Империя цвета фельдграу.

Да, мы выигрываем эту войну, ну или уже почти выиграли. Так нам постоянно кричат из всех громкоговорителей. А так же кураторы и офицеры по просвещению. Мы, Установили гегемонию почти на всех землях. Но какой ценой?!! Да и какой к хрену в этом толк, если только наладив порядок в одном месте, снова возникают очаги и столкновения в другом. И это, не считая огромной длины нити фронта, на которую словно бусины нанизаны разные народы и страны. И это кровавое ожерелье не Империя- это старая рубаха, полинявшая от бесконечной стирки с застарелым пятнами крови и пота. И теперь она, рвется не выдерживая нагрузок. А ну все это к...

- Франц, Франц Клоц!- прервал ход его мыслей звонкий голос. - Эй, старый вояка, ты не забыл, сегодня твое награждение!

Франц сжал тонкие, сухие губы, старый вояка! Да ему всего то 23, или 24. Не помню. Хрен с ним.

- Да что с тобой, ты чего не в духе - то ? - не унимался молодой, ещё не обстрелянный хауптфельдфебель.

Его дёрнули на бесконечную войну сразу после окончания славных имперских курсов, которые, дети дворянчиков проходили ускоренным темпом. Там из них пытались выбить веселость и придурь оставшуюся со школьной скамьи. И был он, по меркам Франса, 19 летним салагой. Но прыть и энтузиазм таких вот, вновь настряпанных, непропеченных командиров и бойцов была нужна, а иначе чем поддерживать эту стухшую и провонявшую на весь мир бойню.

- Иду. - хмуро и совсем не по Уставу ответил Франц, он мог себе это позволить.

Встав с жалобно скрипнувшей кровати, которая словно не хотела его отпускать, он привычным движением оправил китель, сегодня в честь награждения, черного цвета с белым кантом на обшлаге рукавов и воротнике. С правой стороны, чуть ниже плеча красовались нашивки аса, три штуки, одна над другой. На каждой был изображён танк стоящий на черепах. И вот сегодня, ему хотят всучить четвертую и дать пять выходных с позволением выйти за пределы казарм. И последнее пожалуй ещё как - то отзывалось в его уставшей душе.

- На кой хрен всё это надо. - буркнул он, глядя на себя в высокое зеркало.

Чуть выше среднего роста, слегка худощавый, светловолосый, вот только глаза из голубых давно уже полиняли в бледно - серые и на коже вокруг них прочно, как оборонительные рвы, расположились морщины.

Круто развернувшись, по уставному щёлкнув каблуками, он вышел из казармы.

На улице под стать его настрою было пасмурно, с неба иногда, какими - то резкими и нервными выплесками срывался дождь. Идти до мрачного своей массивность Дома Офицеров было не далеко не больше 900 метров, поэтому, Франц, не спешил. Перед глазами опять встал последний, развороченный его метким выстрелом, танк противника. От четкого попадания башню разворотило, выбросив волной из её душного и в один миг пропитавшегося смертью нутра всё содержимое, вместе с рваными останками тех, что ещё секунду назад были людьми. По какой то нелепой случайности голова одного из танкистов зацепилась за острый край рваной дыры и её не мигающий уже потухший взгляд с недоверием уставился прямо на Франца.

- Что б тебя! - стиснув челюсти злобно выдохнул он и отодвинулся от окуляров.

- Хватит! Кому всё это надо.

- Чего? - кинул в него вопросом Берген, механик - наводчик рано полысевший и с каким то вечно подвижным ртом.

- Я говорю разворачивай колымагу и в расположение.

- Да, но приказа ещё не было... - начал мямлить тот.

- Черт бы побрал этого Бергена и иже с ним. - молнией сверкнула мысль у Франца. - Я сказал разворачивай, на сегодня хватит!

Берген, что - то ещё не разборчиво буркнул, но потянул рычаги управления...

Франц, медленно вдавливал каждый шаг в ступени из красного гранита и поднимался в верх к задрапированному стягами фасаду.

- Сколько фальшивой дутости - думал он, глядя на знамёна и ковровую дорожку, начинающуюся от входа и тянущуюся внутрь здания. Колонны и портики, крикливые лозунги и звуки имперского марша льющиеся водопадом патриотизма на головы собравшихся, всё это ни имело ни какого сходства с суровой и безликой смертью там, за чертой, называющейся линией фронта. Лощённые штабные крысы угодливо заглядывали в глаза, но там, под этой мягкой угодливостью, четко и беспощадно проглядывало презрение к окопному солдафону, обычному расходному материалу, который почему то упрямо не хочет умирать. "Старые кости", которые слишком долго задерживались нам этом свете, всегда нервируют начальство.

В фойе он подошёл к буфету и взял бутылку воды. Пить в этом шерстяном одеянии хотелось жутко. И кто вообще придумал делать для вояк летнюю форму из шерсти не спросив их мнения?! Выпив одним махом содержимое бутылки, он с брезгливой безразличностью направился к Парадному залу. Там, на высокой сцене за длинным столом сидело Верховное руководство. Такие же штабные сволочи, только рангом по выше. Вот они, те кто решает сколько и когда умрёт ребят в такой- то день. Холеные хари, безукоризненно от утюженная форма и поверхностный взгляд зажиравшихся чинуш. И всё тот же несмолкаемый имперский марш. Франц, занял крайнее к боковому проходу жёсткое, откидное кресло. Зал был полон наполовину. Из всех присутствующих он быстро, опытным взглядом определил ещё с десяток таких же вояк, как и он сам, остальные чуть больше сотни- это штабные и штатские.

- Обычная история.- усмехнулся он. - Скоро из "истинной" нации здесь вообще не кому будет собираться. Странное дело, ведя войну за благоденствие Империи и её основного народа, мы как раз укокошили почти весь это народ. Сколько уже потерь?

Задался он вопросом. И прикинув в уме количество лет брошенных в топку нескончаемой войны и то количество смертей, что проходили мимо него и примерно прикинув протяженность фронта, Франц ужаснулся. Как он мог быть всё ещё жив?! А сколько городов стёрто с лика бедной и истерзанной Геи вместе с жившими там! В чем смысл этой тупой скотобойни?

Резко оборвались звуки впивающегося в мозг марша. Наступила секундная тишина, после чего сидящий в центре стола встал, за ним единым движением встали остальные. Это же движение было подхвачено всеми присутствующими в зале. Молодые и штабные вскакивали со своих мест рьяно боясь малейшего промедления, их выхолощенный разум действовал не зависимо от их тел и желаний. Чуть медленнее поднялись "обстрелянные", дольше всех продержался Франц. Со вздохом он вскинул правую руку вверх и сжал кулак, хрустнув чёрной кожей парадной перчатки.

Он презирал себя в такие моменты, выказывать щенячий восторг, когда тебя распирает изнутри гневом и желанием Свободы. Но он терпел. И всё же в это раз руку он опустил раньше всех присутствующих.

После приветствия началась обычная похожая на рвотные позывы политическая сводка. Совершенно безразличным к потерям вражеских сил и своих голосом, вещал центральный за столом и лишь, когда речь заходила о достижениях Императора, его голос возвышался и гремел под потолком. После потянулись списки награждаемых, совершенно обыденно и привычно первыми шли шушера из штабов и гражданские чиновники. Без них то куда. И уже после, когда выдохлись даже с полностью отравленными патриотизмом мозгами, начали быстро впихивать награды им, никому не интересным воякам.

Франц, вяло вытянувшись с внутренним раздражением подставил ладонь, в которую быстрым, крысиным движением пухлая кисть зондерфюрера, вложила коробочку с прижатым с верху наградным листом. После, Франц небрежно сунул это в правый боковой карман кителя и прикрыл клапаном. Всё, на этом официальная часть была закончена. Все ещё раз дружно встали и под вновь зашумевшие звуки марша направились в Обеденный Зал.

Франц, выждав, когда основная масса в погонах и без рассядется по местам занял место рядом с унтером, судя по форме из славной, имперской пехоты. Они оба пробежалась друг по другу взглядами и слегка кивнули.

- Курт Гельм, 137 -й пехотный полк.

Первым представился унтер, который на вид был чуть старше 25 лет. Хотя хрен его разберёт, кому и сколько в этой мясорубке. Важно не сколько лет, а сколько ты уже повидал за эти короткие, но такие долгие годы твоей жизни и если ещё жив, значит ты чёрт тебя дери охрененный везунчик, баловень судьбы.

- Франц Клоц, 4- я танковая бригада.

Сухо и не хотя назвал он себя. Глядя вокруг и на своего соседа, он отчётливо увидел их всех уже бездушными трупами, с развороченными внутренностями и оторванными конечностями, коих он насмотрелся уже более чем достаточно. Хотя вон те, опять во главе стола, те конечно нет, их ничего не берёт. Суки. Оглядевшись, он совершенно опустошённым взглядом уставился на дно тарелки стоявшей перед ним. Запах разнообразной снеди и напитков не будоражил его, наоборот, он сейчас вспомнил вонь прелой сельди, дешёвой крупы и основную приправу ко всему - запах дыма, гари и смерти. И пусть только ему кто нибудь скажет, что смерть не пахнет. Он знает его, этот расползающийся по всему пространству липко - приторный смрад окутывающий всё живое и уже отжившее...

Франц, почувствовал толчок в плечо, повернул слегка голову влево. Это унтер Гельм, предлагал выпить, подвинув к нему ближе стопку с золотистым содержимым. Рядом стояли в изысканном блюде куски воздушного торта с нежным белым кремом. Такого белого цвета был снег снаружи его танка и иней внутри башни, а ещё обмороженные щеки, пальцы и носы, которые когда наполнялись теплом наливались сине- черной, пульсирующей болью. А после... А после, их, как правило встречал нервный скальпель полевого хирурга.

Франц тряхнул головой скидывая оцепенение. Внезапно все зашумели сдвигаемыми стульями, встали.

- Что, опять. - метнулась мысль.

Но встать пришлось - эта была минута памяти и скорби в честь павших. Выждав секунд тридцать, все с шумом уселись и принялись поглощать то, за что отдали свои жизни те, кто удостоился чести и славы, продукцию процветания и стабильности - жратву. В разбитых и измождённых странах, на скоро слепленных в не понятный своей формой конструкт, этой самой жратвы, становилось с каждым годом всё меньше, а здесь ничего, достаток. Суки. В который раз рубанул Франц. Слева опять почувствовал лёгкий толчок, это неугомонный Гельм, налил по второй. Франц, не чокаясь и не чувствуя вкуса опрокинул содержимое одним махом. И уже сам не дожидаясь унтера налил третью. Так же поспешно вкинул в горло. Но сегодня его не брало. Четвертая, пятая, не берёт и всё тут. Не отпускает внутренне напряжение. Лишь более отчётливо проступила вся грубая пошлость происходящего действа. А там, пока он здесь, раскрошило уже не одну сотню жизней... Ради чего?! Ради дутого слова - Патриотизм? Отвага и мужество? Разве весь смысл этих слов заключён в бессмысленном, остервенелом подчинении чьей-то воле? Да разве же верят во все эти слова и смыслы вон те, сидящие во главе стола? Далёкие от фронта и крови. Да и какой, псу под хвост, патриотизм, какое мужество и эфемерная Империя могут заставлять с такой бестолковой жадностью бросаться людей друг на друга? Давить танками, рвать в клочья снарядами и резать пулеметным очередями. Что это если не безумие? И каковы тогда безумцы, если это делаем мы, считающие себя нормальными?

Вновь зашумели отодвигаемые стулья , ещё одной сволочи захотелось сверкнуть красноречием.

- Ну хватит уже, пустоголовые выродки! - с яростью метнул мысль Франц.

И почувствовал, как его сильно дёрнули за рукав. Опять этот Гельм! Франц не хотя повернул в его сторону голову и увидел в глазах того страх.

-Не ужели я произнёс это вслух? - толкнулась мысль. И следом другая.

- Гельм, опытный вояка, чего ты так испугался? Сколько ты видел смертей, сколько раз ты ходил на встречу своей, чего нам с тобой терять, чего бояться? Свободы? Прежде, чем бояться что - то потерять, нужно это вначале обрести, а была ли она у нас с тобой старина пехотинец? Жили ли мы с тобой когда нибудь по мечте, или нам с тобой этого не положено?!

Похоже, что кроме унтера эти слова никто не услышал. Все сосредоточенно дыша внимали обросший салом на три пальца, совершенно тупой в своей примитивной однозначности тост.

- А я бы, выпил за Кретца и Мюллера, за Тонта "Блоху" их поджарило в танке живьём, остались чёрные такие, сморщенные головешки. Вам бы герр оберст понравилось.- не дожидаясь окончания нудного тоста от высшего офицера, вывалил Франц. - А ещё за Болдера, за Апселя "Паука". Их расхлестало залётной болванкой. Пуговица с кителя "Паука" угодила в мой котелок. За танковый батальон "зелёных клювов", где из боя вернулся только мой экипаж. Вот за них и многих других, тех, кто навсегда остался вдали от дома и разменял свою жизнь на придуманные слова и идеи.

Франц выдохся и почувствовал на себе десятки взглядов. В этот момент он очень отчётливо уловил, его боялись и ненавидели. И ненавидели больше.

- Я гляжу кое - кто перебрал, да? - весьма вкрадчиво обратился в его сторону старший чин из центра застолья.

- Никак нет. - четко и невозмутимо отрапортовал Франц. Он сам удивлялся своему спокойствию.

- Я считаю, что сидя здесь, мы предаём тех, кто бросил свои жизни в это адово пекло! И скажу больше, вы господа старшие офицеры, полностью потеряли контроль над тем, что происходит на линии Фронта!

Этого они стерпеть уже не могли.

- Молчать! Ты что о себе возомнил свинья! - вскипел крутым кипятком пухлый с чванливым ртом оберст. - Взять этого пса!

Франц, сгрёб правой, облачённой в черную кожу перчатки пятерней, белый кусок торта и с силой сжал. Крем и мягкий бисквит лезли между пальцами и падали на скатерть.

- Мне плевать на вас. Я вижу в вас и ваших мыслях только цвета крови и фельдграу и более НИЧЕГО. Только фельдграу и кровь. Раздавить бы вас, вот как этот кусок...

Договорить ему не дали. Набросились сзади, подскочил со своего места унтер и помог напавшим, ударив Франца в живот.

- Какой же ты осёл. - бросил на выдохе Франц.

Он не сопротивлялся в этом не было смысла. Он ясно понимал к чему ведёт его выпад. Франца вытащили из зала, протащили через фойе к боковому выходу. За тёмной дверью открылся мокрый с мелкими лужицами внутренний двор. Пока его крепко сжав тащили, на шум, созданный ватагой разъярённых праведным гневом офицеров и не только, сбежались дежурные из наряда с автоматами. Из них быстро составили расстрельную команду. Во дворе, Франца сбили с ног, он упал на бок и увидел в луже кусочек синего неба, которое не смотря на окружившие его тучи сумело кинуть солнечным светом в возившихся внизу людей. Раздались резкие крики команд, его отпустили и он остался один. Ощущая щекой сквозь прохладу воды неровность бетона, он осознал насколько ничтожно и слабо его тело, находящееся почти в центре двора опоясанного забором и колючей проволокой, заставленного какими то ящиками и коробками. И вместе с тем, он почувствовал в себе огромную мощь, которую давало правильность сделанного выбора и лёгкость от осознания Свободы! Кто - то, что - то говорил, возможно ему, но Францу было совершенно безразлично. Он не спешно встал. Подняв голову, нашел не большой клочок яркой синевы в окружении плотного покрова низкой, придавившей всё вокруг облачности, цвета темного фельдграу. Медленно выдохнул и толкнул от себя в сверкнувшую солнцем маленькую небесную полынью слово.

- СВОБОДЕН!

Треск автоматных выстрелов наполнил его сознание долгожданной тишиной.