Империя Грифона - 2

Повозка въехала в Офидос под аккомпанемент, достойный скорее похоронной процессии, чем прибытия в столицу долины Змеи. Гул толпы, лязг опускающихся решёток, скрип колёс по булыжнику — всё смешалось в какофонию, от которой закладывало уши. Город вздымался ввысь чёрными башнями, подобно клыкам древнего зверя, вонзившегося в небо. Оно, как всегда, было затянуто тучами, моросил мелкий дождь — будто самим небесам было больно смотреть на людские грехи.

Узкие улицы петляли меж зданий с зарешеченными окнами. Архитектура, не оставлявшая сомнений: здесь, ложась спать, трижды проверяют, закрыты ли замки, и кладут нож под подушку — на всякий случай.

— Уютненько, — прокомментировал Огонёк, разглядывая проплывающие мимо зубцы и бойницы. Он втянул воздух глубоко, с наслаждением, будто это был аромат свежеиспечённого хлеба. — Пахнет цивилизацией.

— Дымом, дерьмом и страхом, — поморщился Хельм. — Не люблю города.

При виде повозки торговцы торопливо сворачивали лотки, шлюхи прятались в подворотни, а какой-то пьяный, заметив зарешёченную карету, икнул и торопливо осенил себя кругом.

— Слава Слепцу, пронесло! — пробормотал он и нырнул в ближайшую подворотню, даже не обернувшись.

Стражники, не обращая внимания на перешёптывания горожан, провели группу через потайной ход в здание Инквизиции. Здесь даже свет факелов казался поглощённым тьмой — языки пламени лизали воздух, но не давали ни тепла, ни иллюзии уюта. Тени плясали на стенах, как пойманные души.

— Обстановка так себе, зато бесплатно, — пробормотал Огонёк, когда его втолкнули в узкий коридор.

— Заткнись, — рявкнул конвоир и для убедительности ткнул воина древком копья в спину.

— С таким отношением на чаевые не рассчитывайте, — Огонёк даже не охнул, только хмыкнул.

Подвалы встретили их сыростью, пронизывающей до костей. Каменные стены, покрытые плесенью, хранили следы когтей и засохшей крови — кто-то здесь явно не ограничивался допросами с глазу на глаз. Амберто, Хельма и Огонька раскидали по отдельным камерам с дверями из кованого железа, которое, судя по виду, выдержало бы и осаду, и попытку побега, и даже, возможно, плохую шутку Огонька. Хотя последнее — под вопросом.

— Приятных снов, — бросил стражник, захлопывая дверь перед носом у Амберто.

Лязг засова прозвучал как приговор. Амберто огляделся: каменный мешок, солома на полу, ржавая цепь на стене — и ни одного окошка. Только где-то высоко под потолком чернела узкая отдушина, слишком маленькая даже для крысы.

Ошейник на шее Амберто жёг холодом, но боль отступала перед унижением. Он сидел на каменной скамье, вглядываясь в темноту, и думал о том, что где-то там, наверху, люди пьют вино, торгуют, ссорятся и мирятся. Спорят о ценах на зерно, жалуются на погоду, строят планы на будущее. А здесь даже время текло иначе — густое, как патока, и такое же липкое. Каждая минута тянулась бесконечной вереницей капель, падающих с потолка.

Кап. Кап. Кап.

— Добро пожаловать в сердце порядка, — раздался голос из полумрака.

Амберто даже не вздрогнул. Он уже привык к тому, что здесь все появляются бесшумно.

Рейнар вошёл в камеру, как всегда, безупречный: чёрный плащ струился, сливаясь с тенями, серебряные весы на груди поблёскивали в свете факела. Если бы не этот блеск, Амберто мог бы поклясться, что перед ним сгусток тьмы, принявший человеческое обличье.

— Не нравится? — инквизитор обвёл рукой убожество камеры: плесень на стенах, солома на полу, ржавая цепь, вмурованная в стену. — Зато здесь честно. Никто не притворяется святым. Никто не обещает того, чего не может дать.

— Вы называете это порядком? — Амберто стиснул кулаки. Розовый свет под кожей попытался пробиться сквозь блокировку, но ошейник душил его, как удав. — Запугивание, пытки, сделки с предателями…

— С предателями? — Рейнар усмехнулся, проводя пальцем по стене. Камень под его рукой зашелестел, словно отвечая на прикосновение. — Хельга не предательница. Она мать, которая пыталась спасти своё дитя. И она сделала выбор. Как и вы. Как и все мы.

Он шагнул ближе, и в его глазах отразилось пламя факела — два крошечных костра.

— Ты думаешь, Инквизиция — зло? Зло — это хаос. А мы — те, кто рубит сорняки, чтобы сад не погиб. Мы — садовники, Амберто. Только наш сад — это Империя. А сорняки бывают разные.

Он говорил спокойно, даже устало — так читают лекцию нерадивому студенту, который всё равно ничего не поймёт.

— Управление — это искусство распределять ресурсы, когда их не хватает. В каждой долине сотни деревень. В каждой деревне — эпидемии, неурожай, старосты, ворующие зерно. А ещё орки, режущие скот, гоблины, крадущие детей, огры, требующие дани. Монстры древних времён, выползающие из курганов. Нежить, встающая из болот. Соседи, мечтающие отгрызть кусок Империи. Колдуны, разрывающие реальность ради власти. Неофиты, сгорающие от собственного дара. Демоны, шепчущие из бездны. Бандиты на дорогах. Революционеры на площадях. — Он сделал паузу, давая словам осесть в тишине. — И это — лишь один день. Обычный вторник.

Рейнар наклонился, и теперь их лица оказались на одном уровне. От него пахло дорогим вином, старой кожей и чем-то неуловимо опасным — так пахнет сталь, которую только что заточили.

— Мы не можем спасти всех. Но мы выбираем: пожертвовать деревней, чтобы остановить эпидемию, или позволить чуме выжечь долину. Задушить бунт сегодня или дать ему перерасти в войну завтра. Ты называешь это злом? Тогда назови мне другой путь.

Амберто молчал. Гул города за стенами казался далёким, как шум прибоя в раковине. Где-то в глубине подвала заскрипела дверь, и чей-то сдавленный стон смешался с капаньем воды.

— Я навёл справки. Даже подёргал за некоторые ниточки. — Рейнар выдержал паузу. — И узнал о тебе много любопытного.

Он коснулся ошейника, и тот на миг ослабел. Розовый свет рванулся вверх, осветив камеру, разогнав тени по углам, но тут же погас — инквизитор убрал руку.

— Твой дар мог бы тушить пожары, а не разжигать их. Представь: вместо бегства — защита. Вместо страха — порядок. Вместо того чтобы прятаться по болотам от собственной тени — встать и сказать: «Я здесь. Я тот, кто я есть. И я буду делать то, что должно».

— Порядок, построенный на страхе? — заклинатель отстранился, насколько позволяла стена. Холод камня проникал сквозь рубаху, но это было лучше, чем холод в глазах Рейнара.

— Страх — лишь инструмент. Как молоток: можно построить дом, можно разбить череп. — Рейнар выпрямился, поправил плащ. — Выбор за тем, кто держит рукоять. Инквизиция предлагает тебе стать плотником, а не гвоздём. Подумай об этом.

За дверью послышалась приглушённая ругань. Огонёк, судя по звукам, уже успел довести конвоиров до белого каления.

— Эй, философ! — рявкнул он откуда-то из коридора. — Когда закончите болтать, напомни ему, что мы тут в наручниках гнием! У меня уже седалище затекло! Или начинайте пытать, или несите пожрать!

Рейнар даже не обернулся.

— Подумай, Амберто. Даже звёзды гаснут. А ты — отнюдь не звезда. Подобные тебе рождаются каждый день. Не согласишься ты — найдём другого.

Он вышел, оставив камеру в полумраке. Амберто прижался спиной к холодному камню, чувствуя, как сырость проникает в кости. Где-то в глубине подвала снова заскрипела дверь, и голос Рейнара, лишённый философского пафоса, отдавал короткие распоряжения:

— Приготовьте комнату для вербовки. И выбросьте труп из третьей камеры — запах мешает думать. И принесите вина. Настоящего, а не той кислятины, что в прошлый раз. И проверьте поставщика, он начал забываться.

Офидос жил своей жизнью, перемалывая судьбы, как мельница мелет зерно, чтобы испечь насущный хлеб для нужд Империи. Пусть грубый, чёрствый, иногда — с душком плесени. Но когда выбор стоит между ним и голодом — не до брезгливости.

А в подвалах, среди теней и отголосков пыток, Амберто впервые усомнился: что если инквизитор прав? Что если хаос — единственный настоящий враг?

Но где заканчивается справедливость и начинается тирания — на это у него пока не было ответа.

Подвал Инквизиции дышал сыростью и страхом. Капли воды, падающие с потолка, звенели, как слёзы на железной решётке — методично, неумолимо, будто само время здесь измеряли не минутами, а стонами.

Хельм, прикованный к стулу с вырезанными рунами подавления, чувствовал, как холодные манжеты впиваются в запястья. Его руки дрожали, но не от слабости — от ярости, которую он с трудом сдерживал. Каждая клетка тела кричала о том, что он — дитя леса, что его место среди корней и листвы, а не здесь, в этой каменной утробе, где даже воздух пропитан ложью.

Палач, мужчина с лицом, словно высеченным из гранита, поправил кожаные перчатки. На столе перед ним лежали инструменты — и это зрелище могло бы выбить почву из-под ног кого угодно, но не Хельма. Щипцы с зазубренными краями, иглы, пропитанные желтоватым раствором, клинок, тускло блестевший в свете факела, и ещё десяток предметов, названий которым Хельм даже не знал.

— Мне приказали «не переусердствовать», — проворчал он, вращая в руках щипцы. — А то я бы показал, как надо разговаривать с друидами. В прошлый раз один такой до самого вечера пел — соловьём заливался. Правда, потом всё равно сдох, но концерт был знатный. Говорил, у него родственники в лесу, что выручат. Не выручили.

Хельм молчал. Его взгляд скользнул по стенам, где тени танцевали, как демоны, радующиеся зрелищу. Палач надавил щипцами на его плечо. Боль, острая и жгучая, пронзила тело, но друид лишь стиснул зубы.

— Где ваш Круг Силы? — спросил палач, приближая клинок к груди Хельма. Лезвие было холодным, почти ледяным. — Сколько вас ещё прячется в лесах?

— Я… не друид, — выдохнул Хельм, чувствуя, как кровь стынет в жилах. — Просто люблю… деревья. Читал книги.

Палач фыркнул, проводя лезвием по рёбрам. Кровь выступила тонкой линией, и Хельм почувствовал, как она стекает по коже — тёплая, липкая, своя.

— А посох? Тот, что светился рунами?

— Купил… у торговца… в долине Кролика. — Хельм закашлялся, стараясь вдохнуть глубже. — Он сказал, волшебный… для отпугивания крыс. В деревнях просто спасу от них нет — лезут в каждую щель своими наглыми мордами, всё портят.

Палач замер, переваривая информацию. Крысы явно не входили в его список допустимых угроз. Затем скрытый смысл начал до него доходить, и лицо палача медленно начало багроветь.

— Лезут в каждую щель, значит? — переспросил он с нехорошим прищуром. — А ты подал мне сейчас знатную идею.

Здоровяк потянулся за щипцами, но в этот момент дверь скрипнула.

В камеру вошёл Рейнар, его чёрный плащ сливался с полумраком. Палач отступил, как пёс, уступая место хозяину, но щипцы из рук не выпустил — на всякий случай.

— Любитель природы, — протянул мастер-инквизитор, подбирая слова, как ножницы подбирают нить. — Читал книги. Купил артефакт у странника. Очень удобная легенда. Особенно после того, как при мне ты повелевал корнями. Прямо на моих глазах, между прочим. Невежливо.

Он наклонился к Хельму, и в его глазах вспыхнул холодный огонь — не тот, что греет, а тот, что сжигает дотла.

— Знаешь, что происходит с лжецами здесь? Их правду вырезают по кусочкам. Но я верю в милосердие. Скажи, где ваш Круг, и я отправлю тебя в рудники, а не на костёр. Там, между прочим, свежий воздух, виды… правда, кайло в руки дадут. И кормят три раза в день. Горячим.

Хельм поднял голову. Губы дрожали, но голос звучал твёрдо, как кора старого дуба:

— Нет Ордена. Нет Кругов. Я… собирал травы для чая. Мятно-ромашковый сбор. Хотите рецепт? Очень помогает при бессоннице. И при паранойе. А что до корней — может быть, вы просто Лесу не нравитесь. Пойдёте по грибы в следующий раз — почаще оглядывайтесь.

Рейнар вздохнул, словно разочарованный учитель, чей ученик снова не выучил урок. Он провёл пальцем по лезвию на столе, оставив каплю крови на кончике — не своей, чужой, засохшей.

— Твой посох был вырезан из Дуба-хранителя. Такие не продают на базарах. Их передают из рук в руки, из поколения в поколение, от наставника к ученику. Ты думаешь, я не знаю почерк друидов? Я знаю о вас больше, чем вы сами о себе знаете. Где ваш Круг? Где ваши святилища? Где вы прячете своих старейшин?

Хельм закрыл глаза. Перед внутренним взором встал наставник — старый, мудрый, с глазами, полными знания, с руками, покрытыми шрамами от ритуалов. «Слова земли нельзя доверить бумаге», — говорил он, водя рукой по коре священного дуба. «Они живут в нас. В нашей крови. В нашей памяти». Теперь эти слова стали петлёй на его шее.

— Посох нашёл… в пещере, — солгал Хельм, надеясь, что голос звучит достаточно убедительно. — Там ещё были кости… Может, тот торговец мёртв. А может, крысы отомстили. Они, знаете, очень настойчивые.

Рейнар выпрямился, его тень накрыла друида, как крылья хищной птицы, готовой к броску.

— Жаль. Ты мог бы стать полезным. А теперь будешь гнить здесь, пока твой брат не решит за тебя. Или пока крысы не обглодают твои кости — но вдруг посох и правда поможет? — Он усмехнулся собственному сарказму. — Впрочем, у тебя будет достаточно времени подумать о своём поведении. Месяц, другой, третий — время здесь течёт незаметно.

Он кивнул палачу, и тот снова взял щипцы. Но инструмент замер в воздухе — инквизитор поднял руку.

— Оставь. Он упёртый, как старый пень. Ломать — только время терять. Пусть посидит, подумает о вечном.

Когда дверь захлопнулась, Хельм остался один с тишиной и болью. Его пальцы сжали край стула, будто пытаясь вцепиться в память о лесе, о ветре в кронах, о голосах, которые теперь молчали. Капли воды продолжали отсчитывать время, и каждая из них звенела насмешкой.

— Не Орден… — прошептал он в пустоту. — Просто… люблю деревья.

Но даже стены, пропитанные ложью и чужой болью, не поверили ему. Где-то в углу зашуршало — то ли крыса, то ли просто тень метнулась. Хельм не стал проверять.

Огонёк висел в цепях, и каждое звено, казалось, впивалось в плоть с особым, изощрённым удовольствием. Мускулы, напряжённые до предела, подрагивали мелкой дрожью — точно тетива лука, которую вот-вот сорвут неосторожные пальцы. Капли пота срывались со лба, скользили по глубоким шрамам на груди, смешиваясь с кровью из свежих царапин, и падали вниз, разбиваясь о каменный пол.

Дверь камеры скрипнула — протяжно, жалобно, словно её заставили сделать что-то противное самой её природе. В проёме возник Рейнар. В руке он держал пачку пожелтевших пергаментов, перевязанных бечёвкой. От инквизитора разило вином и самодовольством — гремучая смесь, от которой у Огонька свело скулы.

— Знаешь, что страшнее дыбы, раскалённых щипцов и даже самых изощрённых игл? — Рейнар небрежно бросил бумаги на стол, и те разлетелись веером, словно стая испуганных птиц. — Бюрократия. Тебя ждёт написание отчётов. В трёх экземплярах. С копиями в архив.

Цепи с лязгом расстегнулись, и Огонёк, не удержав равновесия, рухнул на колени. Каменный пол встретил его с привычной жестокостью — боль отозвалась где-то в глубине костей. Рейнар протянул руку, помогая ему подняться, но жест этот был лишён какого бы то ни было сочувствия. Формальность. Знак признания равного.

— Идём. Обсудим детали за бокалом вина. У меня как раз припасена бутылочка из личных запасов. — Инквизитор усмехнулся. — Не каждый день такие гости. И не каждый день гости так шумят. В соседней камере убийца сидел, третьи сутки молчал как рыба. Так он ещё утром чистосердечное написал. Не выдержал, бедняга, твоих воплей. Или храпа.

Кабинет Рейнара походил на логово учёного-алхимика, скрещённое с кунсткамерой коллекционера-маньяка. Полки ломились от фолиантов в кожаных переплётах — корешки потрескались, названия выцвели, но чувствовалось: каждый том здесь не пылится без дела. Стены украшали карты Империи, густо испещрённые пометками, словно хирургические шрамы на теле государства. В углах притаились странные приборы из меди и стекла, назначения которых лучше было не знать. На столе, среди вороха бумаг, возвышалась голова какого-то чучела — то ли волка, то ли собаки, то ли существа, которое природа создавать не планировала, но кто-то всё же рискнул.

Инквизитор разлил по бокалам тёмно-рубиновую жидкость, один протянул Огоньку.

— За здоровье Империи, — произнёс Рейнар, поднимая бокал. В голосе его не было привычной театральности — только усталая твёрдость человека, который давно смирился с тем, что чистота рук и порядок редко ходят рядом.

Огонёк — уже не Огонёк, а мастер Ке-Ахи — кивнул. Они говорили на одном языке. Языке тех, кто взял на себя ответственность, чтобы другие могли жить в мире, не задумываясь о цене.

Воин сделал глоток. Вино обожгло горло — терпкое, выдержанное, с привкусом спелых ягод и чего-то неуловимо чужеродного. Но вместе с теплом по телу разлилось нечто иное: напряжение, державшее его в узде последние дни, вдруг отпустило. Схлынуло разом, как вода из прорванной плотины. Плечи расправились сами собой, взгляд из затравленного сделался тяжёлым — свинцовым, как груз прожитых лет и совершённых когда-то выборов. Даже шрамы на лице утратили налёт бродяжничества: теперь они казались знаками отличия, боевыми наградами, о которых не расскажешь в приличном обществе. Впрочем, Огонёк и не собирался.

— Доволен спектаклем, мастер Ке-Ахи? — Рейнар откинулся в кресле, наблюдая, как с лица собеседника сползает маска наёмника. — Ваш «сын Леса» уже заставил нас потратить ресурсы на три полноценных допроса. Палач жалуется на усталость. Говорит, у него руки отваливаются.

Огонёк — нет, теперь уже определённо Ке-Ахи — поставил бокал на стол. Голос его звучал глухо, будто из-под земли, и не имел ничего общего с привычной хрипотцой, к которой все успели привыкнуть.

— Чем меньше ты знаешь, тем крепче спишь. Но скажу так: младший Соммерсет не просто очередная ошибка природы, которой прямая дорога на костёр. Начальство хочет наблюдать. Контролировать. И… направлять.

Рейнар приподнял бровь — в этом жесте читался неподдельный интерес, щедро сдобренный осторожностью.

— Направлять? Ты ведёшь его по канату над пропастью хаоса. Сорвётся — полетишь следом. Страховка не предусмотрена.

— Таков путь. Хаос — лучшая лаборатория. — Ке-Ахи провёл пальцем по краю бокала, оставляя в пыли чёткий след. — Стерильные условия дают стерильный результат.

— И что же конкретно в этом магическом уродце такого особенного, что даже Он заинтересовался? — Рейнар понизил голос почти до шёпота. — Только не говори об идущем в разнос даре — это мы оба уже наблюдали.

— Я могу тебе ответить. — Ке-Ахи посмотрел ему прямо в глаза. Взгляд был холодным, как лёд на горных вершинах. — Но после этого мне придётся тебя убить, брат-инквизитор.

Мастер Рейнар от души рассмеялся — искренне, заливисто, откинув голову назад, хотя в тоне Ке-Ахи не прозвучало и тени шутки. Смех отразился от стен, заметался между фолиантами и причудливыми приборами.

— Ладно уж, храни свои секреты, островитянин. — Он вытер выступившие слёзы. — Чем ещё твой скромный брат сможет помочь в нелёгкой миссии?

— Теперь твоя очередь, — Ке-Ахи подался вперёд. — Попугай братьев как следует, но без увечий. И пусть палач поработает надо мной. По-настоящему. Пары синяков будет мало, придётся что-то сломать. Для убедительности.

Инквизитор усмехнулся — уголки губ дрогнули, но глаза остались холодными, как зимнее небо над Офидосом.

— Чтобы они не заподозрили, что их спаситель — наш человек? Сурово. В твоём стиле. Прямо скажем, жестоко даже для тебя.

— Доверие дороже крови. — Ке-Ахи встал, и его тень накрыла карту Долины Змеи, где метка «Тихие мхи» уже была перечёркнута жирным крестом. — И ещё: Мираж. Это она обокрала Дом Змеи. Если попытается сбежать — ловите. Если вернётся к группе — закрывайте дело. Дому выплатите компенсацию из фондов. Они любят деньги больше, чем справедливость.

Рейнар кивнул, делая пометку в блокноте. Затем достал из ящика тяжёлую печать и протянул перо:

— Отчёты, увы, не ждут. Бюрократия, как я и говорил. В трёх экземплярах.

Ке-Ахи вздохнул — так вздыхает человек, возвращающийся к ненавистной, но неизбежной рутине. Его пальцы, привыкшие сжимать рукоять меча и ломать чужие кости, неуклюже обхватили перо. Строки лгали так же искусно, как он сам: «Группа нейтрализована… Угроза базилиска устранена… Деревня „Тихие мхи“ под контролем… Виновные понесут наказание…»

— Интересно, — Рейнар наблюдал, как заполняется пергамент, — они когда-нибудь поймут, что их «проблемы» — часть твоего плана? Что каждый их шаг был кем-то предопределён?

— Надеюсь, нет. — Ке-Ахи поставил подпись — каллиграфически точную, почти изящную. — Иначе мне придётся искать другой подход. И чародею он понравится гораздо меньше. Мне, кстати, тоже.

За окном завыл ветер, и пламя свечи дрогнуло, заметалось, отбрасывая на стены причудливые, почти живые тени. Мастер Ке-Ахи снова стал Огоньком — плечи ссутулились, в уголках губ появилась привычная кривая усмешка, взгляд потускнел, сделался затравленным.

— Время возвращаться в клетку, — пробормотал он, снимая с перевязи платок с запёкшейся кровью. — Не забудьте: после меня палач должен валиться с ног от усталости. Чтобы поверили.

Когда дверь кабинета закрылась, Рейнар поднёс бокал к губам. Вино показалось горьким — с привкусом металла, как и всё в этом городе. Он перевёл взгляд на карту, где метка «Тихие мхи» чернела на пергаменте, на только что подписанные отчёты, на догорающую свечу.

— Игра в кошки-мышки, — тихо произнёс он в пустоту. — Где мышка может оказаться саблезубой кошкой. Или драконом. Или чем-то похуже. И никто не знает правил. — Он допил вино и поставил бокал на стол. — Всё, как мы любим.

Камера пахла сыростью и дымом от гаснущих факелов — запах, который въедается в одежду быстрее, чем в память. Амберто сидел на каменной скамье, пальцы машинально водили по тому месту, где ещё недавно давил ошейник. Холод железа будто въелся в кожу, в кости, в самую душу, хотя металл сняли три дня назад. Розовый свет под кожей пульсировал слабо, как раненый зверь, и это пугало больше, чем пытки. Зверь, который не мог ни бежать, ни рычать, ни даже скулить — только ждать. Ждать, когда его выпустят или прикончат. А ещё ждать, когда принесут баланду. С этим тут, кстати, обстояло не так уж плохо — кормили два раза в день, и даже ложку давали.

Дверь скрипнула — протяжно, будто извиняясь за вторжение. В проёме стоял мастер Рейнар, его чёрный плащ казался частью тени, а глаза — двумя щелями в маске безликого порядка. В руках он держал потрёпанный рюкзак Амберто и посох Хельма, обёрнутый в холстину. Сверху на рюкзаке лежала краюха хлеба, заткнутая за лямку.

— Завтрак, — Рейнар кивнул на хлеб. — Не скажу, что наш повар — звезда кулинарии, но отравы туда не кладут. Бюджет не предполагает средств – дрова дешевле.

Амберто не шевельнулся. Рейнар вздохнул, поставил вещи на пол и прислонил посох к стене. Голос его звучал устало, без привычной театральности и пафоса — так разговаривают с теми, кого уже не надо запугивать.

— Каждый может совершить ошибку. Но признавать свои ошибки — обязанность сильных.

Глаза инквизитора скользнули по лицу Амберто, будто ища трещин в броне безразличия, слабых мест, за которые можно уцепиться. Не нашёл — или сделал вид, что не нашёл.

— Ваш брат свободен. — Рейнар достал из складок плаща конверт с восковой печатью. — И вы тоже. Инквизиция… признаёт свою чрезмерную ретивость.

Слова звучали как заученная формула, но Амберто всё же взял рюкзак, машинально проверяя содержимое: засохшие травы, потрёпанный дневник, медальон с созвездием Сокола — всё на месте. Кроме магии. Она всё ещё спала, придушенная остатками блокировки.

— Почему? — спросил он наконец, не поднимая глаз. Голос сел, пришлось откашляться.

Рейнар усмехнулся — будто ждал этого вопроса.

— Порядок требует гибкости. Вы уничтожили постыдное наследие Дома Змеи. Так что методы… сочли целесообразными. К тому же, за вас просили. Весьма влиятельные люди. Весьма.

Он протянул конверт. Воск треснул под пальцами Амберто, высвобождая лист пергамента. Почерк был знакомым — угловатый, с резкими росчерками, как удары меча, как рубцы на коре старого дуба.

«Сын,
Слухи разносятся быстрее ветра. Знаю об Академии. Знаю, что бежишь. Но бегство — тоже путь, если ведёт к цели.
Не ищи оправданий. Ищи себя. А когда найдёшь — возвращайся. Долина Быка помнит твои шаги. Мать повесила новые шторы в твоей комнате. Говорит, цвета твоих глаз.
Не бойся гнева. Бойся стать тем, кого презираешь.
Отец.»

Воздух в камере стал густым, как смола. Амберто сжал письмо, чувствуя, как буквы жгут ладонь, как чернила впитываются в кожу, оставляя невидимые шрамы. Отец. Тот, чей голос раньше резал, как морозный ветер, чьи приказы были законом, чьё молчание — приговором. Теперь он писал о шторах. О матери. О страхе стать кем-то чужим.

— Вам повезло, — голос Рейнара вернул его в реальность. — Не каждый получает второй шанс. И третий.

Инквизитор развернулся к выходу, но замер, бросив последнюю фразу через плечо:

— Долина Быка… любопытное место. Северный форпост на границах со Степью. Говорят, неисчислимые орды орков сложили там свои головы. Не посрамите своих предков — защитников Империи. И берегите письмо. Такие вещи не теряют.

Дверь захлопнулась. Амберто остался один, но одиночество теперь было иным — тяжёлым, как дар, который несёшь, не зная, что внутри. Свиток или бомба. Лекарство или яд.

Он отломил кусок хлеба, прожевал. Рейнар не соврал — отравы не чувствовалось.

Тюремные ворота скрипнули, выпуская троих фигур под хмурое небо. Амберто шёл первым, сгорбившись, будто письмо в его руках было гирей, а не бумагой. За ним плёлся Хельм, опираясь на треснувший посох — каждый шаг давался с усилием, как будто земля тянула его вниз, напоминая о каждом грехе, каждой жертве, каждой ошибке. Огонёк тащился последним, прижимая к груди перебинтованную руку. Его лицо, изрезанное синяками и царапинами, напоминало карту разбитых дорог, по которым он прошёл, но которые никуда не привели.

Амберто скомкал пергамент, сунув его в карман. Каждое слово жгло сильнее инквизиторских ошейников. Он обернулся к Хельму, ища хоть каплю гнева в его потухших глазах, но брат молчал. Его руки дрожали — не от боли, а от стыда. Пытки сломали не тело, а веру. Веру в то, что мир можно изменить, не сломав себя.

— Эй, призраки, — раздался голос из тумана.

Мираж вышла из-за валуна, её чёрный хвост подёргивался раздражённо. Полушубок был в пыли, в ухе не хватало серьги, а на щеке алела свежая царапина.

— Выглядите, как три трупа на празднике урожая. — Она окинула их оценивающим взглядом, задержавшись на Огоньке. — Думала, вы умрёте по-тихому, а мне не придётся возвращать долги. — Мираж бросила Амберто мешочек с травами. — Жуй. Чтобы не сдох по дороге. Это бесплатно, в честь нашей трогательной встречи. В честь того, что вы ещё дышите.

Огонёк хрипло рассмеялся, сполз по камню на землю:

— А ты… как всегда, вовремя. Прямо… ангел-хранитель. Только с когтями и скверным характером. И хвостом. И без крыльев.

Мираж фыркнула, разглядывая его раны:

— Тебя били не только по лицу, но и по мозгам? Или ты всегда был таким идиотом?

Огонёк хотел огрызнуться, но закашлялся. Кровь проступила на бинтах, и он поморщился — не столько от боли, сколько от досады.

— Ладно, не трать силы на остроты. — Мираж присела на корточки, осмотрела повязки. — Хельм, ты как? Жить будешь?

Друид кивнул, но в его глазах не было уверенности. Только пустота и тишина.

Дорога расходилась на две колеи, две линии, две судьбы. На юг — через всю долину — и дальше, в пустыню, за пределы Империи, где кончались законы и начинались земли кочевников, где песок заметает следы быстрее, чем инквизиторы пишут отчёты. На север — к перевалу, в долину Петуха, перекрёсток всех троп, где пути делились на десятки судеб, где можно затеряться среди таких же беглецов и неудачников.

— Юг — свобода, — прошептал Хельм, впервые заговорив. Голос звучал как скрип ржавых дверей, как шорох осенних листьев под ногами. — Но свобода от чего?

— От всего, — ответила Мираж. — От Империи, от долгов, от прошлого, от себя.

— А север? — спросил Амберто, глядя на карту.

— Север, — кошка пнула камень в сторону долины Петуха, и тот покатился, подпрыгивая на кочках, — там можно потеряться. Среди таких же неудачников, беглецов и тех, кто ищет, но не знает, что. И да, там холодно. И пиво разбавляют. И женщины злые.

Амберто достал из глубины заплечного мешка шкатулку, которую надеялся больше никогда не открывать. Серебряное кольцо с символом Сокола блеснуло, впервые за долгие месяцы увидев дневной свет, отражая серое небо. «Долина Быка» звала голосом отца — не приказом, а насмешкой. «Ты всё ещё моя кровь».

Он посмотрел на Огонька, который пытался встать, опираясь на Мираж, на Хельма, который уже не верил в дороги, на свои руки, которые всё ещё помнили розовый свет.

— На север, — сказал Амберто, не узнавая свой голос. — Если уж быть марионеткой… пусть дёргают за все нитки сразу. Пусть знают, что я здесь.

Кольцо заняло своё законное место на пальце, ясно показывая окружающим, кто есть власть в Империи. Или, по крайней мере, кто пытается ею прикинуться.

Мираж усмехнулась, доставая из складок плаща карту с отметкой долины Петуха — потрёпанную, с пятнами и пометками на полях.

— Тогда запомните: там вас ждут не героические баллады, а грязь, подслушивающие стены и выбор… который придётся делать каждый день. И пиво там, говорят, разбавляют.

— Ты повторяешься. А пиво разбавляют везде, — буркнул Огонёк, сплёвывая кровь.

— Ты права, — Амберто спрятал кольцо в карман, словно боялся, что блеск привлечёт лишнее внимание. — Но инквизиция — не единственная наша проблема.

Огонёк хмыкнул, сползая по камню ещё ниже:

— Дом Змеи. Я помню. Мы им нагрубили, обокрали, убили любимую зверушку прадедушки и сдали инквизиции… Я ничего не забыл?

— Ещё махинации с вырубками, — подсказал Хельм без тени улыбки. — Но там вроде все уже в доле.

— А, ну это мелочи. В империи даже на взятку не тянет. — Огонёк задумчиво почесал затылок здоровой рукой. — В общем, список длинный.

— Смешно, — Мираж скрестила руки на груди. — Только золотые дома шуток не понимают. У них чувство юмора отсутствует напрочь — вырезано при рождении вместе с совестью.

Тишина повисла тяжёлая, как намокший плащ. Где-то в тумане каркнула ворона — то ли соглашаясь, то ли издеваясь.

— Значит, так, — кошка деловито отряхнула пыль с полушубка. — Если уж решили рвать когти на север, понадобятся деньги. Много. На перевале без взятки будут вопросы, в долине Петуха за постой платить надо, да и вообще — империя на доверии не работает, только на звонкой монете.

— А как же добыча со змеек? — Огонёк приподнял бровь. — То, что мы подняли в деревне, осталось в застенках. Видимо, вычли за питание и массаж.

— Поиздержалась я, — Мираж развела руками. — Информация денег стоит. Взятки — тем более. Пока вы там в камерах храпели так, что с улицы слышно было, да ели за казённый счёт, я по городу бегала, ниточки тянула, языки развязывала. Между прочим, ваш побег — не бесплатный.

— Мы не бежали, нас выпустили, — уточнил Амберто.

— Ну деньги мне уже не вернут. — Мираж прищурилась. — Так что, господа хорошие, теперь вы у меня в долгу по гроб жизни. Или до первого крупного заказа. Что наступит раньше.

Она хотела добавить что-то ещё, но в этот момент тишину разрезал отчётливый, низкий звук — урчание, донёсшееся сразу из трёх животов. Огоньковский — басовитый, требовательный. Хельмов — сдержанный, будто извиняющийся. Амбертов — истинно аристократический, с достоинством, приличествующим наследнику дома Сокола.

Мираж замерла, медленно обвела их взглядом и тяжело вздохнула. Так вздыхает человек, который только что подсчитал бюджет и понял, что большая часть уйдёт на еду.

— Серьёзные дела нужно обсуждать не натощак, — сказала она тоном, не терпящим возражений. — Так уж и быть. Сегодня я угощаю. Пойдём, я знаю неплохое заведение — там и подзаработать можно.