Империя Грифона - 3

Вечер опускался на «Лазурный утёс» медленно, как выдыхающийся зверь. Серое небо, затянутое тучами, темнело, наливаясь свинцом. Солнце давно село, и только багровые отблески на краю горизонта напоминали о том, что день всё-таки был. Ветра не было — только пар от горячих источников поднимался к небу, смешиваясь с вечерней прохладой и оседая инеем на камнях.

Огонёк сидел на краю бассейна, свесив ноги в обжигающую воду. Он не чувствовал жара. Тело, израненное, иссечённое, покрытое синяками и ожогами, казалось чужим. Каждая мышца ныла после сегодняшней битвы — после того, как его били, швыряли, топили — что, впрочем, было для воина вполне привычно. Рядом на камне валялась помятая кираса — ещё час назад защищавшая его, а сейчас просто груда металла, которую нужно будет чинить, править, или, скорее всего, выбросить.

Но он смотрел не на кирасу. В руках он держал фламберг. Трофейный меч, доставшийся в тяжёлом бою — бывшего владельца пришлось забить лопатой, освящённый ритуалом, верой, кровью. Клинок, что нёс чёрное пламя Владыки Цепей, одного из ликов Двуликого бога, и не раз спасал жизнь ему и его спутникам. Клинок, который сегодня, в этой битве, стал решающим — именно его чёрное пламя прервало демоническое нечестивое исцеление и проделало дыру в его рёбрах, ставшую брешью в его защите.

Сейчас меч медленно осыпался чёрными хлопьями.

Огонёк смотрел на это с каменным лицом. Ржавчина, если это можно было так назвать, ползла по клинку от рукояти к острию, оставляя после себя только труху, что вечерний ветерок тут же сдувал в пар. Фламберг умирал. Владыка забрал плату.

«Слово Владыки: Пламя» — цена оказалась высокой, как и всегда. Но разве бывает иначе? За всё в этом мире нужно платить. За силу, за верность, за право идти своим путём.

Воин подумал, что точно так же, как оружие в его руках служит для исполнения его воли, а затем рассыпается в прах, так и его душа распадётся пеплом после того, как он выполнит свою миссию и предстанет пред судом Слепого Судьи, второй ипостаси Двуликого. И поделом.

Воин вздохнул, перевёл взгляд на заснеженный склон, где ещё несколько часов назад они сражались с демоном, где драконий скелет рухнул, разбросав кости, где Мираж вырвала сердце, а он сам чуть не утоп в ледяной воде, придавленный собственной тяжестью. Теперь там только пар, иней и чёрная лужа, что медленно впитывалась в лёд. В голове ворочались тяжёлые мысли, как жернова на мельнице.

Правильно ли он поступил?

Если бы он вмешался раньше. Если бы раскрыл себя, сбросил маску никчёмного наёмника и остановил Эрхарда ещё тогда, когда гонец прибежал с известием о бунте. Если бы — сколько же можно начинать с этого слова.

Он мог бы предотвратить расстрел шахтёров. Спасти тех людей, что замертво падали в снег с дырами от арбалетных болтов. Спасти гостей приюта, превратившихся в тварей. Спасти ту старуху, чья гибель так терзала Мираж. Спасти распорядителя, который всего лишь делал свою работу и искренне заботился о приюте.

Но это бы означало провал его миссии.

Огонёк — нет, сейчас, наедине с собой, он снова становился Ке-Ахи Тарешем, агентом Инквизиции, человеком, чья задача была важнее жизней десятков. Сотен. Возможно, сотен тысяч. Наблюдать. Направлять. Защищать цель любой ценой. Даже ценой чужих жизней. Даже ценой собственной души.

Он провёл пальцем по осыпающемуся клинку. Чёрные хлопья падали в горячую воду, шипели, исчезали.

Что сделано, то сделано.

Но впереди его ждало то, от чего даже у него, прошедшего огонь и воду, начинало сосать под ложечкой. Отчёты. Бумаги. Бюрократия. В трёх экземплярах. С копиями в архив.

Огонёк поморщился, представив, как будет сидеть в душном кабинете мастера долины Петуха и объяснять, почему демон вырвался, почему погибли люди, почему миссия вышла из-под контроля, хотя, по сути, завершилась успехом. Амберто жив, его дар становится сильнее, воля Самого исполняется. Но сколько смертей, сколько разрушений, сколько вопросов, на которые нет простых ответов.

— Всё же зря я не утонул в том источнике, — пробормотал он вслух и даже улыбнулся собственной мрачной шутке.

Он посидел ещё немного, глядя, как последний кусок клинка рассыпается в прах. В руке осталась только голая рукоять, обмотанная кожей, с остатками сургучовых печатей. Огонёк взвесил её на ладони, потом с размаху швырнул в воду. Рукоять булькнула и исчезла в темноте.

Пора было вставать.

Он поднялся, заскрипев суставами. Тело ныло, но это была привычная боль. Он набросил на плечи полотенце, которое захватил из комнаты, насухо вытерся, стараясь не касаться особо чувствительных мест. Потом натянул штаны и рубаху — кирасу он пока решил оставить лежать на камне. Завтра разберётся, что с ней делать.

Босиком, шлёпая по мокрому камню, он направился в приют. Надо было найти замену мечу. Фламберг — потеря серьёзная, но не смертельная. Главное, чтобы в руке было что-то увесистое и острое. Ну или хотя бы просто увесистое. Тяжесть — это хорошо, это надёжно. А завтра... завтра будет новый день.

В коридорах было пусто и тихо. Только где-то вдалеке слышались голоса выживших — они собирались в общем зале, переговаривались шёпотом, боялись. Служанки убирали разрушения, мужчины заколачивали разбитые окна. Жизнь потихоньку возвращалась в нормальное русло.

Огонёк обошёл почти все подсобки и кладовки, пока не наткнулся на сарай с инструментами во дворе. Там, в углу, среди ржавых лопат и грабель, стоял колун. Тяжёлый, основательный, явно предназначенный для колки дров, но для первого времени — сойдёт. Огонёк взвесил его в руке, покрутил, привыкая к центру тяжести. Не меч, конечно, но руку оттягивает приятно. А главное — топор всегда был надёжным другом для тех, кто умеет с ним обращаться.

— Сойдёт, — повторил он вслух, закидывая колун на плечо.

В коридоре послышались шаги. Кто-то шёл по делам, не подозревая, что мимо проходит воин с топором для колки дров наперевес. Огонёк усмехнулся, но быстро спрятал колун за спину. Не хватало ещё пугать выживших. И без того сегодня натерпелись.

***

Хельм сидел на краю кровати в своей комнате и смотрел на то, что ещё недавно было его походной сумкой. Вернее, на то, что от неё осталось.

Когда балка рухнула, придавив его к земле, он думал только о том, как выбраться, как не дать демону высосать последние силы. На сумку он даже не взглянул. А зря.

Теперь, при свете одинокой свечи, перед ним лежало месиво из стеклянных осколков, размокших трав и разноцветных жидкостей, которые, смешавшись, превратились в бурую, дурно пахнущую жижу. Флаконы, что он собирал годами, бережно наполнял настоями и экстрактами, — всё погибло. Кровохлёбка, тысячелистник, звездчатка, корень мандрагоры, настойка жизнецвета... Даже большая часть сухих трав, которые он нёс в отдельном мешочке, пропиталась какой-то едкой дрянью и теперь годилась разве что на растопку.

Хельм вздохнул, аккуратно, стараясь не порезаться, собрал самые крупные осколки в кучу и сгрёб их в пустое ведро, стоявшее в углу. Остальное придётся просто выбросить. Жаль. Очень жаль.

Мысли его обратились к Надире. Старуха-знахарка, что помогала Мираж, у которой он вчера проверял сердце. Она должна была поправиться, лекарства он оставил достаточно. Но в этом хаосе, когда демон рыскал по коридорам, когда люди превращались в тварей... Хельм не знал, что с ней.

Он поднялся и вышел в коридор. В приюте было тихо, только где-то далеко слышались приглушённые голоса и редкие шаги — выжившие постепенно приходили в себя, начинали убирать разрушения, но делали это шёпотом, будто боясь разбудить новую беду.

Комната Надиры находилась в конце того же коридора, где они с Амберто останавливались. Дверь была приоткрыта. Хельм толкнул её и замер.

Старуха лежала на кровати. Спокойно, ровно, будто просто спала. Руки сложены на груди, лицо безмятежное, даже какая-то тень улыбки застыла в уголках губ. Ни следов борьбы, ни крови, ни укусов. Просто... ушла.

Хельм подошёл ближе, приложил пальцы к её шее — пульса не было. Тело уже начало холодеть, но окоченения ещё не наступило. Смерть пришла несколько часов назад, скорее всего, ещё до того, как демон начал свою охоту. Сердце не выдержало.

Друид постоял над ней, глядя на это спокойное, умиротворённое лицо. Он не знал, что чувствовать. Сожалеть ли, что она не дожила до утра? Или порадоваться, что ей не пришлось видеть того кошмара, что творился в коридорах, что она не превратилась в одну из тех тварей, которых они убивали сегодня ночью? Наверное, второе. Смерть во сне — это милость, которую не каждому дано получить.

— Покойся с миром, Надира, — тихо сказал он и перекрестил её по обычаю друидов — коснулся лба, губ и груди, шепча слова, что провожают душу к звёздам.

Потом оглядел комнату. На полках, на столе — банки, склянки, пучки сушёных трав. Её запасы. Всё это теперь никому не нужно. Хельм решил, что не даст добру пропадать. Он аккуратно, стараясь не шуметь, собрал всё, что могло пригодиться: несколько пустых стеклянных флаконов, запечатанные банки с травами, кусок чистой ткани, которую можно будет использовать для бинтов. Всё это он сложил в старую холщовую сумку, нашедшуюся здесь же.

Потом, уже выходя, остановился. В приюте теперь много вещей, оставшихся без хозяев. Кто-то погиб, кто-то в панике бежал, побросав всё. Если группа собирается уходить, им понадобятся припасы. Еда, соль, крупы — то, что можно взять с собой в дорогу. И стеклянная тара, чтобы Хельм мог заново создать свои зелья.

Он спустился в подвал — туда же, где недавно Мираж встречалась со старухами. Теперь здесь было пусто и тихо, только пахло сыростью и пылью. Хельм зажёг магический огонёк на кончике пальца и начал осматривать запасы.

Склады оказались богатыми. Дом Змеи, хоть и скупился на зарплаты шахтёрам, приют снабжал исправно — видимо, для поддержания репутации. Мешки с крупой, связки сушёного мяса, соль в больших деревянных кадках, масло в запечатанных горшках. Хельм нашёл несколько пустых стеклянных бутылей — то, что нужно. И большой рюкзак, чтобы всё это унести.

Он уже собрал приличную кучу провизии, когда взгляд его упал на старый деревянный короб, стоявший в углу, почти заваленный каким-то тряпьём. Что-то знакомое мелькнуло в свете огонька.

Хельм подошёл, откинул верхнюю тряпку и замер.

Камзол Амберто. Тот самый, в котором чародей приехал в приют. Помятый, пропахший дымом и кровью, с обгоревшим рукавом — Мираж тогда сказала, что он ни на что не годен, разве что на тряпки, и унесла куда-то, пообещав выбросить.

Но камзол лежал здесь. Чистый. Выглаженный. Свежий, будто только что с иголочки. Ни дыма, ни гари, ни крови. Даже обгоревший рукав — Хельм специально проверил — был аккуратно заштопан, и шва почти не видно.

— Хороши же у них «тряпки», — пробормотал друид, вспоминая слова Мираж.

Он покачал головой. Кошка, видимо, преувеличила, а старухи, что помогали ей с одеждой, успели привести вещь в порядок. Или, может, просто пожалели выбрасывать добро. Хельм решил, что камзол надо забрать. Амберто он пригодится, своя одежда у чародея тоже не в лучшем состоянии.

Он аккуратно сложил камзол и положил сверху на свои припасы.

И не заметил, как по ткани пробежал лёгкий, едва уловимый всполох магии. Одна из ниток, что топорщилась на вороте, вдруг сама собой встала на место, аккуратно вплелась в общую ткань и замерла.

Хельм уже поднимался по лестнице, нагруженный провизией и не глядя на свёрток.

А камзол тихо лежал на самом верху, чистый, выглаженный и уже совсем целый.

***

Мираж сидела в тени огромной вазы с засохшим цветком — там же, где час назад пряталась от всех. Только теперь здесь было темно, свечи в коридоре почти догорели, и тени сгустились, заполняя углы. Она обхватила колени руками, уткнулась в них лицом и пыталась дышать ровно.

Не получалось.

В груди скреблись родственницы — так её мать говорила о чувстве вины. «Когда совесть проснётся, милая, в груди будто кошки скребутся. Только у нас, дочка, это не кошки, а все тётки и кузины разом». Сейчас там собрался, кажется, весь женский род фелисийцев.

Ощущение чужой воли никуда не делось. Оно не диктовало, не приказывало, не толкало под руку. Оно просто... ждало. Сидело где-то на задворках сознания и терпеливо ждало, когда она сама ошибётся, сама споткнётся, чтобы мягко, почти незаметно подтолкнуть в нужную сторону.

Мираж прекрасно понимала, что происходит. Она не избавилась от одного ошейника — она нацепила на себя второй. Только первый был железным, холодным, давящим на шею. А этот... этот тёплый, пульсирующий где-то внутри, и от этого ещё страшнее.

Признаться?

Мысль мелькнула и погасла, едва успев оформиться. Страшно. Очень страшно.

Она ведь не просто солгала. Снова. Она предала. Хуже того — она предала тех, кто принял её, несмотря на всё враньё, несмотря на шпионское прошлое, несмотря на яд и когти. Хельм лечил её. Огонёк прикрывал спину. Амберто... Амберто пытался извиниться, а она его отшила, наговорила гадостей, выплеснула всю свою боль и злость, и только сейчас поняла, что злилась-то не на него.

А вдруг они выгонят?

Логичный исход. Предательница, сожравшая сердце демона, — кому такое нужно? А вдруг решат, что это слишком опасно? Что древний демон, даже мёртвый, даже в виде сердца, съеденного полоумной кошкой, — это угроза, которую нельзя оставлять без присмотра?

Отдадут инквизиции.

Перед глазами встал костёр. Чёрные рясы, безликие маски, дым, удушливый запах собственной горящей шерсти. Нет, даже думать об этом не хотелось.

Нет, они поступят проще. Милосерднее.

У них есть Огонёк. И Огонёк будет даже рад. Он всегда не прочь отрубить лишнюю голову, особенно если эта голова может стать проблемой. Чем он её отрубит? Его меч наверняка рассыпался. Мираж видела, как он смотрел на осыпающийся клинок. Тот самый меч, что нёс чёрное пламя Владыки. Без него Огонёк уже не так страшен, но...

Перед глазами встала ужасная, тошнотворная картина.

Огонёк с лопатой. Той самой, которой он забивал наёмника на перевале. Наверняка нашёл уже себе что-то тяжёлый, увесистое — лопату, кочергу или колун для дров. И он будет забивать её. Методично и спокойно. А остальные... они не будут смотреть. Отвернутся для приличия. Может, даже уйдут. А потом этой же лопатой выкопают ей могилу.

Не впервой.

Мираж зажмурилась, прогоняя видение. Нет. Ни за что. Она не признается. Будет молчать. Будет делать вид, что всё в порядке, что ничего не случилось, что сердце и правда рассыпалось. А если оно начнёт проявлять себя... она справится. Она сильная. Она фелисийка, у неё девять жизней, и семь из них она уже потратила, но две ещё остались.

Злость поднялась изнутри — чёрная, липкая, горячая. Ей нужно было выпустить её, выплеснуть на кого-то, иначе она сожжёт её саму.

Кто-то сегодня за всё заплатит.

Дом Змеи. Эрхард. Да, точно. Это он во всём виноват. Это он нанял профессора, это он полез в проклятую шахту, это он притащил сюда демона. Если бы не его жадность, ничего бы не случилось. Зухра была бы жива. Распорядитель встречал бы гостей с искренней улыбкой.

Но Эрхард... Эрхард мёртв. Его тело нашли в шахте, изуродованное, иссохшее. Кому теперь мстить? Его вещам? Его бумагам?

А почему бы и нет?

Мираж встала, отряхнула колени. Решение пришло само собой, тёплой волной, почти приятной после ледяного ужаса. Она пойдёт в кабинет Эрхарда. Посмотрит, что там осталось. Может, найдёт что-то важное. Может, просто порвёт его бумаги, сломает его стол, разобьёт его чернильницу. Главное — сделать хоть что-то. Выпустить пар. Доказать себе, что она ещё что-то контролирует.

Коридоры были пусты. Выжившие заперлись в комнатах, служанки разбрелись кто куда, мужчины заколачивали окна в другом крыле. Никто не обратил внимания на тень, скользнувшую к двери кабинета управляющего.

Замок щёлкнул под отмычкой почти мгновенно — для Мираж это была работа, от которой пальцы не отвыкли, даже после всего, что случилось. Дверь приоткрылась, и она скользнула внутрь.

Кабинет оказался небольшим, но добротно обставленным. Тяжёлый дубовый стол, кресло с высокой спинкой, стеллажи с папками и свитками. На стене — карта окрестностей, с пометками, сделанными рукой Эрхарда. Мираж подошла к столу, выдвинула ящики.

Бумаги. Много бумаг. Отчёты, распоряжения, письма. Глаза выхватили несколько знакомых гербов — переписка с Домом Змеи. Казначейские документы. Списки расходов. Список имён — тех самых шахтёров, что пытались бежать.

Злость вскипела с новой силой.

Мираж схватила первую пачку и швырнула в камин. Бумаги вспыхнули весело, жадно, будто только и ждали этого. Она подкидывала снова и снова, глядя, как корчатся листы, как чернеют буквы, как исчезают имена. Пусть горят. Пусть всё горит.

Когда камин прогорел, а от стопки бумаг остался только пепел, Мираж почувствовала небольшое облегчение. Но мало. Этого было мало.

Взгляд упал на сейф в углу, прикрытый ковром. Тяжёлый, чугунный, с хитрым замком. Сердце кошки забилось чаще — не от страха, от азарта. В сейфах всегда что-то ценное. Деньги, драгоценности, секретные документы. То, что можно забрать. То, что будет её трофеем. Компенсацией за все страхи, за всю боль, за ложь и предательство.

Она подошла, присела на корточки, приложила ухо к холодному металлу. Пальцы сами нащупали отмычки, привычно заскользили по механизму.

Щёлк. Щёлк. Щёлк.

Третий штифт поддался легко, четвёртый чуть заскрипел, пятый... и вдруг что-то щёлкнуло не так. Не механизм замка — что-то другое. Тонкое, почти незаметное, но Мираж, прожившая всю жизнь на грани, уловила это за долю секунды.

Поздно.

Тонкая игла выскользнула из незаметной щели и вонзилась в палец. Всего лишь укол. Меньше, чем комар кусает. Но палец тут же онемел, и онемение поползло вверх, к запястью, к локтю. Мираж дёрнулась, попыталась встать, но ноги подкосились — антидот в крови не справлялся. Она рухнула на колени, потом на бок, ударившись головой об угол сейфа. Перед глазами поплыло.

Желудок скрутило спазмом. Её вырвало прямо на ковёр — желчью, слизью и чем-то чёрным, густым, что никак не хотело выходить. Тело сотрясали судороги, в ушах зазвенело, и сквозь этот звон пробился голос.

Тихий. Вкрадчивый. До боли знакомый.

«Какая славная кошечка... А ведь могла бы просто попросить».

Мираж захрипела, пытаясь отползти, но тело не слушалось.

«Не дёргайся, яд быстрый. Но я могу помочь. Мы можем помочь друг другу».

— Нет... — прошептала она, чувствуя, как язык немеет.

«Обещаю не захватывать ни твоё тело, ни душу. Всего лишь... наблюдать. Иногда подсказывать. Иногда подталкивать. Ты даже не заметишь. А я — подожду. Я ждал сотни лет, кошечка. Подожду ещё немного. Ты просто скажи „да"».

Сознание угасало. Мираж видела, как темнеет в глазах, как комната расплывается в чёрное пятно. Она представила, как Огонёк закапывает её труп той самой лопатой. Как Хельм отворачивается. Как Амберто даже не приходит попрощаться.

— Да... — выдохнула она. — Да, чтоб тебя...

Судороги прекратились. Тошнота отступила. Яд ушёл так же быстро, как и пришёл, оставив после себя только слабость и противный металлический привкус во рту.

Мираж лежала на полу, глядя в потолок, и пыталась отдышаться. Голос молчал, но она чувствовала его присутствие — где-то на грани сознания, тёплое, довольное, ждущее.

«Умница», — шепнуло внутри, и от этого шёпота по спине пробежал холодок.

Дрожащими руками, всё ещё плохо слушаясь, она подползла к сейфу. Теперь замок щёлкнул сразу — отмычки послушно провернулись, и тяжёлая дверца открылась.

Внутри, на полках, аккуратными стопками лежало золото. Монеты, слитки, какие-то украшения. Целое состояние.

Мираж тупо смотрела на это богатство, пытаясь понять, что чувствует. С одной стороны, если бы не злость, если бы не обида, если бы не эта дурацкая жажда мести, что распалил демон, теперь сидящий в её душе, она бы не полезла в сейф, не вскрывала бы его в таком состоянии, не попалась бы на ловушку. Она была бы осторожнее, хладнокровнее. Может, даже вообще не пошла бы сюда сегодня.

С другой стороны... если бы не он, она бы сейчас умирала на этом полу. Истекала бы ядом, глядя, как темнеет потолок.

Он спас мне жизнь.

И это было самое страшное.

Мираж сгребла золото в мешок, который нашла тут же, в сейфе — видимо, Эрхард держал его для особых случаев. Мешок оказался тяжёлым, приятно оттягивал руку. Она поднялась, пошатываясь, вытерла рот тыльной стороной ладони и, не оглядываясь, вышла из кабинета.

В коридоре было тихо. Никто не видел, как из двери управляющего выскользнула кошка с набитым золотом мешком.

Она шла и пыталась понять, что теперь чувствует. Золото грело душу. Голос молчал. Злость ушла, оставив после себя только усталость и странное, почти болезненное удовлетворение. Она жива. Она богата. Она... предательница. И с этим предстояло жить дальше.

Ладно, — подумала она, входя в свою комнату и задвигая мешок под кровать. — Разберёмся.

Голос внутри довольно промурлыкал что-то неразборчивое и затих.

***

Амберто лежал кровати в своей комнате и смотрел в одну точку на стене. Свеча давно догорела, но он не замечал темноты. Перед глазами всё ещё стояла Мираж — её жёлтые глаза с багровыми искрами, её злые, жестокие слова, её уход в темноту коридора.

И чем дольше он сидел, тем больше понимал: она права. Почти во всём.

Стыд поднимался изнутри тяжёлой, липкой волной. Он, Амберто де Соммерсет, наследник Серебряного дома, носился со своими детскими обидами как с писаной торбой. Отец мало внимания уделял? Мать не понимала? Наставники в Академии смотрели косо? Дар не слушался?

Да многие бы душу отдали, чтобы оказаться на его месте.

Огонёк. Ке-Ахи Тареш. Человек, чьи родители, как теперь понял Амберто, были не просто убийцами — они были безумными культистами, приносившими жертвы Владыке Цепей. И этот человек выковал себя сам. Закалил характер в армии Империи, дослужился бы до медного кольца, а то и до серебряного, случись пограничная война. Он бы смог. Но прошлое настигло его, сломало привычную жизнь, заставило начать заново — и он не сломался. Выжил. Стал тем, кто есть.

Хельм. Брат, которого он считал погибшим. Хельм не жаловался на судьбу. Он принял решение и следовал ему. Шёл за своими идеалами. А шрамы на его спине — Амберто видел их однажды мельком — говорили громче любых слов. Дорога друида была не из лёгких.

Мираж...

Амберто закрыл глаза. Воровка, шпионка, фелисийка, привыкшая никому не доверять, впервые за долгое время — может быть, впервые в жизни — кому-то поверила. Ей, наверное, стоило огромных усилий открыться, рассказать правду, признаться в своём прошлом. А он, когда кричал на неё там, на заснеженном каменном плато, даже не подумал о её чувствах. Не подумал, что её миссия, провал которой мог означать для неё смерть, — это не просто работа. Это её жизнь. Её борьба.

А он орал про доверие. Сам при этом доверившись ей ровно настолько, насколько ему было удобно.

— Идиот, — прошептал он в пустоту. — Какой же я идиот.

Он решил, что позже, когда горячка боя окончательно уляжется, когда все немного придут в себя, он поговорит с ней ещё раз. Не будет давить, не будет оправдываться. Просто скажет, что понимает. Что ему жаль. Что он был неправ.

А пока... пока нужно было хотя бы попытаться уснуть.

Он уже собрался лечь, когда в дверь тихо постучали.

— Господин? — голос был тонким, испуганным, но вежливым. Одна из выживших служанок, кажется, та самая, что помогала им с одеждой. — Господин де Соммерсет, простите за беспокойство... К вам пришли.

— Кто? — Амберто поднялся, на ходу натягивая рубаху.

— Шахтёры, господин. Несколько бригадиров. Они... они у входа стоят, мятутся, не знают, что делать.

Амберто вздохнул. Шахтёры. Конечно. Эрхард мёртв, Дом Змеи далеко, а им нужно как-то жить дальше. Кто-то должен сказать им, что делать.

Он спустился в вестибюль. У входа, переминаясь с ноги на ногу и нервно теребя шапки, стояли четверо мужчин. Те самые, что давали им респираторы, что рассказывали о летучих тварях и тяжёлой работе. Теперь они смотрели на него с надеждой и страхом.

Амберто хотел было пригласить их в обеденный зал, предложить чаю, но служанка, та самая, что его разбудила, уже обо всём позаботилась. На столе стоял горячий чайник, чашки, даже нашлась краюха хлеба.

Бригадиры переглянулись — похоже, они не ожидали такого приёма от «господина».

— Садитесь, — Амберто махнул рукой на лавки. — Рассказывайте.

Рассказ был сбивчивым, но суть ясна: Эрхард погиб, начальник шахты — тоже, половина рабочих убита или пропала без вести. Оставшиеся не знают, что делать. Работать? Кому теперь нужна руда? Расходиться по домам? Но у многих домов нет — они приехали сюда издалека, надеясь заработать.

Амберто слушал, и где-то внутри, глубоко, просыпалось что-то новое. Не страх, не злость — ответственность. То самое чувство, о котором ему столько твердил отец.

Он потёр устало лицо руками, прогоняя остатки сна, и поднялся.

— Ждите здесь. Я скоро вернусь.

Он поднялся в кабинет Эрхарда. Дверь была приоткрыта — кто-то уже побывал здесь. Амберто вошёл и осмотрелся. Документы, которые он видел в ящиках стола, исчезли. В камине — свежий пепел. Кто-то всё сжёг. Сейф в углу был распахнут, внутри пусто.

Амберто помрачнел. Эрхард, даже мёртвый, умудрился насолить. Предусмотрел любой исход, уничтожил улики, спрятал золото.

Он вернулся к бригадирам, сел, выпил чаю, чтобы собраться с мыслями, и начал делать то, чего так хотел от него отец. Быть аристократом. Принимать ответственность. Командовать.

— Служанки, — позвал он ту, что помогала. — Сколько у нас запасов еды? На сколько дней хватит, если разместить здесь всех?

Девушка растерялась, но быстро нашла какие-то записи, и вместе они прикинули расклады. Провизии было достаточно — распорядитель, да будет милостив Слепец к его грехам, заботился о запасах. Если урезать пайки, продержаться можно недели две-три.

— Значит, так, — Амберто повернулся к бригадирам. — Временное решение: разместите людей в приюте. Комнат много, свободных мест хватит. Служанки помогут с организацией. Завтра наша группа выходит в долину Петуха. Я доберусь до инквизиции и расскажу всё как было. Дом Змеи должен ответить за то, что здесь произошло.

Бригадиры закивали, на лицах появилось облегчение. Кто-то даже попытался возразить, что, мол, инквизиция им не поможет, но Амберто только рукой махнул.

— Поможет не поможет, а знать должны. Пусть потом сами решают, что с этим делать. Ваша задача — дождаться. Поддерживать порядок. Выбрать главного, который будет следить за порядком.

Бригадиры переглянулись, пошептались и ткнули пальцем в самого старшего, седого, с глубокими морщинами на лице. Тот вздохнул, но кивнул — согласен.

— Договорились. Ждите. Я не могу обещать, что вернусь лично, но помощь я пришлю..

Он попрощался с ними, пожал руки — бригадиры снова удивились, явно не привыкшие к такому обращению, — и, наконец, отпустил всех.

Когда последний вышел, Амберто постоял ещё минуту в пустом обеденном зале, глядя на остывший чай. Потом медленно, тяжело, будто ноги налились свинцом, поднялся в свою комнату.

Коснулся подушки головой и вырубился мгновенно, даже не успев подумать, что завтра предстоит долгая дорога.

Во сне ему ничего не снилось. Впервые за долгое время.