Император Пограничья 23

Кабак «У Кривого Моста» занимал первый этаж кирпичного дома на углу Торговой и Мельничной улиц, в квартале, куда приличные ростовские обыватели старались не забредать после заката. Заведение принадлежало хромому Архипу, бывшему артиллеристу, потерявшему ногу при невыясненных обстоятельствах, о которых он рассказывал каждый раз по-разному.

Дубовые столы, покрытые разводами от пролитого пива и глубокими зарубками от ножей, стояли в два ряда. Стойка, отполированная тысячами локтей, поблёскивала мокрыми кругами от кружек. Над ней висел маговизор старой модели, заключённый в решётку из гнутого железа. Решётку Архип приварил после памятной пятничной драки позапрошлого года, когда пьяный дубильщик метнул табуретку в голову местному бондарю и промахнулся на полметра влево.

За угловым столом, ближайшим к маговизору, сидели пятеро.

Дмитрий Палыч Кожемякин, бригадир артели каменщиков, грузный мужчина с красным обветренным лицом и ладонями, которыми можно было колоть орехи без щипцов, занимал место во главе стола. По правую руку от него ёрзал Лёшка Зуев, подмастерье двадцати лет от роду, вихрастый, с торчащими ушами и привычкой стучать кулаком по столу при каждом несогласии. Напротив бригадира сидел Никифор Евсеич, пожилой извозчик с висячими усами и выражением лица человека, давно переставшего удивляться чему бы то ни было. Рядом с ним, заняв полтора стула, располагался мясник Кузьма, чья нижняя челюсть двигалась без остановки: перед ним лежал ломоть ржаного хлеба с салом и зелёным луком, от которого он методично откусывал куски, запивая тёмным пивом. Последним сидел Иван Фомич Копейкин, счетовод при купеческом складе, тощий человек в очках с треснувшей левой линзой, которого остальные четверо терпели за столом исключительно потому, что он регулярно занимал им до получки деньги на выпивку.

Маговизор бубнил. «Деловой час» на «Содружестве-24» шёл уже минут двадцать, и ведущая ровным голосом перечисляла прегрешения князя Платонова: захват четырёх княжеств, конфискация боярских имений, создание незаконных вооружённых формирований. На экране мелькала карта Содружества, где красные стрелки показывали, как Платонов расширял свои владения. Говорилось, что незаконное строительство Бастиона под Гавриловом Посадом нарушает хрупкое равновесие и притягивает Бездушных, ставя под угрозу жизни тысяч мирных людей в окрестных деревнях.

— Я всегда говорил, — бригадир поднял указательный палец и обвёл им стол, требуя внимания, — всегда, ещё когда он во Владимире сел, что этот Платонов мутный тип. Четыре княжества за год? У моей тёщи аппетиты скромнее, а она бабу-ягу бы сожрала и не подавилась.

— Палыч, ты три месяца назад говорил, что Платонов молодец и надо бы нашему князю у него поучиться, — заметил Никифор Евсеич, не поднимая глаз от кружки.

— Ничего я такого не говорил.

— Говорил. Вон, Кузьма подтвердит.

Кузьма молча кивнул, не переставая жевать.

— Ну, может, контекст был другой, — Палыч отмахнулся, не моргнув. — Сейчас-то вон, факты показывают. Бастион строит, тварей притягивает. Я рабочий человек, мне красивые слова не нужны, мне факты давай. А факты вон, на экране.

Лёшка немедленно вскинулся:

— Какие факты, Палыч? Ты погоди! У моего шурина знакомый работает на стройке в Угрюме. Каменщиком, между прочим, как мы с тобой. Так он получает втрое больше, чем мы здесь, и кормят в столовой бесплатно, и жильё дают. Какой же он мутный, если людям платит нормально?

— Подожди, — бригадир нахмурился. — Втрое? Ты точно не путаешь?

— Вот те крест! — Лёшка перекрестился для убедительности. — Он мне сам написал в Пульсе. Три рубля в месяц чистыми, Палыч. Три!

— Может, у них там работают по шестнадцать часов и кормят помоями, — тут же нашёлся Палыч с видом знатока.

— Все князья одинаковые, — подвёл черту Никифор Евсеич, меланхолично вращая кружку по кругу. — Разница только в том, кто больше ворует.

Копейкин открыл рот, намереваясь объяснить, что Владимирское княжество Платонов занял после того, как тамошний князь Сабуров организовал карательную экспедицию против собственных подданных, а Кострому присоединил по результатам вооружённого конфликта, спровоцированного самим Щербатовым, и что с каждый шаг территориальной экспансии был реакцией на агрессию противной стороны, и что с юридической точки зрения ситуация значительно сложнее, чем…

— Фомич, не начинай, — оборвал его бригадир, не оборачиваясь.

Счетовод закрыл рот и поправил очки.

На экране маговизора появилась костромская боярыня средних лет в дорогом платье. Женщина рыдала в камеру, прижимая к груди вышитый платочек, и рассказывала, как Платонов отобрал у неё фамильное имение, оставив без средств к существованию.

— Ой, горе-то какое, — Никифор Евсеич ткнул пальцем в экран. — Особняк отобрали. Как же она теперь, бедолага, в оставшихся двух особняках-то помещается?! А у меня крыша течёт третий год, и ничего, кручусь как-то. Может, пойдёт к нам на чердак жить? Местечко найдётся, если потеснимся.

Лёшка фыркнул пивом через нос. Кузьма закивал, одновременно откусывая от хлеба.

— Нет, ну закон есть закон, — упёрся Палыч с авторитетным видом. — Нельзя просто так отбирать у людей нажитое.

— Закон? — Лёшка подался вперёд. — Палыч, ты когда-нибудь видел, чтобы боярин что-то нажил своими руками? Нет? Вот и я не видел. В Костроме при Щербатове моему дядьке вообще зубы выбили за просроченный налог. Пришли к нему двое служивых из Податного приказа, он им сказал, что заплатит через неделю, а они ему раз по зубам и два по зубам. Ей хоть зубы оставили? Оставили. Ну и чего она тогда ноет?

— Зубы выбили? — уточнил Никифор Евсеич. — Так ему, может, и не за налог, а за длинный язык.

— За налог, за налог! Мамка рассказывала.

— Мамка рассказывала, — передразнил бригадир. — Ты ещё бабку свою вспомни.

Кузьма молча подвинул пустую тарелку к краю стола и достал из кармана кусок варёной колбасы, завёрнутый в промасленную бумагу.

Сорокина тем временем перешла к следующему блоку, объясняя, что концентрация магических технологий в одном месте неизбежно привлекает Бездушных, и что строительство нелегального Бастиона Платоновым подвергает опасности весь регион.

— Во, — торжествующе ткнул пальцем Палыч. — Я и говорю. Бастион строит, тварей тащит. Мы тут живём, а он там технологии свои копит, и потом к нам Бездушные попрут.

— Палыч, — тихо подал голос Копейкин. — Теория сдерживания не подтверждена ни одним серьёзным исследованием. Деревни, где нет ни единого станка, подвергаются нападениям не реже, чем…

— Фомич, я тебя по-русски попросил.

— Враньё это, — перевёл счетовод на понятный язык.

— Сказал тоже. По маговизору врать не будут, им за это по шапке дают.

Извозчик посмотрел на бригадира долгим, выразительным взглядом, но промолчал. Кузьма оторвал от колбасы очередной кусок и молча кивнул Палычу, выражая то ли согласие, то ли несогласие, то ли общее одобрение самого факта существования колбасы.

Копейкин же умолк, прихлёбывая своё пиво, и время от времени поглядывал на маговизор с выражением человека, привыкшего складывать цифры и замечать, когда они не сходятся.

Потом Сорокина замолчала. Посреди фразы, на полуслове. Пауза длилась секунды три, и за эти три секунды на лице ведущей произошло что-то трудноописуемое. Она медленно подняла листки сценария перед камерой, посмотрела прямо в записывающий кристалл и произнесла, что весь подготовленный материал является грязной ложью.

За столом стало тихо.

— Ядрёна мать, — выдохнул Палыч. — Она чего, пьяная?

Лёшка вцепился ему в рукав:

— Тихо ты! Дай послушать!

— Ну-у-у, — протянул Никифор Евсеич и медленно поставил кружку на стол. — Интересно девки пляшут!

Кузьма перестал жевать. Кусок колбасы застыл у него в руке, на полпути ко рту.

Сорокина заговорила. Быстро, напряжённо, чеканя каждое слово. Рассказала об организованном Гоне на Гаврилов Посад, о пустых деревнях, о могилах, о Кощее, в черепе которого нашли артефакт. Она подняла перед камерой документ с чьей-то подписью и спросила, почему репортаж об этом Гоне был подготовлен за три дня до самого события.

Пятеро мужчин за столом сидели, забыв о пиве. Лёшка первым нарушил тишину:

— Я же говорил! — он треснул ладонью по столешнице. — Говорил, что Платонов нормальный мужик!

— Да замолчи ты, — шикнул Палыч.

Копейкин тихо поправил очки, снял их, протёр треснувшую линзу полой рубашки и надел обратно.

— Если ведущая главного канала Содружества говорит такое в прямом эфире, — произнёс он негромко, — значит, у неё либо есть железные доказательства, либо она только что подписала себе смертный приговор.

Никто ему не ответил. Даже Палыч.

Экран мигнул, дёрнулся полосой помех, и вместо Сорокиной появилась стандартная заставка: логотип «Содружества-24» и надпись «Технические неполадки. Приносим извинения».

Тишина за столом продержалась ровно полторы секунды, после чего грянул взрыв.

— Ага, технические, — Никифор Евсеич кивнул с видом человека, чьи худшие подозрения о мироустройстве только что подтвердились. — У них там «техник» побежал рубильник дёргать, пока баба всю правду-матку не выложила. Самая распространённая техническая неполадка в Содружестве: кто-то ляпнул лишнего.

— Архип! — заорал Палыч через весь кабак. — Переключи на другой канал!

Хромой хозяин высунулся из-за стойки и проорал в ответ:

— На какой другой? Кристалл-приёмник дешёвый, ловит только «Содружество»! Хочешь другой канал, покупай мне новый кристалл!

— Давайте скинемся, — предложил Лёшка с ядовитой ухмылкой. — Всем кабаком. Глядишь, к пенсии накопим.

— Подождём, — подал голос Кузьма, и все повернулись к нему, потому что мясник за последний час произнёс первое слово. — Починят и включат обратно.

Ждали десять минут. Палыч вертел в руках пустую кружку, забыв её наполнить. Никифор Евсеич меланхолично жевал кончик уса. Лёшка нервно постукивал пальцами по столу. Кузьма вернулся к колбасе, жуя её теперь медленнее, чем обычно, с задумчивым видом. Копейкин сидел неподвижно, уставившись на заставку.

— Её уже арестовали, — заявил Палыч уверенно. — К лысой бабке не ходи. Сказала лишнего, сейчас сидит в наручниках.

— Скорее у неё нервный срыв, — возразил Никифор Евсеич. — Завтра извинится и скажет, что переработала. Все сделают вид, что поверили

— Десять минут, — тихо произнёс Копейкин, глядя на часы, висевшие над стойкой. — Слишком много для технической неполадки и слишком мало для ареста. Происходит что-то, чего мы не видим.

— Фомич, ты иногда такое скажешь, что я потом три дня не сплю, — признался Палыч.

Маговизор ожил без предупреждения. Голубая заставка сменилась знакомой студией «Делового часа», и пятеро мужчин одновременно подались вперёд.

За столом ведущей сидел совсем другой человек. Мужчина лет сорока с щегольскими, теперь растрёпанными усами, бледный до синевы, с разбитой нижней губой и тёмным пятном засохшей крови на подбородке. Правый рукав дорогого пиджака потемнел от чего-то мокрого, ткань на груди была порвана, а рубашка под ней разодрана в нескольких местах.

— Это кто? — Палыч прищурился. — Адвокат какой-то?

— Это Суворин, — сказал Копейкин, подвинувшись ближе к экрану. — Владелец канала.

— Какого канала?

Счетовод посмотрел на бригадира долгим взглядом, словно на человека, попросившего объяснить, зачем лошади четыре ноги.

— Палыч, этого канала. «Содружества-24». Он владелец всего, что мы сейчас смотрим.

Повисла пауза. Бригадир переварил информацию, глядя на окровавленного усача в порванном пиджаке, потом перевёл взгляд обратно на Копейкина.

— И чего ему морду набили?..

Суворин между тем заговорил, и голос его звучал надломленно, но отчётливо. Он называл имена, которые ничего не говорили работягам за столом, потом даты, которые тоже ничего не значили, потом суммы, от которых у Лёшки вытянулось лицо, а Никифор Евсеич присвистнул в усы. Медиамагнат перечислял собственные заказные материалы, собственные редакционные планы, собственные подписи на документах. Палыч, медленно сопоставив происходящее, повернулся к Копейкину.

— Погоди, Фомич. Он что, сидит у себя же в студии и гадит себе же на голову?

— Именно.

— Ну… бывает, — Палыч пожал плечами. — У нас кузнец Ерошка по пьяни собственную кузню поджёг, а потом сам же тушил. Тоже, наверное, не планировал.

Копейкин тяжело вздохнул, как вздыхают люди, смирившиеся с интеллектуальным уровнем ближайшего окружения.

Потом Суворин произнёс имя, которое знали все.

— Потёмкин?! — Лёшка подскочил на стуле. — Он его сдаёт! Прямо в эфире! Мамочки, он князя Смоленского сдаёт!

— Погоди, погоди, — Палыч замахал рукой, требуя тишины. — Потёмкин, который Смоленский? Он же вроде нормальный был, про образование говорил, про реформы…

— Нормальных князей не бывает, — отрезал Никифор Евсеич мрачно. — Бывают те, которых ещё не успели поймать.

Суворин продолжал говорить. Описывал цепочку приказов, координацию медийных ударов, синхронизацию с военной операцией. А потом сказал слова, после которых за столом повисла совсем другая тишина.

Искусственный Гон. Потёмкин организовал нападение Бездушных на Гаврилов Посад.

Лёшка медленно опустился обратно на стул. Кузьма положил недоеденную колбасу и отодвинул её. Никифор Евсеич перестал крутить кружку.

Потому что Бездушные не относились к политике. Бездушные не имели ничего общего с бесконечными боярскими интригами, перетасовкой кресел и перераспределением чужих имений. Бездушные были тем, от чего гибли нормальные мужики, ничем не отличавшиеся от тех, кто сидел сейчас за этим залитым пивом столом. У Лёшки старший брат погиб в прошлый Гон, когда волна прошла через его деревню. У Никифора Евсеича родители до сих пор жили в Пограничье, в посёлке, обнесённом двойным частоколом, и каждую осень старик ездил туда, привозя патроны, лекарства и деньги.

— Мразь!.. — тихо сказал Палыч.

Кто именно, он не уточнил. Все и так поняли.

Суворин закончил. На его место перед камерой села Сорокина, и на этот раз никто её не перебил. Ведущая говорила о деревне Тетерино и о хуторах, где вместо людей гулял ветер. О туше Кощея с артефактом в черепе, управлявшим ордой. После Сорокиной появилось ещё несколько журналистов.

В кабаке «У Кривого Моста» стояла тишина, какой здесь не бывало со дня открытия. Архип вышел из-за стойки и стоял, привалившись к косяку, сложив руки на груди. За соседними столами мужики побросали карты и домино. Даже завзятый пьяница Семёнов в углу притих и таращился в маговизор одним полуоткрытым глазом.

Потом в кадре появился человек, хорошо знакомым каждому жителю Содружества по бесконечным новостным сюжетам последних двух лет. Он не сел в кресло, а остановился перед камерой, и по тому, как он стоял, по развороту плеч и прямому взгляду прямо в записывающий кристалл, было видно, что этот мужчина привык обращаться к большим собраниям.

Говорил Платонов коротко. Обвинил Потёмкина. Перечислил факты. Потребовал от Бастионов взять на себя ответственность за произошедшее. Сказал, что доставит князя Смоленского на суд живым или мёртвым. Предупредил всех причастных, что найдёт каждого. Потом поставил на стол какую-то шахматную фигуру, постоял секунду и вышел из кадра.

Лёшка первым ударил кулаком по столу:

— Вот это мужик!

— Посмотрим, — извозчик отхлебнул из кружки, не изменившись в лице. — Я тридцать лет наблюдаю, как одни князья жрут других, и ещё ни разу не видел, чтобы от этого мужикам лучше стало. Может, с этим по-другому будет. А может, и нет. Красиво говорить все умеют. Пиво вот только дорожает, это точно.

— Нет, Евсеич, — бригадир покачал головой. — Этот не просто говорит. Он нормальный мужик, я всегда так говорил!

— Палыч, — откликнулся Лёшка. — Ты за последний час «всегда говорил» штук шесть уже раз. И каждый раз разное.

— Это называется гибкость мышления, — с достоинством ответил тот.

Кузьма молча взял недоеденную колбасу и откусил. Жизнь, по мнению мясника, продолжалась, и колбаса не должна была пропадать при любом политическом раскладе.

***

Бронированный Муромец бесшумно катил по ночному Смоленску. Фонари на светокамнях отбрасывали ровный белёсый свет на мостовую, витрины магазинов и кафе горели, прохожие толпились на тротуарах. Город гудел. Даже сквозь закрытые окна машины я различал обрывки голосов, и по тому, как люди на перекрёстках сбивались в кучки, глядя в экраны магофонов, по тому, как кто-то размахивал руками, пересказывая соседу увиденное, было понятно: эфир Суворина дошёл до каждого. Прохожие шарахались в стороны, завидев колонну из трёх машин с затемнёнными стёклами, и тут же оборачивались вслед, догадываясь или не догадываясь, кто едет. Гвардейцы в двух сопровождающих внедорожниках держали оружие на коленях. Федот сидел рядом со мной на заднем сиденье, нервно постукивая пальцами по цевью автомата.

Люди Коршунова отслеживали Потёмкина в течение нескольких суток. Пока Суворин пел соловьём перед камерой, разведчики зафиксировали, что князь Смоленский находится в своей городской резиденции на Княжеской набережной. Коршунов подтвердил координаты: Потёмкин не попытался бежать. Либо не успел, либо не счёл нужным. Зная характер этого человека, я ставил на второе. Илларион Фаддеевич привык решать проблемы, не покидая кабинета.

Резиденция Потёмкиных открылась из-за поворота, когда мы выехали на набережную. Не небоскрёб Суворина и не Смоленский кремль, который княжеская семья оставила ещё в прошлом веке, перебравшись сюда, в современную постройку. Символичный жест: Потёмкины намеренно порвали со старой крепостью, демонстрируя, что их власть не нуждается в каменных стенах, потому что держится на вещах менее осязаемых и куда более прочных. Особняк представлял собой трёхэтажное здание тёмного камня с колоннадой вдоль фасада и тяжёлым портиком над главным входом. Старые деньги, тяжёлая архитектура, никакого стекла и хрома. Высокая кованая ограда тянулась по периметру, и я ощущал на ней магические контуры защиты. Серьёзные, многослойные, поставленные профессиональным артефактором. Для обычного мага преграда непреодолимая.

Машина остановилась в тридцати метрах от ворот. Я вышел первым. Ночной воздух пах мокрым камнем и речной сыростью от близкого Днепра. Фонари на набережной горели через один, отчего тени от деревьев ложились длинными полосами на тротуар.

Первое, что меня насторожило, была охрана у ворот.

Двое караульных стояли не по-уставному. Один отошёл от будки на несколько шагов и повернулся к особняку, задрав голову к окнам второго этажа. Второй держал руку на кобуре, вполоборота к нам, но смотрел тоже на дом, а не на подъехавшую колонну. Они прислушивались. Изнутри особняка доносился приглушённый шум, различимый даже с моего расстояния.

Гвардейцы высыпали из машин, занимая позиции. Журавлёв повёл свою тройку вдоль ограды влево, огибая периметр к чёрному ходу. Дементий с четвёркой пошёл вправо. Федот встал рядом со мной, перехватив автомат жёстче.

— Шумно у них тут, — заметил он, кивнув на особняк.

Я шагнул к воротам. Защитные контуры на ограде мигнули, реагируя на мою ауру. Одним усилием воли я нащупал металлическую основу рунной вязи и разорвал ключевые узлы изнутри, как рвут паутину. Контуры погасли, рассыпавшись остаточными искрами.

Караульные наконец обратили на нас внимание. Первый потянулся к жезлу на поясе, и Федот снял его прежде, чем пальцы сомкнулись на рукояти. Короткий удар прикладом в челюсть. Второго гвардеец Макар уложил на асфальт в ту же секунду, прижав коленом к земле и заломив руку за спину.

Мы двинулись по подъездной дорожке к главному входу. Гравий хрустел под ботинками. По бокам аллеи стояли подстриженные кусты, между ними белели мраморные вазоны. Ещё четверо охранников встретили нас на полпути к крыльцу. Эти были серьёзнее. Один успел активировать защитный артефакт, развернув перед собой мерцающую полусферу. Другой метнул в нас сгусток чего-то горячего и белого. Я отклонил снаряд ладонью, перенаправив его в клумбу, где он рванул, разбросав комья земли и лепестки.

Гвардейцы работали слаженно, как всегда. Федот и Макар атаковали защитника с двух сторон автоматным огнёс, когда я пробил полусферу. Катерина с товарищем обезвредили мага-огневика, зайдя ему с фланга. Вся стычка заняла секунд двенадцать. Охранники были подготовлены неплохо, уровень Мастера первой-второй ступени, профессиональная выучка, дорогие артефакты. Против обычного отряда они бы продержались. Против моих гвардейцев, прошедших через множество войн, усиленных алхимией Зарецкого и вооружённых Сумеречной сталью, у них не было шансов.

Ещё троих мы сняли на крыльце, а двоих в вестибюле. Один из тех, что были в вестибюле, оказался Магистром и успел выставить шипастый каменный барьер поперёк коридора. Я разобрал его одним движением, рассыпав на составляющие породы, и вбил противника лицом в стену, пока тот ошеломлённо смотрел, как его заклинание обращается в пыль.

Из глубины дома доносились звуки боя. Отчётливые, громкие: грохот рушащейся мебели, сухой треск электрических разрядов, хлопки магических щитов. В окнах второго этажа мелькали вспышки. Пока я считал обездвиженных охранников на первом этаже, из окна кабинета на втором вылетел стул, объятый молниями, описал в воздухе дугу и врезался в каменный парапет балкона, разлетевшись на обугленные куски.

Кто-то дрался. Прямо сейчас, в кабинете Потёмкина.

— Блокируйте все выходы, — приказал я Федоту. — Никто не покидает здание. Я внутрь.

Командир гвардии кивнул и начал отдавать распоряжения по амулету связи, расставляя тройки у дверей, окон и подвальных выходов. Я пошёл к лестнице.

Широкая парадная лестница с дубовыми перилами вела наверх, и следы разрушений начались уже на первом пролёте. Ковровая дорожка была сбита в сторону, обнажив тёмный паркет с глубокими царапинами. На площадке между этажами лежал охранник, обездвиженный, с характерными ожогами на форменной куртке. Живой, но в глубоком беспамятстве. Я наклонился и осмотрел повреждения. Точечный удар молнией в область солнечного сплетения, ровно той мощности, чтобы вырубить, но не убить. Рядом, у стены, второй охранник в таком же состоянии. Его руки были обожжены, словно он пытался заблокировать разряд артефактным щитом, но заклинание пробило защиту. На стене осталось обугленное пятно в форме звезды.

Я остановился и прочитал картину боя, как читают следы на снегу. Нападавший владел стихией молнии. Ранг примерно Мастер, судя по остаточному фону и силе воздействия. Бил точно, экономно, расходуя минимум энергии на каждого противника. Ни одного трупа на пути, только обездвиженные. Каждый удар был рассчитан так, чтобы вырубить, а не покалечить. Такая избирательность меня озадачила. Наёмник убил бы, не задумываясь. Диверсант обошёл бы охрану, а не прокладывал себе путь через неё. Тот, кто поднимался по этой лестнице, не прятался и не убивал, а шёл напролом, к конкретной цели, методично выводя из строя каждого, кто вставал на пути. Возможно, действовал на эмоциях…

На втором этаже разрушения стали серьёзнее. Разбитые перила на галерее, выбитая створка двойной двери, оплавленные светильники на стенах. Хрустальная люстра на потолке погасла, по её раме пробежал остаточный разряд, и кристаллы слабо позвякивали, раскачиваясь от ударной волны. Из-за двери кабинета в конце коридора доносился грохот, перемежаемый голосами. Два голоса, мужских, на повышенных тонах.

Я остановился у двери. Магическое восприятие показало двух одарённых внутри, обоих с активными щитами, оба в движении. Один фонил знакомой тяжёлой аурой Магистра третьей ступени. Второй горел ярко, нервно, рвано, характерной аурой Мастера первой ступени.

Дверь была закрыта, но не заперта, поэтому я спокойно толкнул створку и шагнул на порог.

Кабинет Потёмкина представлял собой жалкое зрелище. Массивный стол из морёного дуба был расколот пополам: обе части разъехались, засыпав пол осколками дерева и бумагами. Настольная лампа с зелёным абажуром валялась в углу, мерцая остатками света сквозь прожжённую ткань. Книжные шкафы вдоль стен опрокинулись, и корешки дорогих переплётов выглядывали из-под обломков, присыпанные гипсовой крошкой. Портреты предков висели криво, один горел, причём горел ровным голубоватым пламенем, выдававшим магическое происхождение огня. На полу блестели осколки разбитого графина и тёмное пятно разлившегося коньяка.

Я увидел обоих.

С одной стороны, у развороченного камина, стоял сам Илларион Фаддеевич. Выглядел он не так, как на официальных фотографиях в Эфирнете. Домашний халат тёмно-бордового шёлка был наброшен поверх белой рубашки, а сам халат успел обгореть по левому рукаву. Аккуратная бородка растрепалась. Мужчина средних лет с вдумчивым взглядом, каким он предстал на моей свадьбе, сейчас выглядел жёстче и старше. В правой руке он держал артефактный жезл, и я почувствовал, как от жезла расходились волны концентрированной энергии. Движения Князя Смоленского были экономными, отточенными. Щиты он ставил заранее, не дожидаясь атаки, контратаковал точно, в промежутках между ударами противника.

С другой стороны кабинета, у разбитого окна, замер молодой человек лет двадцати с небольшим. Высокий, худощавый, с тёмными волосами, мокрыми от пота и прилипшими ко лбу. Потёмкинские черты я увидел сразу: тот же прямой нос, тот же разворот скул, те же тёмные глаза, только не вдумчивые, как у отца, а горящие яростью. На лице молодого человека запеклась кровь из рассечённой брови, а левая рука висела вдоль тела, согнутая в локте под неестественным углом. Вывих или перелом. Правой рукой, сжимающей жезл, он швырял вспышки молний, белые, слепящие, с характерным хрустким треском электрического разряда. Между молниями он бил водой, тугими потоками, сбивавшими с полок оставшиеся книги и вдавливавшими мебельные обломки в стены. Две стихии. Редкость для одарённого. Парень тратил резерв быстрее, чем следовало: каждый удар был слишком мощным, слишком эмоциональным, лишённым расчёта. Он уже проигрывал. Дыхание срывалось, ноги подгибались, а аура мерцала на границе истощения. Молодой человек не отступал.

— Хватит! — голос Потёмкина прорезал грохот. — Ты же себя убьёшь, прекрати!

Молодой человек вместо ответа метнул очередную молнию, и Потёмкин принял её на щит, который загудел от напряжения. Князь качнулся назад на полшага, но выстоял.

— Ты знал! — выкрикнул молодой человек, и голос его сорвался. — Знал, что они погибнут! Деревни, люди, дети! А ты сидел в этом кресле и утверждал сценарии!

— Ты рассуждаешь, как ребёнок, — князь отклонил молнию жезлом, и разряд угодил в потолочную балку. Балка треснула и просела, осыпав обоих штукатуркой. — Я управляю Бастионом, а не воскресной школой. Иногда приходится делать выбор между плохим и худшим!

Я оценил картину за секунду.

Потёмкин мог бы закончить этот бой в любой момент. Разница в ранг между Магистром и Мастером обеспечивала подавляющее превосходство. Князь располагал десятком способов обездвижить противника мгновенно. Он ничего этого не делал. Бил вполсилы, уходил от атак, ставил щиты, отклонял молнии в стороны. Обездвиживающие заклинания, которые он бросал, были рассчитаны на то, чтобы утомить, а не искалечить. Каждый раз, когда молодой человек пошатывался, Потёмкин делал паузу, словно давая ему возможность отступить добровольно.

Сын.

Я понял это мгновенно, без единого объяснения. Ни в одном досье Коршунова не упоминался наследник Потёмкина, что само по себе было информацией: князь намеренно держал сына вне публичного пространства, оберегая от тех игр, которые вёл сам. Сходство говорило за себя. Возраст, черты лица, стихия молнии, унаследованная от кого-то из материнской линии. И главное: Потёмкин, человек, способный организовать искусственный Гон и отправить тысячи тварей на мирный город ради политической выгоды, не мог заставить себя ударить в полную силу стоящего перед ним мальчишку.

Молодой человек пошатнулся. Колени подогнулись, он опёрся здоровой рукой о подоконник и замер, тяжело дыша. Аура погасла почти полностью. Резерв пуст.

Потёмкин опустил жезл.

— Всё? — спросил он, и в его голосе не было ни триумфа, ни злости. Усталость и что-то похожее на боль. — Закончил? Можем мы теперь поговорить?

Молодой человек поднял голову, и его глаза, злые, мокрые от слёз и крови, уставились на отца.

— Мне не о чем с тобой говорить, — прохрипел он.

Я прислонился плечом к дверному косяку и скрестил руки на груди. Двое Потёмкиных повернулись ко мне одновременно.

— Добрый вечер, Илларион Фаддеевич, — сказал я. — Вижу, у вас семейный вечер. Надеюсь, не помешал.

От автора

Разрушенный мир, город-тюрьма, в мозгу саркастичный ИИ, на руке рабский браслет, меня кидают на съедение к монстрам, а я просто хочу вернуться в свой мир:🔥https://author.today/reader/546572/