Имперский Детектив Крайонов. Том IV

Я посмотрел на ворота и понял, что у меня проблема.

Кованые, высокие — метра три, может больше. Когда-то, лет сто или двести назад, кто-то вложил в них душу: витые прутья, чугунные листья, завитки, перекладина с узором, который я не мог разобрать — ржавчина и мох сделали свою работу. Створки массивные, тёмные от времени, притёртые друг к другу без зазора. Цепь обмотана вокруг прутьев в три оборота и стянута замком — тяжёлым, амбарным, побуревшим от дождей. Я ухватился за прут и подёргал. Ни миллиметра люфта. Мёртво. Словно кто-то закрыл их полвека назад и решил, что открывать больше незачем.

По бокам тянулся забор, и я прошёл вдоль него, изучая. Кирпичный — из тёмного, старого кирпича ручной формовки, какой давно никто не производит. Я провёл пальцем по кладке: шершавая, тёплая от солнца, и под пальцем чувствовались зимы, дожди, ветра, впитавшиеся в этот кирпич. В некоторых местах кладка просела — корни подлезли снизу и подняли фундамент. В других — вспучилась, и кирпичи торчали под углом, как кривые зубы. Поверху когда-то шла кованая решётка, но от неё остались ржавые пеньки и обломки. Весь забор, насколько я мог видеть, был увит плющом и девичьим виноградом, зелень цеплялась за каждый выступ, лезла из каждой щели, обвивала каждый столб. Местами листья стояли так густо, что кирпич угадывался только по форме, и стена казалась живой, дышащей. Территория за забором уходила в лес. Я прикинул на глаз — не меньше гектара. Может, полтора. Точнее определить мешали деревья — они стояли плотно, и разглядеть за ними что-нибудь я не мог.

Уютненько. Осталось только привидение для полного комплекта.

— Ну и крепость, — сказал Женя за моей спиной. Он вышел из машины и подошёл, сунув руки в карманы. — Давно сюда никто не заглядывал.

Чешир спрыгнул с моей шеи и деловито потрусил вдоль забора, обнюхивая основание. Дошёл до ворот, вернулся, потёрся о мою щиколотку и сел рядом. Уши повёрнуты вперёд, ноздри подрагивают. Через касание — привычное ощущение чужой мысли в голове:

«Старое. Очень старое. И трогать — не хочется.»

— Тебя никто не просит трогать, — пробормотал я. — Сиди.

Я достал из кармана связку ключей — шесть штук, наследство из банковской ячейки. Покрутил в руках, разглядывая. Три одинаковых, современных, с зубчатой нарезкой — от какого-то нового замка, и дубликаты говорили о том, что отец боялся потерять доступ. Один — длинный, старинный, с фигурной бородкой, из тех, какими в фильмах открывают двери замков. Один — маленький, тонкий, почти игрушечный, непонятно от чего. И последний — странный, непохожий на остальные: короткий, массивный, с необычной формой, которую я пока не мог привязать ни к одному типу замка. Я посмотрел на ворота — широкая скважина, амбарный формат. Попробовал один из современных. Не лезет. Маленький — мимо. Взял длинный, старинный — и он скользнул в скважину целиком, мягко, с тихим щелчком. Я бы поклялся, что замок его узнал.

Повернул. Дужка открылась — со скрежетом, роняя крошки ржавчины. Я снял замок, размотал цепь. Тяжёлая, звенья толстые, каждое с палец. Бросил на землю, ухватился за правую створку и дёрнул.

Створка стояла на месте — я мог бы с тем же успехом дёргать скалу.

Упёрся ногами, потянул сильнее. Створка стояла. Петли проржавели насквозь, нижний край врос в грунт, мох зацементировал стыки. Я дёрнул ещё раз — с таким же успехом я мог бы тянуть стену.

— Блин, — сказал я, вытирая руки о джинсы. — Чувствую, мы сюда не заедем.

Женя подошёл, присел на корточки у петель, ковырнул ногтем ржавчину. Поцокал языком. Жест, который я видел у него каждый раз, когда он осматривал что-то механическое. Так другие люди крутят подбородок или чешут затылок, а Женя цокал.

— Ну слушай, если что дёрнем, — сказал он. — Главное, чтобы они открывались на нас. Таранить я их не собираюсь. Я за свою восьмёрку головой отвечаю.

— Кстати, о восьмёрке, — сказал я. — Женёк, а чего ты у отца машину не возьмёшь? Всё-таки принц, единственный сын, у папы в гараже наверняка двадцать штук стоит.

Женя посмотрел на меня. В глазах мелькнуло что-то… раздражение, смущение, привычная неловкость, которая появлялась каждый раз, когда кто-то касался его семьи и титула.

— Я думал, — сказал он. — Много раз. Но я ему слово дал, когда уходил. Сказал, я сам. Своими руками. Его деньги, его имя, его гараж для меня мимо. — Он провёл ладонью по пруту ворот, машинально, как гладят собаку. — Восьмёрка моя гордость. Я её собрал. Починил. Содержу. Если я приду и попрошу, значит, всё, что тогда сказал, было враньём. А я не вру.

Последние два слова он произнёс тихо, ровно, и я услышал в них то, что слышал у Жени редко, настоящую жёсткость. Тему я закрыл.

— Понятно. Ладно, давай дёргать.

Женя вернулся к машине, открыл багажник. Я услышал звук перекладываемого железа — он рылся в хаосе из инструментов, тряпок и запчастей, который называл «организованной системой хранения» и который на самом деле был свалкой. Вернулся с тросом в одной руке и жёлтым баллоном в другой.

— Проникающая смазка, — сказал он, тряся баллон. — Ржавчину не снимет, но петли разойдутся.

Стоял и наблюдал, как он работает, присел у правой створки, сунул распылитель в щель между петлёй и штырём, нажал. Зашипело. Маслянистая жидкость потекла по металлу, просачиваясь в стыки. Все четыре петли — правая створка, левая, верхние и нижние крепления. Быстро, уверенно, с привычкой человека, который провёл с железом больше времени, чем с учебниками. Хотя с учебниками Женя тоже дружил, просто об этом не рассказывал.

— Дай пару минут, — сказал он. — Пусть проникнет. Потом дёрнем.

Кивнул, отошёл на шаг и осмотрелся. Лес стоял вокруг нас, тёмный, частый, молчаливый. Птицы затихли, ветер не добирался сюда через кроны. Только Чешир, который сидел на камне у обочины и вылизывал лапу с видом существа, которому всё происходящее глубоко безразлично.

Женя достал трос — стальной, с крюками на концах, толстый, рассчитанный на буксировку грузовиков, а не открытие чугунных ворот. Один конец он зацепил за прут у основания правой створки, обмотал дважды, закрепил крюк так, чтобы при натяжении он не соскочил и не прилетел кому-нибудь в лицо. Второй — за фаркоп восьмёрки. Подёргал — крюк сидел плотно, трос не скользил. Я подёргал со своей стороны и убедился, что узел выдержит. Трос провисал между машиной и воротами ленивой стальной дугой.

— Отойди, — сказал он. — Если трос лопнет — я за твою голову не отвечаю. Он стальной, под натяжением хлещет как бритва. Видел однажды — мужику полщеки снесло.

Я отступил за ближайший дуб, обхватил ствол ладонью, выглянул. Чешир, умнее нас обоих, давно забрался на камень и смотрел оттуда жёлтыми глазами — с безопасного расстояния и с видом зрителя, который купил лучшее место в партере.

Женя сел за руль. Заглушил музыку. Опустил стекло, высунул голову, проверил трос ещё раз. Потом включил заднюю передачу и дал газу.

Восьмёрка взревела — надрывно, хрипло, с тем надсадным рыком, который появляется у старых двигателей, когда от них требуют больше, чем они согласны давать. Задние колёса прокрутились вхолостую, раз, два, выбросив из-под себя фонтан земли и мелкого гравия. Запахло горелой резиной, едкий, химический запах ударил в ноздри, и я отвернулся, прикрыв нос рукавом. Знакомая вонь: гаражи, автосервисы, подростковые дрифты на пустырях. Покрышки плавились на месте, не находя сцепления. Женя сбросил газ, подождал секунду, снова дал в этот раз плавнее, с прокруткой сцепления, как делают люди, которые знают, что двигатель не любит рывков, но иногда рывок является единственный способ.

Трос натянулся. Я увидел, как он мелко задрожал, на грани видимости, как с него слетели капли росы и крошки ржавчины. Стальная струна, натянутая между машиной и чугуном. Фаркоп скрипнул, восьмёрка присела на задние амортизаторы, и я на секунду подумал, что сейчас оторвёт либо фаркоп, либо прут ворот, либо и то, и другое.

Створка дрогнула.

Скрежет ударил по зубам. Это был долгий, металлический, мерзкий звук, такой, от которого хочется зажать уши и уйти. Створка поехала, сантиметр, пять, десять. Нижний край прочертил по грунту дугу, вырывая дёрн, корни, траву. Из-под чугуна полезли мокрые комья земли. Петли стонали, ржавчина сыпалась хлопьями рыжей пылью, которая оседала на кустах, на камнях, на моей куртке. Я чувствовал запах ржавого металла — специфический, кислый, и от него во рту появился привкус — так бывает, когда прикусишь язык. Женя дал ещё газу, восьмёрка рявкнула, и створка открылась на полметра, на метр, — и упёрлась в корень, выпиравший из земли. Машину дёрнуло, трос провис. Женя тут же аккуратно, без рывка, сбросил газ, чтобы не хлестнуло.

Вышел. Осмотрел зазор, он вышел сантиметров девяносто, может метр. Присел, посмотрел на корень. Толстый, узловатый, вросший в землю намертво. Качнул головой.

— Не пролезу. Мне нужно метр двадцать минимум. Нужна вторая створка.

Перецепил трос на левую. Я помогал, держал крюк, пока он заводил петлю вокруг прута, и руки у меня были уже грязные, в ржавчине и масле от цепи. Та же процедура: натяжка, рёв, скрежет. Левая поддалась легче, петли оказались чуть живее, может смазка успела проникнуть глубже, и створка открылась шире, почти на полтора метра. Восьмёрка рыкнула напоследок и затихла. От задних колёс поднимался лёгкий дым, резина остывала.

Женя заглушил мотор, встал между створками, прикинул проём.

— Впритык, — сказал он. — Зеркала сложу — пролезу. Но слушай, давай их сразу раскатаем.

— Раскатаем?

— Руками. Смазка вошла, петли разошлись — сейчас они пойдут. Три минуты, зато сделаем нормально. Во-первых, не хочу оставлять распахнутыми, проедет кто-нибудь мимо, увидит, полезет. Во-вторых, если нам нужно будет закрыть за собой, будет лучше, чтобы они двигались.

Логично. Я кивнул, и мы встали по одному у каждой створки. Начали раскачивать туда-сюда, вперёд-назад. Петли скрипели, стонали, плевались ржавой крошкой, но двигались. Каждый качок все легче. Я чувствовал, как ржавчина ломается под напором смазки и силы, как металл вспоминает, что он является подвижной конструкцией, а не стеной. Через пару минут обе створки ходили свободно. Со скрежетом, с сопротивлением, но ходили.

Женя развёл их на полную. Я встал в проёме и посмотрел внутрь.

Лес. Но другой. Не тот, через который мы ехали, тот был дикий, случайный, заросший подлеском. Этот лес был высажен. Деревья стояли рядами, на равном расстоянии друг от друга, и в их расположении угадывалась та же рука, которая построила ворота и забор. Липы, дубы, несколько вязов — высокие, ровные, одной толщины. Кроны сомкнулись наверху, образуя зелёный тоннель, сквозь который пробивались редкие лучи. Между деревьями был подлесок: бузина, жимолость, дикая малина, но и он рос ярусами, упорядоченно, словно когда-то каждый куст был посажен по чертежу. Природа давно взяла своё, кусты разрослись, лианы повисли между ветвями, трава захватила дорогу, но структура все равно угадывалась. Под хаосом пряталась система.

Дорога. Старая, мощёная камнем уже потрескавшимся, с травой в швах, но мощёная. Кто-то когда-то привёз сюда тонны камня и выложил полноценную подъездную дорогу через лес. На двести, может триста метров. Для одного дома. Я мысленно прикинул стоимость и бросил, в мире с магическими красками и рунной архитектурой мои калькуляции из прошлой жизни ничего не стоили.

И тут до меня дошло. Поэтому его не видно со спутника. Спутниковый снимок был сделан до того, как здесь что-то построили. Или, учитывая возраст деревьев, задолго после, когда лес сомкнулся и скрыл всё под собой. Или кто-то позаботился о том, чтобы камеры видели лес и ничего больше. Руны, магические краски, иллюзии, я работал с Ксюшей, магом иллюзий, и знал, на что способно это ремесло. Спрятать дом от спутника, задачка для продвинутого ученика.

Чешир юркнул в проём и побежал по дороге чёрной молнией на фоне зелёного тоннеля. Остановился метрах в двадцати, обернулся. Сел, посмотрел на меня, потом вперёд, потом снова на меня. Хвост дёрнулся нетерпеливо. Слов не нужно — и так понятно: «Иди, тут интересно».

Женя завёл машину, сложил зеркала и протиснулся в проём, медленно, осторожно, морщась от скрежета веток по крыше и бортам. Я шёл впереди, перешагивая через корни и камни, вылезшие из мостовой. Подошвы кед цеплялись за мох в швах между плитами, и я чувствовал под ногами каждый камень, он был неровный, гранёный, уложенный так, чтобы держать вес повозки или экипажа. Не машины, именно экипажа. Эту дорогу строили задолго до автомобилей.

Машина ползла за мной, первая передача, двигатель урчал на холостых. Я слышал, как шины шуршат по камню, как подвеска охает на каждой выбоине, как ветки скребут по металлу. Женя ругался вполголоса, ему было жалко краску, и я его понимал.

Свет. Я поднял голову и зажмурился, после полумрака у ворот глаза привыкали тяжело. Свет падал сквозь кроны узкими полосами, косыми, золотистыми от пыли и пыльцы, которая висела в воздухе. Солнце пробивалось через листву пятнами, и эти пятна двигались, ветер шевелил верхушки, и свет плавал по земле, по стволам, по моей куртке. В одном из лучей я увидел мошкару — столбик мелких насекомых, которые крутились в золотом луче, поднимались и опускались, и от этого столбик казался живым, дышащим. Воздух пах по-другому, чем за воротами, плотнее, гуще, и я вдохнул глубже, разбирая слои: прелая листва, хвоя, грибы и что-то сладковатое, что я определил как липовый цвет. От этой смеси слегка кружилась голова, приятно, как от первого глотка вина на пустой желудок. Липы цвели, мелкие жёлтые соцветия висели гроздьями, и пчёлы гудели в кронах, низко, мерно, деловито.

Я шёл и рассматривал деревья. Дубы — старые, с корой, изрезанной временем, с дуплами, в которых могла бы поселиться семья белок. Липы — стройные, с гладкими стволами, поднимавшимися вверх на двадцать метров без единой ветки. Вязы — корявые, раскидистые, с ветвями, которые тянулись поперёк дороги и переплетались с соседними. И между ними — подлесок. Бузина с тяжёлыми красными гроздьями, жимолость с мелкими белыми цветами, кусты шиповника, дикая малина. Всё это росло ярусами — нижний, средний, верхний — и я видел в этом руку человека. Или мага. Кто-то когда-то спроектировал этот лес с точностью архитектора: каждое дерево на своём месте, каждый куст — в своём ярусе, каждая тропинка — под нужным углом. Природа за десятилетия добавила хаоса, размыла границы, пустила лианы и сорняки, но скелет остался. И он был красивый.

Чешир, бежавший впереди, резко встал. Шерсть на загривке поднялась, уши прижались, и он развернулся влево всем телом, напряжённо, с тем замиранием, которое у кошек означает одно: опасность.

Голову развернуло влево раньше, чем я успел подумать. Тело замерло.

Метрах в тридцати от дороги, между дубами, стоял кабан. Крупный, тёмный, с щетиной, поднявшейся на загривке, и маленькими глазками, в которых плескалось злое любопытство. Он стоял неподвижно, развернувшись к нам боком, и я видел его клыки — жёлтые, загнутые, торчавшие из нижней челюсти. Килограммов сто пятьдесят живого веса. Может, двести. Зверь, от которого на открытом пространстве не убежишь.

— Женёк, — сказал я тихо, не поворачивая головы. — Тормозни.