Имперский сыск. Белый звонок

Станция Царскосельская дышала промозглой влагой, как и весь Петербург в этот весенний, но ещё по-зимнему хмурый день. Поезд медленно затормозил, пуская пар, будто вздыхая — усталый, задыхающийся. Проводник с ленцой опустил ступени, и первая нога в аккуратном полусапожке коснулась родной земли.

Софья Петровна прищурилась, глядя на перрон сквозь тонкую вуаль. Петербург не изменился. Такой же серый, строгий, недвижимый, как старый портрет над камином в усадьбе. Только ей казалось, что теперь она смотрит на него другими глазами — с чемоданчиком в руке и дипломом Кембриджа в багаже.

— Софья! — раздался знакомый голос.

На перроне её ждал брат, Алексей Петрович. Высокий, подтянутый, в военной шинели, он выглядел так же, как пять лет назад. Лишь морщина меж бровей стала глубже.

— Боже, как ты изменилась, — сказал он, взяв у неё чемодан. — Вся в англичанку теперь. Вот только у нас на такой вид девушки не службу просят, а замуж.

Софья улыбнулась — натянуто, вежливо.

— А у нас в Англии женщин на кафедрах больше, чем мужчин. Привыкают к равенству.

— В России кафедры крепко стоят. И не для барышень. Особенно в сыске, о чём ты, надеюсь, ещё передумаешь.

Они пошли к пролетке. Ветер дернул её полупальто, будто напоминая: здесь всё по-старому, и перемены никому не по нраву.

Дом Волконских стоял на Английской набережной. Гостей не было — только мать, страдающая приступами головной боли, и строгая экономка Авдотья Платоновна. Софья переоделась, как полагалось, в более скромное платье. Чай пили молча, если не считать редких замечаний брата о неприличии "женского самовольства".

— И всё же, — нарушила она молчание, — я решила: хочу работать в следственном отделе. Как помощник, как писарь — не важно. Я умею читать протоколы, знаю судебную практику и...

— Софья, — перебил Алексей, откладывая чашку. — Ты не в романе, где барышни в панталонах расследуют убийства. Это не игрушки. Тут кровь, насилие, грязь. Тебя это тоже не пугает?

— Пугает, — спокойно ответила она. — Но и молчать страшнее.

Позже, уже в сумерках, она вышла на улицу — пройтись, проветрить мысли. Петербург под мягким туманом казался призрачным. Мимо проехала патрульная карета. У поворота на Итальянскую улицу толпился народ — что-то случилось.

— Пустите, барышня, — сказал усатый урядник. — Там дело государственное. Убитый. Купец.

Софья затаила дыхание. Убитый? Здесь, рядом?

— А кого задержали? — спросила она.

— Да слугу. Сознался уже, — небрежно бросил урядник и отвернулся.

Софья Петровна стояла в стороне, вглядываясь в дом с потемневшими окнами. Убитый человек. Лишённый жизни, покоя, достоинства. И всё разрешилось так просто: нашли виновного, закрыли дело, забыли. Без сомнений, без вопросов.

Сквозняк тумана пробежал по мостовой, запахло сыростью и табачным дымом. Извозчик хлестнул лошадь, та вздрогнула и пошла дальше. Люди возвращались к своим делам. Только она — стояла.

Теперь она поняла, что имел в виду Алексей Петрович. И мать, и Авдотья Платоновна, и даже усталый урядник — все они смотрели на неё, как на временное недоразумение. Девушка с идеями, книгами, какими-то «английскими глупостями». Никто не верил, что она может быть здесь всерьёз. В этом городе, среди этих людей. В этом деле.

Они не хотят, чтобы она вошла в этот мир. Потому что он — мужской, грубый, решённый. Потому что для них правда — дело мужской руки, мужского приказа. А для неё — дело совести.

Но она всё равно войдёт.
Пусть шаг за шагом.
Пусть ей и не рады.
Петербург принял её в серой тишине, но она знала: это только начало.