Императорская принцесса. Часть вторая.

— Ты снова здесь, сын. Всегда на этой террасе, когда тебе нужно подумать. — Отец сделал паузу, его шаги были бесшумны. — Или сбежать.

Демид не оборачивался. Горечь пропитала его голос.

— Я не бегу. Я пытаюсь понять.

Тень Императора упала на сына, когда тот подошёл ближе.

— Понять что? Что корона — это не тюрьма, а долг? Что твой народ нуждается в тебе больше, чем ты думаешь?

Пальцы Демида судорожно сжали перила, отчего голос задрожал.

— Я не хочу этого долга. Я не хочу быть тем, кем ты хочешь меня видеть. — Он замолчал на мгновение, собираясь с мыслями. — Я не хочу быть тобой.

— Ты думаешь, я хотел этого? — тихо, с болью, произнёс Император. — Ты думаешь, я мечтал править вечно, видеть, как мои решения ломают жизни?

Его рука легла на плечо сына.

— Я тоже когда-то стоял здесь. И мой отец говорил мне те же слова.

Демид обернулся. В его глазах бушевала буря.

— Тогда почему ты не отрёкся? Почему ты не дал мне выбора?

— Потому что выбор был не у меня, — с горькой усмешкой ответил Император. — Лес выбирает своих хранителей. И он выбрал тебя.

Он выдержал паузу, давая словам проникнуть в самое сердце.

— Ты чувствуешь его, Демид. Ты слышишь его шёпот. Ты знаешь, что я прав.

Демид молчал. Его взгляд был прикован к Лесу Равновесия — живому, дышащему, зовущему.

— Я слышу его, — прошептал он. — Но я не хочу этого. — Голос оборвался. — Я хочу быть свободным. Хотя бы раз в жизни.

Император тяжело вздохнул.

— Свобода — это иллюзия для тех, кто рождён править. Ты знаешь это.

Ещё одна пауза, густая и тяжёлая.

— Но если ты действительно хочешь уйти… я не стану тебя удерживать.

Демид резко обернулся. В его глазах застыл шок.

— Ты… разрешаешь?

— Я не могу заставить тебя любить этот долг. Не могу силой оставить здесь, но это не значит, что я поддерживаю твой выбор, — с бездонной грустью сказал отец. — Но помни: если ты уйдёшь, ты потеряешь не только корону. Ты потеряешь часть себя. Ту часть, что связана с Лесом.

Его слова повисли в воздухе, становясь приговором.

— И ты никогда не сможешь вернуться.

Демид смотрел на отца, и его руки предательски дрожали. Он понимал. Это было не просто разрешение. В отцовском взгляде он прочёл будущее сопротивление.

— Я знаю, — тихо выдохнул он.

Тишина, последовавшая за этими словами, была оглушительной. Император медленно развернулся и удалился, его уход был так же бесшумен, как и появление. Демид остался один, с тяжестью принятого решения, которое не принесло ему покоя.

Ветер, пахнущий хвоей и древними камнями, гулял по террасе, будто пытаясь сдуть следы их разговора. Демид снова обратился лицом к бескрайнему, дышащему морю крон Леса Равновесия, что простирался перед ним, как живой организм. Сияющие стены и золотые купола Дворца были невидимы для внешнего мира, но для него это был просто дом — дом, ставший клеткой.

Он впитывал взглядом каждый силуэт. Эти деревья не просто росли — они дышали на языке, который лишь Императорская кровь могла понять. Их ветви, плотно переплетаясь, будто поддерживали небо, а из глубины, где тень становилась почти осязаемой, доносился шепот древних душ — тех, кто когда-то правил и теперь спал под корнями вековых дубов. Демид знал: Лес не просто красив. Он живой, и он выбирает. И в этом шёпоте ему по-прежнему слышались слова отца, его предостережения о бремени короны, о том, что свобода — иллюзия для тех, кто рождён править.

— Отец всегда говорил, что корона — это не власть, а обязанность, — думал Демид, чувствуя, как знакомый конфликт разрывает его изнутри. — Но как можно выполнять обязанность, если ты в неё не веришь? Как можно править, если твоё сердце рвётся на свободу?

Он сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. «Я не хочу быть Императором. Я хочу быть просто человеком. Но что, если отец прав? Что, если моё бегство приведёт к гибели Империи?»

В этот момент к нему бесшумно подошел Окаму. Белоснежный волк был так велик, что его глаза находились на уровне руки юноши. Демид повернулся к нему, и его глаза, полные неизбывной боли, встретились с бездонным спокойствием волчьего взора.

— Амель, — тихо сказал он, — ты всегда знаешь, что у меня на уме. Скажи мне, что делать.

Окаму посмотрел на него своими мудрыми глазами.

— Ты сам знаешь ответ, Демид. Ты просто боишься его принять.

— Я боюсь не ошибиться, а потерять себя, — признался Демид. — Если я останусь, то стану тем, кого ненавижу. Если уйду — то стану предателем.

— Иногда нужно потерять часть себя, чтобы обрести нечто большее, — ответил Окаму. — Но ты должен сделать выбор сам. Ты чувствуешь это, Демид? — голос Амель звучал не в ушах, а прямо в сознании, низкий и спокойный, как гул земли. — Баланс колеблется. Словно струна, которую вот-вот порвут.

Демид направил взор в чащу леса.

— Я чувствую только тяжесть этой короны, которая мне ещё даже не принадлежит. Все ждут, что отец отречётся. Как дед когда-то.

Окаму издал тихое рычание, в котором слышалось предостережение.

— Говори о прошлом с осторожностью. Тени тех дней длинны, и в них легко заблудиться.

— Они до сих пор шепчутся, Амель! — Демид, наконец, посмотрел на волка, и в его глазах плескалась горькая обида. — В каждом взгляде придворных я читаю один и тот же вопрос: «Повторит ли сын грех отца?» Они думают, что я, как мой отец, способен на… на это. На убийство собственной крови ради трона.

— Твой отец взошёл на престол под грузом подозрений, но ни один свидетель так и не нашёлся, — напомнил Амель. — Тайна гибели твоего деда — язва на теле Империи. И только твой род может её исцелить.

Демид с силой сжал мраморные перила.

— Как я могу исцелить то, о чем даже не знаю правды? — Он резко развернулся и прошёл во дворец, оставив Амеля на террасе.

Его шаги сами привели его в библиотеку, где воздух был густ от запаха старого пергамента и древней магии. Он машинально взял с полки знакомый свиток с историей правящего рода и развернул его на столе. Иллюстрации улыбающегося деда и молодого отца с ещё не ожесточённым лицом казались теперь злой насмешкой.

Тишину разрезал холодный, знакомый голос.

— Снова в плену у прошлого, Демид?

В арочном проёме, окутанный вечерними тенями, стоял его отец, Император. Рядом, не издавая ни звука, сидел Амель. Демид невольно вспомнил слова Окаму: «Тени тех дней длинны».

— Не в плену, отец. В поисках ответов, — ответил Демид, не отрывая взгляда от свитка. — Хроники говорят одно, шепоты за спинами — другое. А истину, как ты любишь говорить, знаешь лишь ты.

Император вошёл в комнату. Его шаги были бесшумны по узорчатому ковру.

— Хроники пишутся для истории. Шёпоты — для утех придворных. Истина же часто бывает неподъемной ношей.

— Говорят, деда убил могущественный враг, — тихо, но упрямо произнёс Демид. — Но шепчутся, что враг был… внутри семьи.

Отец приблизился. Его лицо, не тронутое временем, было маской из мрамора, но в глубине лиловых глаз плескалась знакомая Демиду бездонная усталость.

— И ты готов верить шёпоту?

— Я готов услышать правду от тебя! — выдохнул Демид, отступая к огромной мозаике на стене. — Как я могу принять корону, не зная, что произошло на самом деле?

Воздух в библиотеке сгустился. Император остановился в шаге от сына.

— Правда? — его голос стал тише и опаснее. — Хочешь знать правду? Спроси Амеля. Но помни: Окаму никогда не лжёт. Он видит ложь насквозь. Хочешь услышать ответ из его пасти?

Демид замер, глядя в бездонные глаза волка. В них отражался его собственный страх. Вместо ответа он опустил голову. Император тяжело вздохнул и повернулся к мозаике, изображавшей Четыре Королевства: Суровый Север, Пылающий Юг, Таинственный Восток и Неприступный Запад, объединённые Империей Леса Равновесия, указав рукой на далёкий западный край, где лес на изображении сгущался до черноты.

— Ложь... — он произнёс тихо, будто разговаривая с пеплом. — Вся эта история о предателе — ложь, которую я обязан был поддерживать.

Он резко поднял голову, и его глаза впились в Демида.

— Ты действительно хочешь знать, как погиб твой дед? Не от кинжала. Его... не стало. Словно ветром сдуло. Остался только пепел на камне у Ворот.

Демид сделал шаг назад. — Каких... Ворот?

— В мир хаоса и теней, — голос отца стал хриплым шёпотом. — Тех, что скрывают вой. Тот самый гул, что сводит с ума путников в Западном лесу. Дед пытался их запечатать. И стал первой жертвой.

Демид с недоверием покачал головой.

— Сказки для устрашения...

— Сказки? — Император горько усмехнулся. — И что тогда? Паника? Война всех против всех? Нет. Лишь правящий Император и волк знают истину. И лишь наша сила, сила крови твоего рода, держит эти Врата запечатанными! Я закончил работу отца! Я пожертвовал ценой своего стража-Окаму, чтобы укрепить печати!

Он повернулся к Демиду, и в его глазах горел огонь настоящего ужаса.

— Эта корона — не привилегия! Это единственный щит, что стоит между нашим миром и адом! Если правящая семья забудет об этом, печати рухнут, и тьма поглотит все! Север, Юг, Запад… все станут добычей тех, кого твой дед ценой жизни остановил!

Демид замер, ошеломлённый. Слова отца, подобно ударам молота, раскалывали привычную картину мира. Вся легенда об великой миссии Империи Равновесия, известные лишь королевским семьям, обрели зловещую конкретность. Весь этот дар — магия крови, бессмертие на время правления, верный Окаму, чья жизнь неразрывно связана с господином, — всё это была не цепь почестей, а звенья одной тяжёлой цепи. Величайшая жертва, а не привилегия.

И теперь, глядя на отца, Демид понял всю глубину своего заблуждения. Он последний наследник, который должен был принять это бремя. Его бунт, его стремление к свободе вдруг показались ему детским капризом на фоне леденящей душу истины. Его отец был не узурпатором, а последним стражем порядка. Но даже осознавая весь ужас, он не мог просто сдаться. Тяжесть короны, которую он считал проклятием, оказалась в тысячу раз страшнее.

– Отец, при всем моем к вам глубочайшем уважении, – голос его звучал ровно и твердо, без тени юношеского трепета, – моё решение неизменно. Я повторяю его в который раз.

Император, его черты, обычно скрытые маской безмятежной мудрости, сейчас были искажены мукой, схватился за виски, будто пытаясь удержать нахлынувшую волну отчаяния и головной боли.

– Демид! – в его голосе смешались отцовская боль и властная строгость повелителя. – Посмотри на себя! Тебе уже сто семнадцать лет! Да, по меркам людей – это все те же семнадцать вёсен, юность, но для нас, для нашей семьи – пора взрослеть! Очнись! Хватит упрямиться, как последний недоросль, которому прискучили игрушки!

– Я уже говорил, и не раз, – голос Демида звучал как скрежет льда, под которым клокочут тёмные воды, – у меня нет ни малейшего желания, ни, что важнее, душевной стойкости для этого бремени. Эта ноша не для меня. Я хочу... – Он не успел договорить.

– Хочешь?! – Император вскипел, резко перебив сына, его собственное бессмертное сердце сжалось от горького предзнаменования. – Да да, я знаю твои наивные, детские мечтания! Сбежать! Затеряться в толпе смертных? Дышать их пылью, жить их жалкой, мимолётной, суетной жизнью, отвернувшись от магии, от роскоши, от ответственности, от... – он с горечью махнул рукой, охваченный внезапной усталостью, – ах да, от самого бессмертия! Прекрасная, сладкая сказка, Демид! Но пора бы и проснуться! Взгляни вокруг! Кто, если не ты?! Ты – моя плоть и кровь, мой единственный наследник! И этот трон – не цепь, не оковы, а величайшая честь, которую только может даровать судьба! – Голос Императора сорвался на высокой ноте, выдав всю накопленную за годы боль, страх за будущее Империи и сына.

Демид замер. Его изумрудные глаза, всегда такие спокойные и отстранённые, вспыхнули холодным, опасным огнём. В них отразилась вековая боль, которую он так тщательно скрывал.

— Честь? — он произнёс это слово с ледяным, пронизывающим презрением, от которого Император невольно отпрянул. — И к чему привела твоя слепая вера в эту «честь», отец? Позволь напомнить, ведь память у нас, бессмертных, должна быть длинной! Моя мать...

В этот миг лицо Императора исказилось не только от душевной боли, но и от внезапного физического усилия. Воздух в библиотеке сгустился, затрепетал. Откуда-то из глубин дворца, сквозь толщи камня, донёсся низкий, на грани слышимости, гул — будто стонал сам Лес.

— Молчи... — неожиданно тихо и властно произнёс Император, поднимая руку. Его глаза на мгновение закрылись. Золотистый свет, слабый, как отблеск заката на воде, пробежал по его прожилкам на тыльной стороне ладони. Он не смотрел больше на сына. Его взгляд был устремлён внутрь, в самую суть мира, туда, где нарушился хрупкий баланс.

— Оползень в Долине Тишины... Слишком много гнева, слишком много слез... — его голос стал отстраненным, металлическим, словно звучал из другого измерения. — Надо перенаправить воды... Успокоить землю...

Он провёл рукой по воздуху, и Демид, привыкший к магии, все же почувствовал, как колоссальная, нечеловеческая сила устремилась сквозь отца, как через живой проводник. Гул стих. Воздух снова стал прозрачным. Император обмяк в кресле, смертельная усталость легла тенью на его лицо. Он с трудом перевел взгляд на Демида.

— Вот что такое честь, сынок. Это не титул и не корона. Это — вечное долгование. Каждый миг. За каждую травинку, за каждую каплю росы, за каждую жизнь в этой Империи. И да... иногда эта цена — смерть близких. Ты прав. Но я продолжаю платить её. А ты... ты предлагаешь просто разбить сосуд и дать миру вытечь на песок.

– Разговор окончен. Он бесполезен. Меня ждут дела. – Короткий, безупречный по форме и абсолютно пустой по сути поклон – и он развернулся, стремительно покидая огромный зал, не оглядываясь. Его твёрдые, размеренные шаги гулко отдавались в мраморной тишине, воцарившейся после его ухода.

Император опустился в своё кресло, тяжёлое, как сама власть, и уронил лицо в ладонях. Отчаяние сдавило его горло. Возле его ног, из тени, бесшумно возникла белоснежная голова Амеля. Мудрые, знающие глаза волка, видевшие смену эпох, смотрели на повелителя без осуждения, с бездонным спокойствием.

– Ох, Амель, старый друг... – стон, полный бессилия, вырвался из груди Императора. – Что мне с ним делать? Во что он превратился? Если так продолжится... он не просто откажется. Он отречётся официально. Я чувствую это каждой клеткой своего тела.

Амель тихо вздохнул, его низкий, бархатный голос был спокоен и размерен, как вечное движение соков в древних деревьях Леса Равновесия. – Не нам ломать его волю, владыка. Не нам вмешиваться в реку его судьбы. Пусть течёт по своему руслу, даже если оно кажется нам неправильным. Пороги и водопады, ошибки и падения – суровые, но самые лучшие учителя. Они закаляют душу вернее любых наших наставлений.

– Ты мудр не по годам, верный друг, – Император с горькой, усталой улыбкой потрепал волка за ухом. – Тебе всего сто двадцать от роду, ты, по сути, ещё щенок по нашим меркам, а с пелёнок, с первого дня, тянешь лямку Имперских дел, тащишь на своей спине бремя управления вместо моего упрямого, слепого отпрыска! А он? Он умён, Амель, чертовски умён – это у него в мать! Его ум мог бы осветить всю Империю новым светом! Но все своё упрямство, всю свою силу он направляет против нас! Против меня, против тебя, против всего, что мы олицетворяем! Почему?! – старый, измученный вопрос прозвучал с новой, свежей силой отчаяния. – Почему он отворачивается от тебя? От своего предназначения?

Амель положил тяжёлую, мудрую голову на колени Императору, принимая его боль. – Его путь – его выбор, владыка. Не наше дело силой направлять его лодку к нужному нам берегу. Пусть течение несёт его. Свои уроки, свои истины он усвоит сам. Рано или поздно. Иначе они не будут иметь цены.

Но течение времени, как оказалось, бывает безжалостным. Шесть долгих месяцев бесплодных разговоров, изнурительных уговоров, горьких споров и тягостного молчания за одним столом. Демид стоял на своём, как неприступная скала, о которую разбивались самые яростные волны отцовского гнева и самые искренние мольбы. Слова отца, как стрелы, отскакивали от его ледяного, непроницаемого упорства. Каждая их встреча заканчивалась одним и тем же – глухой, высокой стеной полного непонимания и непоколебимой решимостью принца жить своей собственной, а не уготованной ему судьбой.

И вот чаша терпения переполнилась. Император, выслушав очередной холодный, отточенный как клинок монолог сына, пошатнулся, едва удержавшись на ногах и опёршись о резную спинку трона. Его лицо, обычно бесстрастное, исказилось от бессилия и наконец-то прорвавшейся ярости.

– Сил моих больше нет, Демид! – его голос, обычно громовой, сорвался на хриплый, надсадный шёпот, полный ужаса перед будущим. – Сколько ещё? Долго будешь упрямиться?! Тебе самому не осточертела эта слепая, разрушительная упёртость?! Ты губишь все!

Демид встретил его взгляд без тени сомнения или жалости. В его глазах читалась лишь непреклонная воля. – Я уже все решил, отец. Окончательно и бесповоротно. Завтра же я оформлю все документы и официально отрекаюсь от престола и от прав наследования. Я уеду из дворца. Буду жить самой обычной, простой, человеческой жизнью. И найду... – он сделал небольшую паузу, и в его холодных изумрудных глазах мелькнуло что-то почти незнакомое, тёплое и живое, – найду настоящую любовь. Без титулов. Без предрассудков. Без этого проклятого, давящего бессмертия.

– Ох... Господи... – Император судорожно вжал ладонь в грудь, прямо над сердцем, словно пытаясь вырвать из него вонзившуюся стрелу. Лицо его исказила гримаса физической боли. Дар бессмертия не защищал от сердечной муки. – Сердце... Кто же... Кто спасёт Империю теперь?! – Его дыхание стало прерывистым, частым и испуганным, как у смертного.

Демид, видя его страдание, непроизвольно шагнул вперёд, рука сама потянулась к отцу, но замерла в воздухе, не в силах преодолеть выстроенную им самим стену. Голос его смягчился, на миг в нем послышались ноты сыновней тревоги, но принципиальная твёрдость не исчезла. – Отец! Вы в порядке?.. Дышите глубже... Вы же знали. С самого начала, с того дня, когда погибла матушка, вы знали – я никогда не приму эту ношу. Я не создан для такой жизни. Я не хочу этой власти. – Он опустил голову, пряча внезапно нахлынувшую жалость и чувство вины за ширмой показной покорности и уверенности в своём выборе.

Император с трудом выпрямился, медленно переводя дыхание, заставляя боль отступить силой воли. Мука в его глазах понемногу сменилась горьким, безрадостным пониманием и... странным, неожиданным для него самого облегчением. Битва была проиграна. И в этом был свой покой.

– Зна-а-ал... – выдохнул он протяжно, и колоссальное напряжение, копившееся десятилетиями, словно ушло из его плеч, сгорбив их. – Знавал, сынок. Чувствовал. Ладно... Топтать твой выбор я не стану. Не в моих это правилах. Твоя воля. Твоя жизнь. – Он слабо, почти беспомощно махнул рукой, отгоняя прошлое. – Ступай. Живи. Будь счастлив. И... береги себя, Демид... – Голос его дрогнул, выдав всю глубину отцовской любви. – А уж я... что-нибудь придумаю. Найду другого наследника. Для трона. – Последние слова прозвучали тихо, устало и как приговор самому себе, своему правлению и своей несчастной судьбе.

Тишина воцарилась в тронном зале, густая и звенящая. Принятое решение повисло между ними незримой, но непреодолимой пропастью. Судьба Империи Равновесия, лишившейся законного наследника, сделала новый, непредсказуемый и опасный виток.