Империя Вкуса

Сначала было небо.

Не синее, не голубое — серое, словно выцветшая холстина, натянутая над миром слишком туго.

Он смотрел в него, не мигая, и не понимал, где находится. Мысли ворочались тяжело, со скрипом, будто заржавевшие шестерни.

«Где я?»

Вопрос повис в пустоте, не находя ответа.

Он попытался пошевелиться — тело казалось чужим. Руки и ноги налились свинцовой тяжестью, наотрез отказываясь подчиняться. Удалось лишь сжать пальцы: под ними хлюпнуло что-то влажное, холодное. Трава? Ил?

Попытка повернуть голову отозвалась вспышкой боли в затылке — острой, пульсирующей. Он зажмурился, пережидая приступ тошноты.

Справа шумела вода.

Река. Звук был тяжелым, мощным. Открыв глаза, он увидел воду — цвета старого, потускневшего серебра. Течение медленно несло опавшие листья: багровые, охристые, рыжие.

Осень.

«Какая осень? Где?»

Он попробовал вспомнить, как здесь оказался, и наткнулся на глухую стену. Никаких образов. Ни звуков, ни лиц. Только тошнотворное ощущение провала, будто он шагнул в темноту и падал, падал, падал…

— …мама, смотри!

Голос. Детский, звонкий, разрезавший тишину.

Собрав остатки сил, он приподнял голову. Метрах в десяти, у кромки воды, замерли двое детей: вихрастый мальчишка лет двенадцати и девочка помладше. Оба в грубых серых рубахах, босиком, с плетёными корзинами в руках.

Мальчик первым сделал шаг вперёд.

— Эй, — осторожно позвал он. — Ты живой?

Человек на берегу хотел ответить, но горло пересохло. Вместо слов вырвался хрип — сухой, царапающий, похожий на кашель.

Девочка тут же отступила, прижимая корзинку к груди, словно щит.

— Юр, не подходи к нему!

— Он не опасный, — мальчик прищурился, разглядывая незнакомца с жадным любопытством. — Видишь? Он весь мокрый. Наверное, река выбросила.

— А вдруг он вор? Или беглый?

— Какой из него беглый, Эйра? Он и дышит-то через раз.

Незнакомец снова попробовал заговорить. Язык еле ворочался во рту, но на этот раз звук обрел форму:

— Вода…

Мальчик тут же бросил корзину, сдернул с пояса кожаную флягу и подбежал ближе.

— Держи.

Мужчина с трудом приподнялся на локте. Пальцы дрожали так сильно, что он едва не выронил флягу, но всё же поднес к губам. Жидкость была ледяной, с отчетливым привкусом железа. Он сделал несколько жадных глотков и закашлялся, расплескивая воду на грудь.

— Не так быстро, — мальчик решительно забрал флягу. — Ещё захлебнешься.

Девочка по-прежнему стояла поодаль, глядя исподлобья.

— Юр, — тихо, но настойчиво сказала она, — надо звать маму.

— Сейчас, — отмахнулся брат, не сводя глаз с найденыша. — Как тебя зовут?

Человек открыл рот — и замер.

«Как меня зовут?»

Артём.

Имя всплыло из глубины сознания мгновенно. Артём. Его звали Артём. Но сейчас, под этим серым небом, оно прозвучало в голове… чужеродно. Неправильно. Словно старая одежда, из которой он давно вырос. Или которая принадлежала мертвецу.

— Я… — он сглотнул вязкую слюну. — Не помню.

Юр нахмурил выгоревшие брови.

— Совсем?

— Нет.

— А откуда ты?

— Не знаю.

Девочка шумно выдохнула, топнув босой ногой.

— Юр, хватит! Беги за мамой. Быстро!

Мальчик поколебался секунду, кивнул и сорвался с места. Он помчался вдоль берега, ловко перескакивая через замшелые валуны и коряги.

Эйра осталась. Она стояла неподвижно, до побеления в костяшках сжимая ручку корзины. Худенькая, светлые волосы заплетены в тугие косички, серые глаза смотрят внимательно, не по-детски серьезно. Лет восемь, не больше.

— Не бойся, — прохрипел мужчина, пытаясь улыбнуться, но губы лишь дернулись. — Я не сделаю тебе ничего плохого.

— Откуда мне знать? — она вздернула острый подбородок. — Ты можешь врать.

— Могу, — согласился он. — Но не вру.

Девочка помолчала, изучая его лицо, словно читала книгу. Плечи её чуть расслабились.

— Ты правда забыл имя?

— Правда.

— А что помнишь?

Он попытался сосредоточиться. В голове мелькали обрывки, яркие и бессвязные, как осколки калейдоскопа.

Город. Громады высотных зданий, пронзающие небо. Черный асфальт, блестящий от дождя. Рев моторов. Всё это казалось бесконечно далеким, зыбким, ненастоящим.

— Немногое, — честно ответил он. — Почти ничего.

Эйра кивнула с видом знатока.

— У дяди Варна тоже так было. Он с крыши упал, головой приложился. Две недели своих детей не узнавал. А потом ничего, вспомнил. Может, и ты вспомнишь.

— Может быть.

Они замолчали. Он слушал реку. Вода текла мерно, успокаивающе, унося пену и ветки куда-то прочь. Казалось, у этой реки впереди целая вечность.

Вдалеке послышались голоса.

Эйра встрепенулась, обернулась и замахала рукой:

— Мама идёт!

Через минуту из-за поворота тропы показались двое — Юр и высокая женщина в выцветшем коричневом платье. Она шла быстро, размашисто, на ходу закатывая рукава до локтей. Тёмные с проседью волосы стянуты в тугой узел, лицо — усталое, но жесткое, привыкшее к решениям.

Подойдя ближе, она остановилась, цепким взглядом окидывая найденыша с ног до головы.

— Юр говорит, река тебя принесла, — сказала она без лишних предисловий. — Так?

— Не знаю. — Мужчина с трудом сел, опираясь на дрожащую руку. Мир качнулся, перед глазами поплыли черные мушки. Он зажмурился, пережидая головокружение.

— Сидеть можешь?

— Пока да.

— Встать получится?

Он попробовал подняться — ноги тут же подкосились, будто в коленях не было костей. Женщина среагировала мгновенно: подхватила под локоть, не дала упасть. Хватка у неё была железная.

— Ясно, — она обернулась к сыну. — Юр, подставь плечо. Эйра, бери корзины.

Мальчик тут же нырнул под свободную руку незнакомца. Вдвоём они рывком поставили его на ноги. Земля ушла из-под ног, но он удержался, тяжело дыша.

— Далеко идти? — хрипло спросил он.

— Нет, — женщина мотнула головой в сторону леса. — Через рощу. Если не упадешь — минут десять.

— Попробую.

Идти пришлось медленно. Он навалился на плечо Юра, чувствуя, как мальчишка кряхтит от натуги, а с другой стороны его поддерживала женщина. Эйра семенила следом, волоча обе корзины.

Роща встретила их сыростью и полумраком. Тропа петляла между корнями старых дубов, уходя вглубь. Он шёл, глядя только себе под ноги, считая шаги. Раз, два, три... Каждый давался с боем, мышцы горели огнем, а в висках стучала кровь.

— Имя так и не вспомнил? — спросил голос слева.

— Нет.

— Совсем пусто?

— Пусто.

Женщина хмыкнула, но без насмешки.

— Ладно. Будем звать как-нибудь, пока память не вернется.

Он кивнул, экономя силы.

Роща закончилась внезапно, словно кто-то раздернул зеленые шторы. Деревья расступились, открывая вид на поле, поросшее пожухлой травой. За ним, прижимаясь к земле под низким небом, виднелись серые крыши.

Деревня? Нет, скорее хутор. Десяток строений, разбросанных вдоль дороги, словно случайно оброненные камни. В центре возвышалось двухэтажное здание с широким крыльцом. Вывеска над входом выцвела настолько, что рисунок исчез, оставив лишь призрачные намеки на краску — мазок синего, штрих красного.

— Таверна, — коротко бросила женщина. — Моя.

Крыльцо отозвалось скрипом на каждый шаг. Женщина толкнула тяжелую дубовую дверь, и та отворилась с протяжным вздохом.

Внутри царили полумрак и прохлада.

Он остановился на пороге, опираясь о косяк, чтобы перевести дух. Просторный зал: грубые столы, лавки, массивная стойка в глубине. Всё старое, потертое тысячами локтей, но выскобленное до чистоты. Пахло деревом, остывшей золой и чем-то ещё.

Чем-то живым.

Запах ударил в ноздри неожиданно — плотный, густой, обволакивающий.

Он замер.

Это был не просто запах еды. Это была симфония.

В нос ударил аромат томленого лука, сладковатый дух моркови, землистая нота картофеля. И травы. Лавровый лист. Тимьян? Нет, что-то местное, но похожее.

«Передержали,» — мелькнула шальная, чужая мысль. — «Чуть передержали на огне, бульон потемнел.»

— Эй, — женщина тронула его за плечо. — Ты в порядке?

Он моргнул, выныривая из наваждения.

— Да. Просто… запах.

— Суп, — пояснила она, проходя внутрь. — Вчерашний. Эйра, беги на кухню, разогрей. Живо.

Девочка бросила корзины у входа и метнулась за стойку, исчезнув за боковой дверью. Маренна (так, кажется, звали хозяйку?) подвела его к ближайшему столу.

— Садись. Сейчас покормим.

Он тяжело опустился на лавку, положил локти на стол. Голова всё ещё кружилась, но теперь это отошло на второй план. Нос жадно ловил ароматы, и в голове что-то щёлкало, вставало на места.

Это было знание.

Не память об именах или лицах. Это была память рук, память рецепторов. Он знал, сколько соли нужно на этот объем. Он знал, когда бросать перец. Он знал, как загустить этот бульон.

Юр плюхнулся напротив, рассматривая гостя, как диковинного зверя.

— Тебе плохо?

— Немного.

— Голова болит?

— Терпимо.

Мальчик важно кивнул:

— Значит, жить будешь. У нас тут лекаря нет, сами справляемся.

Из кухни вернулась Эйра, неся глиняную миску, от которой поднимался пар. Поставила на стол — осторожно, стараясь не расплескать.

Суп.

Густой, темно-коричневый, с крупно нарезанными овощами. Он выглядел грубо, по-деревенски, но желудок отозвался на его вид болезненным спазмом.

Эйра протянула деревянную ложку.

— Кушай. Только осторожно, горячий.

Он взял ложку. Пальцы легли на черенок привычно, уверенно — единственное уверенное движение за весь день. Зачерпнул. Подул. Отправил в рот.

Вкус накрыл волной.

Солёный, насыщенный, чуть острый. Овощи разварились в пюре, отдавая бульону всё. Мясо жестковатое, но честное.

«Не шедевр,» — пронеслось в голове. — «Но база хорошая. Ржаная закваска? Да, они добавляют хлеб для густоты.»

Он ел молча, не поднимая головы, чувствуя, как тепло разливается по жилам, вытесняя речной холод. Каждая ложка возвращала силы, собирала рассыпавшуюся реальность в единую картину.

Маренна наблюдала за ним, прислонившись к стойке и скрестив руки на груди.

— Ну как?

Он опустил ложку в пустую миску и поднял на неё взгляд.

— Хорошо, — выдохнул он. И добавил, сам не ожидая от себя: — Тмин. Вы добавили тмин.

Маренна удивленно вскинула бровь.

— Добавила. А ты, значит, разбираешься?

— Я… — он посмотрел на свои руки. — Кажется, да.

Маренна кивнула — коротко, сдержанно.

— Тмин. И немного чеснока в зажарку. Угадал.

Она помолчала, изучая его лицо, словно пыталась прочесть там что-то, скрытое за бледностью и усталостью.

— Эйра, принеси хлеба.

Девочка вернулась с половиной каравая — тёмного, грубого помола. Он отломил кусок. Хлеб был плотным, тяжелым, с кисловатым духом закваски.

Ржаной. С добавлением ячменя для экономии.

Снова это знание — чёткое, непрошеное, словно всегда жившее на кончиках пальцев. Он не просто ел — он разбирал вкус на составляющие, автоматически оценивая текстуру мякиша и хруст корки.

Когда миска опустела, он откинулся на спинку лавки. Силы возвращались медленно, капля за каплей, но озноб наконец отступил.

Маренна села напротив, скрестив руки на груди.

— Наверх подняться сможешь?

— Думаю, да.

— Там есть свободная комната. Переночуешь, отоспишься. Завтра решим, что с тобой делать.

Он посмотрел ей в глаза. В них читалась усталость и настороженность.

— Я могу остаться? — вопрос вырвался сам собой. — Не на ночь. Насовсем.

Маренна нахмурилась.

— Зачем мне лишний рот? Таверна пуста, платить мне нечем.

— Мне некуда идти, — честно ответил он. — И я... я могу быть полезен.

Она скептически окинула взглядом его худую фигуру и дрожащие руки.

— Посмотрим, — наконец сказала она, поднимаясь. — Сначала встань на ноги. Юр, проводи его. Комната в конце коридора, справа.

Мальчик вскочил, явно довольный поручением.

— Идём!

Подъём по лестнице оказался испытанием. Ступени скрипели под ногами, каждый шаг отдавался глухой болью в висках. Он держался за перила так, что побелели костяшки, но от помощи отказался.

Наверху было темно и тихо. Длинный коридор с рядами закрытых дверей. Юр подбежал к последней, толкнул её плечом.

— Вот здесь.

Комната была крошечной, похожей на монашескую келью: узкая кровать, колченогий стул, мутное окно под самым потолком. Но здесь было сухо, и пахло лавандой от чистого белья.

— Спасибо, — он опустился на край кровати, чувствуя, как тело наливается свинцом.

Юр замялся в дверях, переминаясь с ноги на ногу.

— А правда ты ничего не помнишь?

— Правда.

— И как зовут — тоже?

— Тоже.

Мальчик задумался, наморщив нос.

— Тогда придумай новое. Нельзя же без имени.

Мужчина слабо улыбнулся.

— Я подумаю. Завтра.

— Ладно. Спи.

Дверь скрипнула, закрываясь. Он остался один.

Тишина обступила его плотным кольцом. Он медленно лег, не раздеваясь, натянул грубое шерстяное одеяло до подбородка. Закрыл глаза.

Мир вокруг начал растворяться, уплывать в темноту. Но перед тем, как окончательно провалиться в небытие, он снова почувствовал это.

Запах.

Слабый, едва уловимый сквозняк принес его с первого этажа. Остывающий суп. Пряности. Дым.

И в темноте сознания вспыхнула единственная ясная искра.

Он не помнил лиц родных. Не помнил названия городов. Не помнил своего детства.

Но он помнил другое.

Тяжесть поварского ножа в ладони. Жар раскаленной плиты. Шипение масла на сковороде. Он знал, как превратить набор простых продуктов в нечто большее. Он знал, как резать, как варить, как смешивать вкусы.

«Я умел готовить,» — пронеслась последняя мысль перед сном. — «Я повар. И это единственное, что у меня осталось.»

Где-то внизу скрипнула половица, но он уже не слышал. Он спал, и во сне его руки резали лук — быстро, точно, уверенно.