Императорская Длань. Зайчик, укротивший молнию

Тишина. Порой тишина бывает оглушительно громкой, всеобъемлющей, настолько могущественной, что любые иные звуки тонут в ней, не в силах справиться с притяжением. Именно мертвенная тишина, заставила его очнуться и подарила измученному разуму первую мысль — здесь что-то не так. Во рту стояла странная горечь, голова раскалывалась от боли, словно внутрь кто-то воткнул гвоздь, что никак не вынуть. Вместо тёплой постели каменный пол, чья прохлада не приносила облегчения измученным жаром щекам. Где он? Привыкающий к темноте взгляд выхватил слабо светящийся семейный герб — хватило одного силуэта молнии, — и он понял, что дома. Родовой особняк семьи Громовых, и он, Андрей Громов, его полноправный хозяин.

Мужчина сглотнул и горло ответило саднящей сухостью. Но эта боль, помогла ему удержать разум от того, чтобы вновь не скатиться в беспамятство. Пошатываясь, он медленно поднялся и сел, преодолевая разлившуюся по телу слабость. Андрей попытался вспомнить что произошло: они праздновали. Сестра Марина бойко и живо рассказывала какую-то весёлую историю своим подругам: хохот стоял на все поместье. Потом явившаяся без приглашения княгиня Темникова протянула ему бокал, а затем… темнота.

— Марина… Марина, сестрёнка, ты здесь? — каждое слово отдавалось болью в саднящем горле, но она не могла сравниться с расцветающей в груди тревогой от давящей на него тишины.

Собравшись, Андрей щёлкнул пальцами высекая небольшой сине-фиолетовый огонёк, способный уместиться в ладони. Небесный огонь. Даже среди Громовых высекать его могли только самые талантливые. То была опасная магия, способная сжечь того колдуна, что не сумеет с ним совладать. Андрею же она давалось легко. Даже слишком легко.

Ведомый волей мага, огонёк поплыл по комнате, разгоняя прочь ночную черноту. Осветил стены, резные шкафы и комод, столик с большим зеркалом с которого кто-то жестокой рукой смёл украшения на пол, не заботясь об их стоимости. Сердце Андрея пропустило удар, когда синий свет огня высветил на полу тёмную лужу. Мысли исчезли. Растворились в такой же чернильной темноте, не оставляя места ни надежде, вере, ни самообману. Лишь знание, что судьба не будет к нему милосердна. Всё также меланхолично кружась по комнате, небесный огонь пролил свет на истину, которую Андрей не желал знать.

Первой он увидел Марину, но разум отказывался это принять. Безжизненный взгляд родных голубых глаз был направлен прямо на него, но в нем не было ни ужаса, ни осуждения — в нём не было ничего, кроме пустоты. Глубокая рана на груди, проходящая от ключиц до края рёбер, уродливой алой полосой пачкала нежно-голубое платье. Ее любимое. Неподалёку от Марины лежал её супруг с застывшей на лице гримасой боли и отчаяния. Мужчина был изрезан рубящими косыми ранами, часть его одежд была опалена, но ни огня, ни пепла Андрей не видел.

Он пожалел, что сохранил рассудок, когда увидел мёртвую нянечку, прикрывающую собой юного племянника. Последний акт любви и защиты, не способный остановить твердую руку убийцы.

Андрей потянулся к сабле на поясе, привычным жестом, как проделывал сотни тысяч раз за всю свою жизнь. Хотелось схватиться за оружие и бежать, выслеживать убийцу, а потом... потом тот позавидовал бы мёртвым, ведь участь этой мрази точно простой не будет. Андрей отомстит! Уничтожит! Каждого спалит дотла!...

...Его рука встретилась с пустотой: сабли не было. Андрей резко обернулся ища её взглядом. Клинок нашёлся быстро… Знакомая витиеватая рукоять картинно, словно напоказ, выглядывала из детской люльки.

В душе что-то надломилось. Но затем из надлома хлынула ярость, сметая всё на своём пути. Дребезжащий звон стёкол потонул в гулком хлопке и аккуратный дворик особняка усеяло мириадами крошечных крупиц, так сильно похожих на невыплаканные слёзы.

***

— Братик, вставай! Вставай, а то проспишь все, братик! — сквозь тёплую мягкую пелену сна Иван услышал звонкий голос младшей сестры, а затем и почувствовал, как его настойчиво толкают и тянут за рукав нательной рубахи.

По началу ему хотелось выдернуть руку, отвернуться к стене и накрыться одеялом с головой, чтобы досмотреть столь грубо прерванные сны. Он даже успел что-то сонно буркнуть, но трель детского голоска снова пропела, что его уже все ждут. Детское нетерпение растопило сердце, сметя прочь все недовольство от раннего пробуждения. Он открыл было рот, чтобы поздороваться, но не удержался и глубоко и с наслаждением зевнул. Сестра звонко и искренне рассмеялась не отрываясь от утренней экзекуции.

— Ты как Васька зеваешь! Хочешь, принесу?

— Чтобы мы вместе зевали? Только за хвост не таскай — поцарапает, — сонно ответил Иван, приоткрыв для начала один глаз, пока второй пытался доспать за двоих.

— Не буду, ему же больно! А если поцарапает, то я… я… я ему рыбку кину поиграть! Я её сама сшила, а он её боится. Прыгает почти до потолка, — маленькая Лиза, его младшая сестра, звонко засмеялась и сморщила крохотный, покрытый веснушками носик. Иван вздохнул и потрепал её по голове.

Их с сестрой разделяло более десятка лет, однако, в отличие от многих семей, отношения это не портило. Наоборот, в роду Ланских царило полное взаимопонимание и поддержка. Похожие друг на друга как солнечные зайчики, отбрасываемые тёплым витражным стеклом, Иван и его многочисленные сестрёнки души не чаяли друг в друге. С Лизой же у них было особенно много общего: оба рыжие и в веснушках, непоседливые и где-то даже шкодливые (хотя Иван стал с возрастом немного спокойнее), и оба совершенно не склонные к конфликтам. Мать утешала, что Ланские всегда были покровителями искусств, а не воинами, но Иван всякий раз улавливал в её голосе хорошо скрываемую печаль.

Парень помотал головой, отгоняя дурные мысли.

— А ты чего прибежала будить? Не опоздаю я. Или… хочешь меня из дома поскорее выпроводить? — он легонько усмехнулся, подшучивая над девочкой.

Лиза приняла его слова со всей серьёзностью. В её глазах промелькнуло удивление, а потом и страх. Девочка пискнула, ойкнула, зажала рот обеими ладошками, а её щеки мгновенно вспыхнули красным. Вранье Лизе никогда не давалось: лицо, подобно открытой книге, выдавало все намерения маленькой аристократки.

— Что?.. Правда хочешь выгнать? — брови Ивана взметнулись вверх и он растерянно посмотрел на сестру.

— Да я... я... Вот чего ты такой глупый?! — девочка резко надулась и толкнула брата своей маленькой рукой. — У тебя же день рождения завтра! Ты что, забыл? Я подарок готовлю и только посмей! Только подумай мне помешать! Вздумаешь и я... — она пригрозила ему кулачком.

Но затем её взгляд принялся метаться по светлой комнате с очевидным «творческим» беспорядком в поисках достаточно ощутимой угрозы. Скользнул по столу, заваленному исписанными нотными тетрадями, многочисленными учебниками и толстыми фолиантами, позаимствованными из семейной библиотеки. Широкие корешки с золотым теснением притягивали детский взгляд своим блеском только для того, чтобы смутить неокрепший ум кутерьмой из сложных и запутанных слов, понятных по отдельности, но никак не желающих собираться в единое и понятное предложение. На детском личике на мгновение промелькнул испуг — верно Лиза подумала, что через каких-то пару лет ей придётся читать такие же сложные книги, — затем его сменила задумчивость. Напугать брата шкафом? Вряд ли нашлось бы достаточно неприметное чудище, что сумело бы спрятаться среди осиротевших вешалок и внезапно выскочить когда его не ждёшь. Она перевела взгляд на окно, но и там вместо плотных штор остался лишь полупрозрачный тюль. Мама давно уже перевесила шторы в столовую, мол, в его комнате слишком темно из-за них, только зрение портят. Он был не против, ведь знал, что это просто отговорка. Да и в комнате и правда стало светлее. А ещё знал, что незадолго до этого Василий Тигрович, напуганный очередным творением Лизы, в два прыжка забрался на штору в столовой исполосовав ткань своими когтями.

Сестрёнка насупилась не найдя чем припугнуть брата, но детская смекалка быстро нашла выход из этой ситуации. Она упёрла руки в бока и победно вздёрнула покрытый веснушками нос:

— Я сошью такое чудище, тако-о-ое, а потом повешу на потолок прямо над кроватью, и ты от страха не будешь спать! Каждую ночь!

Закончив, Лиза решительно топнула ногой. Иван не смог сдержать смеха и снова потрепал сестру по голове.

— Знаешь, даже захотелось посмотреть на это чудище... Шучу-шучу, — он примирительно поднял руки. — Сейчас я, встану, соберусь.

Лиза победно фыркнула и вышла из комнаты, оставляя Ивана наедине со своими мыслями.

А мысли были и немало. Восемнадцать лет не просто очередное число в бесконечной череде цифр, но дата, что меняет всё. Завтра какой-то из предков его семьи одарит его своим благословением, знаменуя начало новой, взрослой жизни. Ему вживят частичку души легендарного предка. Он станет сильнее, выносливее, его возможности достигнут небывалых широт… Но какой от этого толк, если вся его родовая магия годится лишь для фокусов? Его юная душа жаждала чего-то большего, чем умение вызвать солнечного зайчика в ночной темноте.

Идти в академию не хотелось. Опять это насмешки, взгляды, злые шутки и тыканье пальцем. Он бы точно стал намного счастливее, если бы в академии осталась одна лишь учёба, без необходимости общаться с однокурсниками. В учёбе все было просто: вот материал, ты его выучил, ты молодец. Выучил много — написал контрольную на «отлично». Алгоритм до безобразия прост и соблазнителен, всё зависит только от тебя. Истинный контроль над собственной жизнью. Будущий наследник рода Ланских — прославленных мастеров иллюзий — с лёгкостью одурманивал самого себя, позволяя этому ложному чувству контроля и спокойствию захватывать с головой во время очередной проверочной или теста. Но когда речь заходила о практике... всё было сложно. Хилый Иван, столь хороший в теории, на практических боевых занятиях всегда оказывался на последнем месте. Ему не давалось ни фехтование, ни езда верхом, а боевой магией Ланские были настолько обделены, что для него эти занятия и вовсе исключили из расписания. Одногруппники смеялись, зло шутили и предлагали с издёвкой ходить на женские курсы, раз на мужских от него никакого толку. И от этого пропадало последнее желание взять своё не талантом, а упорством: всё равно найдут к чему придраться.

За неделю до дня его совершеннолетия все стало ещё хуже. Какой-то злой рок, не иначе, ведь Иван родился в один день с Виктором Громовым — старостой их группы. Виктор был лучше его во всем, а точнее во всем, чего Ивану, по его мнению, не хватало. Громов был силён, широк в плечах, резок на язык, имел тяжёлую руку, грозный взгляд и обладал боевой магией. И, конечно, род Громовых был куда влиятельнее семьи Ланских. Возможно они были бы самыми главными в Императорской Длани, если бы не род Шварц, вечно соперничающий с ними за влияние. Впрочем, несмотря на мизерную разницу, и семью, среди пяти сильнейших, называли под первым номером

Конечно, в группе все чуть ли не по потолку бегали, предвкушая, что Виктор скоро получит сильнейшее из сильнейших, величайшее из величайших, небывалое по силе благословение, которое никому ни до, ни после не снилось.

За пару дней до знаменательного дня группа даже устроила роскошное чаепитие в честь именинника, благополучно забыв, что их было двое. Ученики сдвинули парты, накрыли столы, кое-кто позвал родню с младших и старших курсов, и все принялись наперебой поздравлять Виктора, как бы невзначай подбирая самые льстивые слова. Если кто и вспоминал про Ивана, то тут же в притворном удивлении округлял глаза и нехотя отделывался сухим поздравлением. И даже это было лучше тех редких моментов когда об Иване всё-таки вспоминали и с насмешкой предлагали пирожное: «Вот, попробуйте, Ланский, это, с заварным кремом. Дома таким, поди, не побалуют». В такие моменты особенно сильно хотелось пересесть поближе к Надежде Леоновне. И не только потому, что её общество было приятным — вокруг Шварц всегда сгущалась особая атмосфера, столь же приторная, сколь и губительная. С очаровательной улыбкой она завлекала несчастных в свои сети сладкими речами, чтобы уже к концу предложения ужалить ядовитой змеёй. Знающие об этой особенности её избегали, а не знающие очень быстро учились на своих ошибках.

Вокруг Ивана тоже вскоре начала сгущаться подобная атмосфера отчуждения. Но не потому, что он был остр на язык или мог с улыбкой на устах наслать страшную хворь. Нет. Он был тем неудачником, с которым просто никто не желает связываться. Может и дух предка не пожелает? Удостоит ли хотя бы своим вниманием? А если и вовсе не придёт? Грустно было признавать, но чем больше он об этом думал, тем сильнее в это верил.

Как бы ни хотелось оттягивать неизбежное, вечно бегать от него не выходило. В схватке со временем последнее всегда оказывалось победителем. Иван так долго настраивался на столь неприятную поездку в академию, что одеваться пришлось в спешке. Впрочем, даже так он не мог себе позволить неаккуратность, натренированный глаз — хоть какое-то исключительно хорошее качество — моментально подмечал любое несовершенство и юноша его тут же исправлял. Каждая складочка к месту, каждый волосок к волоску. Ланские предпочитали светлые и тёплые цвета: пшеничный, льняной. Иван не был исключением. Да, непрактично, зато красиво. И кто будет спрашивать практичность с того, кому на роду написано проводить жизнь среди художников, музыкантов и прочей богемы?

Омрачало это предназначение лишь то, что времена давно поменялись. Ещё каких-то полвека назад быть Ланским было почётно. Идеальное знание придворного этикета, искушенность в умении вести беседу и развлекать гостей — всё это делало его роду честь. Ланские очаровывали чужеземцев, помогая императорам заключать самые выгодные сделки, спонсировали поэтов и художников, чтобы те создавали творения, что прогремят на весь мир.

Сейчас же империи требовались воины, а не творцы, стратеги, а не музы. О неприятных переменах не забывали напоминать как местные сплетники, так и постепенно пустеющие стены в родовом гнезде: мать периодически распродавала нажитое добро, чтобы, как бы это иронично не звучало, продолжать сохранять иллюзию богатства их рода. Вот и теперь назойливое напоминание в виде голых стен коридора, ранее полного картин в тяжёлых позолоченных рамах, резало глаз. Ещё одна отличительная черта, приятная уже ситуативно: великолепная память не давала забыть, сколь многих мелочей лишился их дом.

В последнее время эта убыль разрослась до неприличных размеров. Настолько, что даже маленькая Лизавета обратила внимание отца на пропажу его любимых наручных часов — вещи ужасно дорогой, привезённой из Европы. Тогда отец только улыбнулся, сказал, что верно, забыл их у себя в кабинете, а через пару дней как бы невзначай показал их Лизе, которая к тому времени успела уже благополучно забыть о своём невинном вопросе. Наверняка с его же подачи и слуги начали шутить про барабашку, дескать, беспокойный дух таскает вещи с места на место да прячет их куда поглубже. Иван подозревал, что они с этим «барабашкой» ни много, ни мало однофамильцы.

Навстречу Ивану вышла мать — Елена Ланская. Женщина средних лет с неизменной ласковой лёгкой улыбкой. Светловолосая и светлоглазая, на фоне рыжего сына она смотрелась как колосок пшеницы рядом с ярким кленовым листом. Сегодня она была одета в кремовое платье, перехваченное поясом с украшениями из цветного стекла.

— Ну что, соня, доброе утро. Я уже думала и мне придётся идти тебя будить, после Лизы, — улыбка женщины стала ещё шире, едва сын поравнялся с ней.

— Доброе утро, мама. Не опоздаю я, не переживай, — взгляд снова прошёлся по её облику, чувствительный глаз задела одна деталь, а точнее её отсутствие. — А ты что, снова не в настроении?

— Почему ты так решил? — на её лице на пару мгновений отразилось небольшое замешательство.

— Браслет любимый не надела. Ты же всегда говоришь, что не хочешь, чтобы он горечь впитывал, чтобы продолжал также сиять и переливаться. Который день уже на тебе его не вижу.

В глазах у матери на мгновение проскочило что-то пронзительное, заставляющее сердце тоскливо сжаться. Уголки губ дрогнули. Через секунду все прошло, как наваждение. Елена привычно улыбалась.

— Полно тебе, Ваня, не о том думаешь. Завтра такой важный день, а ты про браслеты, — едва касаясь, она провела пальцами по его уложенным волосам. Жест этот был столь же изящен сколь и полон материнской любви.

— Важный. Но все-таки?...

— Утомил он меня. Да и к платью этому не идет, — мама отмахнулась, не желая развивать тему и тут же перевела разговор. — Лучше беги завтракать, а то опоздаешь. Я кучера уже предупредила, чтобы гнать не смел, как бы ты не просил.

Иван сомневался, что мама так просто отказалась бы от своего любимого браслета, но больше с ней спорить не стал и отправился скорее исполнять её волю.

***

Корпус академии представлял собой величественное трёхэтажное здание, построенное в классическом стиле, с пристройкой, по размерам способное вместить в себя несколько средних поместий. На его фасаде, между пилястрами, лучшие архитекторы империи высекли мраморные барельефы, повествующие о самых ярких и значимых событиях. По правую сторону были изображены героического вида мужчины в одиночку, чуть ли не голыми руками, расправлялись с ордами иноземных врагов и чудовищ, по левую — изящные, но коварные женщины помогавшие им в завоеваниях своим колдовством и хитростью, а в центре — императорская фигура, под чьим мудрым правлением бесконечно ширились и богатели российские земли.

К тяжёлым двустворчатым дверям полукругом вели массивные ступени, отчего корпус казался выше, а любой входящий — кроме Её Императорского Величества, разумеется — мельче и ничтожнее. Всё здесь было нарочито большое, нависающее и давящее своей помпезностью. От огромных статуй греческих богов и муз, покровительствующих знаниям и искусствам, до высоких белых колонн, казалось, подпирающих не только полукружья балконов, но и сам небосвод. От слепящих белой лепниной окон, до узора уложенной на входе плитки. Храм знаний и вместе с тем дворец красоты.

Увы, сегодня Ивану было не до любований. Как и предрекли его заботливые родственницы, сегодня юноша на занятия опоздал. Иногда желаний стоит бояться: они имеют свойства изредка, но претворяться в жизнь.

Он вбежал в аудиторию совершенно неподобающим для аристократа образом: запыхавшийся и раскрасневшийся от своего резкого забега. Конечно же, это вызвало у группы смешки и напускное фырканье. Иван знал, что никого из них не заботило соблюдение норм, подобающих юному боярину. Все были рады его осечке и предвкушали, как на перемене набросятся на неё, подобно тому, как бросаются псы на большую аппетитную кость.

Пока строгий учитель Григорий Семёнович отчитывал его и за опоздание, и за оплошность своим громким каркающим голосом, Иван позволил себе кинуть короткий взгляд на одногруппников. Он длился меньше секунды, но большего ему было и не нужно. Он увидел всё, а память в любой момент была готова заботливо воспроизвести даже малейшие детали.

Сердце радостно замерло, когда он увидел её. В отличие от большинства одногруппников девушка сохраняла спокойствие и равнодушие, взгляд её серо-зеленых глаз был направлен на пейзаж за окном. Она не встречала его с радушной улыбкой, но и не смеялась, и Ивану этого было достаточно. По крайней мере она не с ними.

Такая ирония. Мрачный облик наследницы рода чёрных колдунов, работающих с ядами, проклятиями и мертвечиной, согревал его сердце сильнее, чем что бы то ни было. Надежда Леоновна Шварц поселилась в его мыслях, кажется, с самой первой встречи. Хрупкая, почти болезненно бледная, изящная, с тёмными локонами и густыми чёрными бровями, нередко придающими её лицу по-особенному злое и суровое выражение. Они были такими разными, что иногда Иван сам себя не понимал. Но чувствам приказать не мог.

Сейчас эти чувства позволили пережить гневную тираду учителя. Он укрылся ими как щитом и не дал ни единому слову достигнуть сердца и мыслей. После выговора грозный историк с дотошностью принялся сыпать вопросами по предмету, ища к чему бы ещё прицепиться. Но, увидев, что Иван с лёгкостью отвечает на каждый, наконец, отпустил его с отголосками сожаления. Смешки прекратились. Ещё раз извинившись, юноша проследовал к своему столу. Надежда Леоновна на него, конечно же, так и не посмотрела.

Урок продолжился. Учитель рассказывал о Смуте — тяжелейшем времени для страны, ещё не носившей гордого звания «империя». Рассказывал о трагедиях и геройстве, об интригах и убийствах. Иван погрузился в материал с головой, забывая обо всем на свете, кроме лекции и карты, повешенной на доску, по которой учитель водил острой указкой. В такие моменты Иван чувствовал себя на своём месте, как нигде и никогда. Учёба приносила ему искреннее удовольствие. Периодически Григорий Семёнович оборачивался к классу и уточнял насколько хорошо его ученики понимают материал. В один из таких моментов Ивана будто окатили ледяной водой. В воздух взметнулась рука одногруппницы, на ней болтался любимый мамин опаловый браслет.

Остаток занятия Иван провёл как на иголках. Взгляд его то и дело возвращался к Оксане Балиевой, обвешанной серьгами, кольцами, браслетами и жемчужными нитями с головы до пят. Её вид напоминал ему о забытой причуде давно почившего императора — зимнему украшению елей блестящими игрушками. Раньше облик юной Балиевой, так кичившейся богатством своей семьи, вызывал только снисходительную улыбку. Может, стоило бы и позавидовать, но эстет в душе одерживал верх. Девушка, словно единственная витрина в магазине, стремилась нацепить на себя всего и побольше: если ткань, то самая дорогая, и непременно расшитая золотом, а лучше два вида тканей, нет, три, и все расшиты и украшены драгоценными камнями. И меха. Обязательно, чтобы была отделка из пушнины. Доходило даже до нелепого: расшитого самоцветами подъюбника и высоких отороченных мехом перчаток — также аляповато расшитых всем блестящим, — а сверху по перстню, а то и по двум на каждый палец. Ивана особо забавлял тот, у которого вместо камня была шапочка из белого меха. Всё это добро, конечно, постоянно гремело, звенело и шуршало, родня её с шумной цыганской гадалкой. Разве что Оксана требовала «позолотить ручку» не от окружения, а от своей же родни и, может быть, намекая на это засматривающемуся на неё Демьяну. В целом, с таким подходом Оксана выглядела не гордой боярыней, а поднявшейся из грязи в князи простушкой, считающей, что чем дороже в цене и чем ярче блестит, тем лучше.

Однако сейчас Ивану было не до смеха. Разум давно подсказывал очевидные причины ситуации — это было просто как дважды два. И всё же волнение заставляло отвлекаться от занятий и снова и снова прожигать спину одногруппницы взглядом.

— Ланский! — учитель подметил это и не преминул возможностью его отчитать. — Карта на доске, а не на спине Балиевой!

На него синхронно обернулась половина группы. Упоминание фамилии вызвало недовольство у всего представительства Балиевых: алхимики грозными взглядами буравили Ивана, а сама Оксана зло и победно усмехалась.

Не устоял от яростного взора и Демьян Кологривов — крупный парень из семьи смотрителей за лошадьми, гончими и прочей полезной живностью. Узкое вытянутое лицо и большие карие глаза роднили его не то с борзой, не то с норовистым жеребцом, нелепо гарцующим перед хозяйкой и подтявкивающим каждому её слову. Иногда в его взгляде даже поблескивало нечто такое, что Иван сразу же вспоминал как Шварц однажды пошутила о Демьяне: «глаза умные-умные, словно всё понимает, только сказать не может». И чем чаще он об этом думал, тем больше удивлялся насколько точным было это описание, ведь рядом с Оксаной Демьян едва ли не ползал, преданно виляя хвостиком в ожидании хоть какой-нибудь косточки. Конечно, он был недоволен.

Кологривов украдкой показал Ивану кулак, красноречиво демонстрируя что того ждёт в скором времени. И немудрено — в словесной дуэли Ланский имел все шансы на победу. Сам Иван подозревал, что для такой победы ему даже не придётся открывать рот. Конечно, официально на территории академии были запрещены драки, допустимы были лишь учебные тренировочные дуэли. Но кого это останавливало?

Учитель громко постучал указкой по доске, выбивая неприятный трескучий звук. Эффекта это не возымело. Так сложилось, что учительский авторитет влиял далеко не на всех.

Зато влиял другой.

Виктору стоило всего лишь недовольно хмыкнуть, как все вернулись к занятию, будто ничего и не было. Старосту одновременно и боялись, и уважали, и любили, и завидовали, но никто не желал с ним спорить. Лишь Демьян до конца занятия бросал на Ивана короткие многообещающие взгляды.

Едва начался перерыв, Иван вскочил со своего места и подошёл к столу Оксаны. Девушка демонстративно отвернулась и принялась картинно разглядывать многочисленные кольца и браслеты на руке, включая тот злосчастный опаловый. Двое братьев Балиевых напряглись, всем видом выражая враждебность и угрозу разобраться с потенциальным обидчиком сестры. Не отставал и Демьян. Такой шанс и перед дамой покрасоваться, и приосаниться над тем, кто очевидно слабее выпадал не часто.

— Тебе что-то нужно, Ланский? — первым не выдержал Демьян. После его слов Оксана перевела на Ивана ленивый и презрительный взгляд.

— Не от тебя, — парень покачал головой. — Оксана, скажи, пожалуйста, откуда у тебя этот браслет?

— А то ты не знаешь, — она взяла паузу, играя на публику, и, обведя взглядом группу, заговорила громче. — Мать твоя продала. Заложила. А моя выкупила. Ты только сильно не радуйся, не за дорого. Но вы ведь всё равно каждой копейке рады? Так вы по углам поскребите, может, пара монеток за диван закатились. Позволишь себе кусочек хлеба даже маслом намазать в честь праздника.

В классе послышались тихие смешки. После ритуала, когда именинники полностью приходили в себя, семьи закатывали впечатляющего масштаба праздник, соревнуясь друг с другом в величине размаха, щедрости и уровне роскоши. Слуги откупоривали самые дорогие вина, столы украшали самые изысканные и причудливые яства, приглашённые музыканты играли до тех пор пока сами не напьются вусмерть не смея отказывать гостеприимным хозяевам и благодарным гостям. Хорошим тоном считалось приглашать тех, кто продолжал сносно играть даже едва держась на ногах, чтобы праздник не заканчивался слишком уж быстро, а гостям было бы потом что обсудить в своих бесконечных салонах. И лучше бы это было что-то хорошее, а не подранные котом занавески или браслет хозяйки на руке балиевской пигалицы.

Но как бы мать ни старалась, упадок рода не был большой тайной для других знатных семейств. Так что и посмеяться над беднеющими Ланскими стало в группе своеобразной традицией.

— Это, конечно, не бог весть что и камни какие-то дешёвенькие, но симпатично. Вот я маму и попросила мне его подарить. Девушки любят украшения, правда, Наденька? — елейным голоском Оксана обратилась к Надежде, желая втянуть её в конфликт. Да и кандидатуры на это лучшей не было: Кологривовы украшаться не любили, что юноши, что девушки; Варвара Громова была слишком бойкой и прямой и могла резко осадить; Надежда же нередко омрачала чужие дни парой метких слов, к тому же её изящную бледную ручку обвивал браслет в виде змейки из чернёного серебра.

На фоне перегруженной золотом и самоцветами Оксаны, Шварц выглядела ещё более изысканно и утончённо. Она не пестрила яркими красками, предпочитая чёрный, серебро и зелёный — цвета своего рода. И лишь изредка к ним добавлялись скромные попутчики, обычно поддерживающие мрачный облик: серый, фиолетовый и глубокий синий, напоминающий бескрайнее ночное небо. Украшениями девушка тоже не злоупотребляла. Чаще всего носила скромные заколки в густых локонах, неброские серьги и змеиный браслет.

Её красота, грация, загадочные улыбки и задумчивые взгляды из-под длинных ресниц приковывали всё внимание. И дело было не в бедности или жадности — столь влиятельная семья, разумеется, не бедствовала. Единственная и любимая дочь главы рода могла просить что угодно. Просто ей этого было не нужно.

Фамильярное обращение заставило Надежду обратить внимание на спор. Шварц всегда была подчёркнуто вежливой с другими, что часто принималось за отстранённость, а некоторыми и вовсе за спесь. Она медленно улыбнулась и кивнула Оксане, но её глаза не в пример улыбке были холодными, колючими и злыми. Иван понял, что уловка Балиевой не удалась, но она ещё не знает об этом.

— Правда, Оксаночка, но я не знала, что твоя страсть настолько сильна, что ты готова просить у матери безделушки, которые тебе даже не то чтобы нравятся, — лицо Надежды Леоновны приняло выражение фальшивого сочувствия. — Какая самоотдача! И как твои ручки не устают таскать столь тяжёлые грузы? Ах, ну верно, что это я? Когда рядом такой статный кавалер, готовый всегда прийти на помощь, никакая тяжесть не страшна, правда?

Предупреждающе стрельнув глазами на Оксану и Демьяна, Надежда вернула своему лицу безразличное умиротворение и залюбовалась видом за окном.

Оксана же открыла рот. Потом закрыла, не в силах сказать что-то в ответ. Лицом она походила на ошарашенную выброшенную на берег рыбу отчаянно борющуюся за воздух. Ссориться с чёрной колдуньей было себе дороже, все знали, что пусть вид у Надежды был тихий и местами кроткий, отомстить она могла даже за одно неосторожное слово.

Впрочем, совсем молчать Балиева не собиралась. Спектакль не окончен, роли не сыграны до конца. А тихие смешки — уже над ней — можно перебить новой сценой и выплеснуть скопившуюся желчь. Она сделала вид, что ничего не было и переключилась на Ивана.

— Милосердие — это же добродетель. Вот мы и решили помочь вам, сирым и убогим.

— С такими пятнами, я бы сказал, юродивым, — Демьян поддержал свою зазнобу резким неприятным смешком, кивая на покрытое веснушками лицо Ланского. Она тонко и скрипуче засмеялась в ответ.

Иван долго терпел, но любому терпению приходит конец. Они могут смеяться над ним, над его бедностью, хилостью, веснушками, рыжиной, чем угодно, но мама... Такое демонстративное унижение ранило сильнее ножа. Руки сами сжались в кулаки так, что на ладони отпечатались полукружья ногтей. Конечно, Иван никогда не поднимет руку на даму, но...

— Ты можешь обвешаться чистейшими бриллиантами с головы до пят, но это не придаст тебе красоты и не скроет гнилое нутро. Ты ведёшь себя не как аристократка, а как рыночная хабалка, торгующая ширпотребом на развес, — обида, горечь и злость хлынули потоком, складываясь в слова. Иван даже не пытался их удержать.

— Что-о-о-о?!

— Ты чего там тявкаешь, Е… Ланский? Ходи и оглядывайся, после занятий тебе не жить, — Демьян решительно гаркнул, снова сотрясая кулаком.

Кологривов поднялся с места. Может, он даже накинулся бы на осмелевшего тихоню, как в разговор вступил староста, чем мгновенно остудил юношеский пыл.

— А ну замолкли все! Разорались как базарные бабы. Забыли кто вы и где находитесь? Что вы тут все устроили? — в голосе Виктора слышались нескрываемые раздражение и усталость. Он хмурился, глядя на спорщиков. — И, Демьян, раз у тебя кулаки так чешутся, что невмоготу терпеть — ищи соперников себе подстать.

Иван виновато потупил взгляд. Но стыд за сказанное и сделанное испытывал лишь он один.

— Подстать? Это же завтра Ланский должен стать сильнее? Если ему вообще даруют благословение, — Оксана въедливо вцепилась в последнее слово и с намёком посмотрела на Демьяна.

— Точно! То-о-очно! — радостно подхватил тот. — Значит драться будем послезавтра. На учебной дуэли. Пусть все видят, там всё и выясним.