжеством.

— Хочу сказать прямо, — продолжил я, повысив голос. — Я не убивал вашего князя и не отдавал такого приказа. Если бы хотел его смерти от собственной руки, он бы стоял сейчас на площади в цепях, а не лежал в запертом кабинете со свёрнутой шеей. Я казнил Сабурова открыто и публично.

Тишина в зале сделалась осязаемой. Бояре переваривали услышанное, пытаясь понять, верить мне или нет. Впрочем, их вера меня мало заботила.

— Однако я не стану скрывать своих намерений — с Тереховым поступил бы точно так же. Он был приговорён к смерти задолго до того, как мои войска вошли в этот город. Взрывы в Угрюме, похищение людей для экспериментов, террор против мирного населения — за каждое из этих преступлений полагается эшафот. Кто-то лишил меня возможности свершить правосудие. Виновный будет найден.

Я обвёл взглядом собравшихся, отмечая лица, знакомые по донесениям Коршунова. Глава разведки хорошо поработал, собирая информацию о местной жизни задолго до начала войны.

— С этого момента Муромское княжество переходит под мою власть. Коронация состоится позже.

Боярин Овчинников, тот самый, которого я отправлял с условиями капитуляции, первым подал голос:

— Ваша Светлость, мы готовы обсудить условия…

— Условия не обсуждаются, — оборвал я его. — Они объявляются.

Рядом со мной стояла Ярослава, молчаливая и собранная.

Я кивнул Федоту, и четверо гвардейцев шагнули к скамьям, где сидели определённые люди.

— Боярин Анцифоров, казначей. Боярин Глинка, начальник городской стражи. Семёнов из канцелярии князя.

Названные побледнели, когда гвардейцы встали у них за спинами.

— Эти люди не просто поддерживали Терехова, — произнёс я, глядя на остальных бояр. — Они участвовали в его преступлениях. Анцифоров финансировал тайные лаборатории. Глинка обеспечивал отсутствие вменяемого расследования по поводу похищения людей. Семёнов подделывал документы, прикрывающие исчезновения. У меня есть доказательства, и они предстанут перед судом.

Троих увели. Оставшиеся бояре сидели неподвижно, словно кролики перед удавом.

Также прямо сейчас шли аресты командира службы безопасности Михаила Бельского и руководителя департамента магических исследований Ильи Измайлова. Все они были напрямую задействованы в работе «шарашек» Терехова.

— Теперь о будущем, — я позволил голосу смягчиться на полтона. — Я требую присяги верности. Сейчас, немедленно. Те, кто принесёт клятву, сохранят свои владения и положение. Те, кто откажется, могут покинуть город до заката.

Овчинников снова заговорил первым, осторожно подбирая слова:

— Ваша Светлость, некоторые из нас… мы были готовы передать Терехова в ваши руки для восстановления справедливости ещё до битвы. Возможно, следует учесть это обстоятельство при распределении…

«Передать своего князя в руки захватчика для восстановления справедливости…» Вот оно что, теперь это так называется. Нужно будет запомнить оборот.

— Учту, — кивнул я. — После того, как разберусь с более насущными делами. Сейчас мне нужна ваша присяга, а не торг за привилегии.

Во Владимире я добивался легитимности через выборы, потому что не имел достаточно сил для прямого контроля. Здесь ситуация была иной. Моя армия стояла в городе, стена пала, а гарнизон сдался. Мне не требовалось одобрение местной знати — только их формальное подчинение. Остальное придёт со временем или не придёт вовсе, что приведёт к замене людей на важных позициях. И это меня тоже устраивало.

Бояре начали подниматься один за другим, произнося слова присяги. Некоторые делали это с достоинством, некоторые — едва сдерживая злость, однако отказавшихся не нашлось. Они были достаточно умны, чтобы понять расклад сил.

Когда последний из присутствующих закончил клятву, я перешёл к практическим вопросам:

— В городе вводится комендантский час до особого распоряжения. На улицах будут усилены патрули для обеспечения порядка. Гражданское управление остаётся на Приказах Мурома во главе с текущими чиновниками — я не собираюсь ломать работающую систему. Временным комендантом назначаю капитана Распопова.

Весьма грамотный и ответственный офицер из полка полковника Ленского.

Я повернулся к Доронину, стоявшему у стены вместе с остатками княжеской гвардии.

— Полковник, вы и ваши люди войдёте в состав городского гарнизона. Вместе с добровольно сдавшимися членами стражи будете обеспечивать порядок и помогать комендатуре. Считайте это испытательным сроком.

Седой офицер молча склонил голову. Он понимал, что это не наказание, а шанс — возможность доказать лояльность новой власти и сохранить положение.

— Я оставляю гарнизон в двести человек, — продолжил я. — Основные силы выступают через два часа. На севере нас ждут князья Шереметьев и Щербатов.

По залу снова прошелестел шёпот. Новость о вторжении ещё не успела распространиться.

— Вернусь после разгрома вражеских войск, — я обвёл взглядом бояр. — Будьте уверены, я вернусь, — повторил, добавив частичку Императорской воли, чтобы гарантированно дошло до самых тугоухих. — Тогда и займусь делами Мурома всерьёз. А пока запомните одно: с потерей автономии жизнь в городе не заканчивается. Посмотрите на Владимир — за семь месяцев моего правления там навели порядок, снизили преступность и вывели княжество из долгов. Муром ждёт то же самое. Вы будете жить безопаснее и зажиточнее, чем при Терехове, который тратил казну на наёмников и тайные эксперименты вместо дорог и школ.

Популизм, разумеется, но не лишённый оснований. Владимир действительно начал оживать после смены власти, и муромские бояре наверняка слышали об этом от своих торговых партнёров.

Я спустился с возвышения, давая понять, что аудиенция окончена. Бояре потянулись к выходу, тихо переговариваясь между собой. Кто-то уже прикидывал, как извлечь выгоду из новой ситуации, кто-то затаил обиду, кто-то просто радовался, что остался жив и при имуществе.

Ярослава подошла ко мне, когда зал опустел.

— Два часа, — произнесла она негромко. — Успеем здесь всё завершить?

— Должны успеть.

Рыжеволосая княжна смотрела в окно, за которым виднелись крыши Мурома. Её лицо оставалось спокойным, но я знал, о чём она думает. Где-то на севере, в трёх-четырёх днях марша, шла армия под командованием человека, которого она поклялась убить собственноручно. Шереметьев сам подписал себе приговор, объявив войну Владимиру. Теперь у Ярославы появился законный повод встретиться с ним на поле боя.