Имя ему — Легион

Тогда Иисус спросил его: «Как тебя зовут?»
Тот ответил: «Имя мне — Легион,
ибо нас много».
Евангелие от Марка 5:9 — Мк 5:9

* * *

В начале сентября 1832 года Гарнет сгорал от нестерпимого зноя. Дневные лучи солнца неустанно жарили воздух и головы прихожан, но в призрачной прохладе церкви становилось чуть полегче, хотя Беатрис всё равно было невмоготу. Даже любимый капор не спасал её, лишь наседая, не избавляя от изнеможения.

Воскресенский поход на проповедь являлся неотъемлемой частью её жизни. Внутри привычно запахло ладаном, людским потом и деревянной мебелью. Едва она уселась на скамью вместе со своей матерью, вдруг приметила сидящую неподалёку пару. Сейчас они вели себя вполне прилично и спокойно, да вот только недавно… Всего несколько минут назад Беатрис видела их позади церкви. Подальше от глаз людских, скрывшись в тенях, они занимались совсем не святыми делами, и она следила за ними из-за угла. Осуждала, проклинала лицемеров, злилась… и в то же время ощущала инородное чувство, напрочь ей несвойственное.

Зависть?

Беатрис была нетронутой девочкой, прилежной и правильной. За все свои почти девятнадцать лет она даже ни с кем не целовалась, лишь наблюдая втихомолку, как и сегодня, и всегда ощущала горячую несправедливость. Почему они могли касаться друг друга, ахать и слюнявить рты? В то время, как ей оставалось лишь кивать вслед речам о предназначении женщины и важности сохранения её чистоты до долгожданного брака. Отец гнал всю скабрезность поодаль от неё, а сам же…

— Иисус, пастырь, что защитит вас и вашу семью от нечистых! — Его голос, звучащий из-за возвышения постамента, рокотом прокатился под сводами церкви. Преподобный стоял прямо, в своём чёрном строгом костюме, и свет свечей отражался от его зачёсанных набок волос. — Сколько ж вас здесь таких? Сколько тех, кто готов погрязнуть в грехе?

Отец стал преподобным задолго до её рождения. Как только малышка Беатрис явилась на свет, ей сразу привили любовь к Богу, заставляя заучивать молитвы наизусть, а уж если та отнекивалась — пощады не жди. В пятнадцать лет кнут впервые встретился с её спиной, и с тех пор каждая молитва отскакивала от зубов. Её мать была тихой женщиной, задавленной деспотичным мужем — человеком с тяжёлым и надменным нравом. Преподобным и святым он был лишь в церкви, где снискал себе славу человека искренне верующего. Дома же — самый настоящий дьявол. Беатрис не нравилось так думать о нём.

— Я — верный служитель Иисуса! — продолжал отец, и его глаза будто горели в церковном сумраке. — Тот, кто возвращает заблудших на путь истинный! И среди вас есть заблудшие, не так ли?

А иначе думать она не могла.

Беатрис тайком оглянулась, обводя взглядом встревоженных и присмиревших прихожан. За последние месяцы все они, словно овцы, стекались под церковные своды, ища успокоения и утешения под устрашающим взором преподобного. Гарнет постигла неизлечимая болезнь, поражающая душу каждого жителя. Вот недавно и матушка семейства Райссов скинула в колодец новорожденное дитя — очаровательную малышку с сияющими голубыми глазами. Вежливые Арлерты, всегда посещавшие службу, пару недель назад перерезали весь домашний скот, а после накинулись с вилами друг на друга, словно дикари… Люди умирали по случайности или намеренно, но слишком часто, потому мест на кладбище оставалось всё меньше. Что же это было? Божья кара? Неужели сам Господь наказывал их город по неизвестным на то причинам? Беатрис часто думала об этом, снедаемая тревогой, но, будучи дочерью преподобного, смиренно оставалась там, где было место её отцу.

— И что же вы думаете? Что Бог к вам предрасположен?

Веснушчатую щеку обдал холод, и она повернулась, поняв, что он смотрит на неё.

— А я отвечу вам: в Преисподнюю попадут только те, кто этого заслужил. Я могу рассказать вам про неё. Про её пламя и про её боль.

Беатрис боязливо сжала ткань коричневого платья, опустила голову. С тех пор, как в Гарнет пришла эта неведомая болезнь, отец тоже начал вести себя иначе. Всё чаще провожал взглядом, что, словно ожог от хлыста, ещё долго горел на её спине. Он будто знал о чём она мыслит, чего желает, что чувствует. Ей хотелось верить, что это всё выдумки, след общего беспокойства. А потом вспоминала, что просочившийся в их город мрак — точно не вымысел…

Мать легонько толкнула её плечом.

— Смотри только на отца, дорогая, — шепнула она, заметив, что та отвлеклась. — Ты же помнишь правила. Беатрис кивнула, поправила выпавшую прядь золотистых волос, перебрала длинную косу. Какое-то время они продолжали слушать проповедь, а позади прошелестели два мальчишьих голоска. В её голове всё мигом прояснилось, разум стряхнул одурь и вернул привычную остроту и ясность.

— Йегеры пропали, ты слыхал?

— Да, Уильям ещё вчера видел доктора, но тот был белый-белый, словно сама смерть… Думаешь, это то самое? Они тоже…

— А кто скажет, что нет? Ох, не к добру это…

Мать повернула взор к нарушителям и пригрозила им кулаком, те пролепетали в ответ «простите, мисс», но Беатрис уже не смогла бы забыть об услышанном. Она испуганно посмотрела на мать, но та только покачала головой и вновь обратилась взором к преподобному.

— Возмездие грядёт. Оно неизбежно для всех, кто касался душой греха, — с неестественной мягкостью сказал он, а после, чуть помолчав, выпрямился и добавил надменно: — Тогда давайте же исполним гимн «Пребудь со мною». Гимн предзнаменовал окончание проповеди. Люди заёрзали, зашелестели листки и записные книжки тех, кто не слишком хорошо помнил текст. Беатрис же знала его наизусть. Когда зазвучал орган, все запели хором и в унисон:

Пребудь со мной; вечернею порой.
Пусть тьма все гуще, Ты пребудь со мной.
Когда нет помощи, покоя чуть,
Опора слабым, о, со мной пребудь.

Когда всё закончилось, прихожане начали вставать со скамей, оправлять одежды и подходить к преподобному: в последнее время обращений к нему было всё больше, как и просьб посетить их семьи, дать совет, освятить и окрестить дома. Беатрис знала, что это затянется.

— Поздороваемся с Браунами? — предложила мать, кивая себе через плечо.

— Я не хочу. — Та косо и недоверчиво глянула на упомянутое семейство. — Вдруг больны? Заразят ещё.

А выглядели они действительно пугающе: кожа практически лишённая жизненного цвета, упадочные черты лица, глаза, напоминающие болотную трясину — так они были мутны и глубоки. Брауны за последние несколько дней превратились в жалкие тени своего прежнего существования, и хотя отец иногда ходил к ним — всё равно ничего не помогло.

— Доктор Йегер… — вдруг вспомнила Беатрис с тревогой. — Ты что-то слышала о них, мама? Что с ними случилось?

— Не знаю, — та поспешно опустила взор. — Твой отец запрещает нам вмешиваться в чужие дела, ты же помнишь.

— Но ведь они наши друзья…

— Беатрис, — резко оборвала её мать, — закончим разговор. Если ты не собираешься идти здороваться с Браунами, то я пойду к ним одна. Никуда не уходи. Нам в любом случае нужно дождаться отца.

Беатрис нехотя кивнула и, стоя в стороне, невольно высматривала в пучине людей тех мальчишек, что оговорились во время проповеди о сошедшем с ума семействе. Когда людей в церкви стало чуть меньше, она нашла их у главных дверей. Оба темноволосые, каждому по лет двенадцать, одеты в старые лохмотья — наверняка бедняки. Оглянувшись и поняв, что никто не видит, а отец занят, Беатрис тайком поспешила к выходу.

— Добрый день, ребята, — начала она, понижая голос. — Я слышала, как вы что-то говорили про Йегеров, но всё никак не могу понять… Что случилось? Они пропали? Когда это произошло?

— Так ведь сегодня ночью, мисс, — осторожно сказал ей один из них. — Говорят, в их доме творилось что-то неладное, грохот и крики, а уже ночью особняк начал гореть… Полыхало до утра.

— Подожгли… дом?! — Беатрис не смогла сдержать шока. — Они живы?!

Второй мальчишка поспешно приложил палец ко рту.

— Да тише вы, мисс! Никто не знает, никто их не видел больше! Люди думают, что они тоже сошли с ума… Не говорите об этом так громко!

Услышанное осело внутри неё ужасом. Беатрис вернулась в церковь, медленно ступая сквозь непрерывный гул голосов, вспоминая о прошлой неделе, когда они с матерью посетили дом Йегеров, решив обратиться к нему за целебными травами. Доктор словно нехотя рассказал им о том, что его младшему сыну, с рождения блаженному, в последнее время начали чудиться всякие силуэты и голоса, а во снах будто виделся охваченный беспощадным огнём город. Огонь… Неужели они сожгли свой дом из-за этого? Или случилось что-то ещё?

Беатрис вздрогнула, вновь почувствовав холод, вздёрнула голову. Прихожане уже почти покинули церковь, и отец, стоящий у постамента, смотрел на неё с тенью неодобрения в изгибе губ.

— Беатрис. — Он протянул ладонь, будто приманивая её. — Подойди сюда.

Она спокойно пошла по проходу, заметив, как встревожилась и напряглась мать.

— О чём ты беседовала с двумя чужаками? — холодно и надменно спросил преподобный, заведя руки за спину. Чёрный костюм придавал ему аскетичный и пугающий вид. — Ты забыла наши правила, дочь моя?

Беатрис опустила голову, ощутив, как тяжело на неё начал давить капор.

— Нет, мой господин.

— Тогда напомни их.

— Мне запрещено без вашего разрешения общаться с людьми, не знакомыми нашей семье, мой господин.

— И?..

— И с теми… кого можно назвать противоположным мне полом. Мужчины, юноши, мальчики…

— Верно. — Его губы растянулись в улыбке, но глаза всё равно были ледяными. — Тогда зачем же ты так легко нарушила правило, зная, что за это последует наказание?

Беатрис ощутила, как кожа на спине полыхнула старыми ранами. Значит вот, что ждёт её этим вечером — удары хлыста. Мать тут же испуганно встряла:

— Господин, я виновата! Упустила её, не уследила и…

— Молчать. — Отцовский голос был похож на раскат грома. — С тобой я разберусь позже, женщина. Так что ты хочешь ответить мне, Беатрис?

Она опустила голову ещё ниже, совсем скрывая его пугающую фигуру за гранью капора.

— Прошу прощения… мой господин. Я проявила такую дерзость, потому что хотела спросить у них про семейство Йегеров. Только и всего.

Преподобный медленно спустился с постамента, подходя к ней. Остановился, заставляя поднять на себя лицо, и презрительно сказал:

— Нет нужды интересоваться у других, если я смогу ответить сам. Они были заблудшим семейством, и Бог покарал их за грехи, как покарает и нас, если мы будем уподобляться им. Тебе этого достаточно, Беатрис?

Он наклонился к ней, и Беатрис напряглась. Его глаза словно горели голубым пламенем.

— Надеюсь, теперь тебе ясно, что стало с той семьёй.

— Да, мой господин. Вы очень добры.

Долго в церкви они не задержались, а после покинули её, направляясь на собственной повозке вдоль опустошённых просёлочных полей. Гарнет окружала туманная тишина, лишённая жизни, как и серое лицо матери, испуганно молчавшей на сидении напротив. Отец заставлял её вздрагивать каждый раз, когда с силой ударял поводьями по лошадям, но Беатрис уже знала, что вечером её будет ждать то же самое.

Череда домашних дел по прибытии дала ей возможность отвлечься. Она помогла матери по дому, занесла воды и принялась постригать овец, закатав рукава, задрав подол до самых бёдер. Сарай был наполнен звуками кормящегося скота: коровы мычали, бараны стучались рогами о деревянные изгороди, где-то вдалеке звенел колокол. По её виску стекал пот, прячась в вороте душного платья, заставляя то и дело вытирать взмокшие волосы. Эта жара сводила её с ума. Беатрис потянулась к деревянной стене сарая, устало прижавшись к щели, втянула носом свежий воздух. Устало посмотрела на опустевший двор, на их большой дом… и вдруг увидела отца, который следил за ней со второго этажа.

Из окна её комнаты.

Она отпрянула, ощутив, как по спине пробежался холод. Нет, это только кажется. Преподобный не мог видеть её через стену сарая, тут нет окон или проёмов, а щель была слишком мала... Но почему тогда ей казалось, словно он глядел прямо ей в лицо?..

Позже солнце скрылось за облаками, как за туманом, оставив за собой лишь влажную духоту вечера. Над Гарнетом царила пасмурность. Близился ужин, но Беатрис, которая с утра не съела ни кусочка, не хотелось ничего, её целиком воротило от этого дня, от густого и жаркого воздуха, наполнявшего город. Омывая руки после работы, она устало смотрела на слегка наклонённый крест, который висел на стене их кухни.

— Беатрис? — Мать коснулась её плеча, заставив вздрогнуть. — Если ты закончила со скотом, давай я разберусь с ужином. Иди к себе и помолись. Если помнишь, отец приказал тебе сегодня делать это в два раза чаще.

— Хорошо. — Та вытерла руки, подошла к кресту и поправила его. — Хотя я бы могла тебе помочь. Ещё много времени, успею помолиться.

— Да там нечего помогать, — словно избегая её взгляда, мать махнула рукой. — Отдохни немного. Тем более… ты же знаешь, как твой отец суров с теми, кто не следует его правилам. Не стоит лишний раз его гневить.

Беатрис молчала, со странным чувством глядя на Спасителя, распятого за грехи, которых он не совершал.

— Почему он никогда не помогает нам? — вдруг спросила она. Поняв, что могло звучать превратно, добавила: — Я про отца. Он никогда не помогал тебе по хозяйству, мне со скотом или готовкой. Почему?

— Это… женская участь, Беатрис.

— Кто сказал?

— Библия изрекает устами Господа, а значит мы должны прислушиваться к его воле, — тихо сказала мать, опустив голову, плотно покрытую чепцом. Беатрис вдруг осознала, что забыла, как выглядят её распущенные волосы. — Твой отец тоже глаголет его устами, и мы служим ему так, как служили бы своему Богу. Понимаешь, о чём я говорю?

Беатрис, больше не споря с ней, покорно пошла в свою комнату. Остановившись у порога, вспомнила, как увидела отца в окне своей спальни, осторожно повернула ручку, но внутри, в её обители, было душно и сумрачно из-за плотно задёрнутых штор. Она зажгла огарок свечи, взяла с тумбы Библию, подняла взгляд на крест, который висел на стене… и с удивлением осознала, что он тоже наклонён.

Подумав немного об этом, Беатрис отвернулась. Опустилась на колени у кровати, положила Библию перед собой, поставила локти на край и опустила голову. Вздохнула.

— Отче наш, сущий на небесах…

Шёпот молитвы привычно ложился на её губы, но вдруг комната погрузилась в безмолвие. Беатрис уже не понимала, зачем делает это. Что изменит этим? Разве спасёт свой город, полный грешных людей? Тех, кто позволяет себе многое, приходя потом отмаливать проступки перед глазами её отца? Тех, кто под страхом гибели и гнева Господа словно стали ещё хуже, чем есть? Грязные лицемеры. Беатрис стиснула зубы от затхлого смрада жестокой реальности, который уже давно осознавала. Который много лет просачивался в её мысли, но достиг в полной мере только сейчас.

Ей не хотелось просить прощения у Господа.

Ибо было не за что.

Она всегда была набожной, прилежной и послушной. Юная копия её матери, когда-то красивой женщины, давно выцветшей из-за труда, безрадостной жизни и тяжёлой руки мужа. Беатрис не хотелось смиряться со страхом, проглатывать боль, всегда быть покорной воле того, кто никогда не был святым в её глазах. А ведь другие жили совсем иначе, она знала это, и не страшились последствий. Видела своими глазами тех, кто спокойно предавался утехам даже этим утром, прямо за углом церкви, словно спрятавшись от взора Господа под его кронами. Улыбаясь друг другу, трогая друг друга, лаская…

Действительно ли кто-то накажет их всех за грехи?

— Да святится имя Твоё… — выдохнула Беатрис, пытаясь не вспоминать об этом, но в мыслях уже витали отнюдь не чистые образы: то, что она слышала за стеной в родительской комнате, игривый шёпот подружек-соседок, о котором ей даже не было позволено мечтать, взгляды на тех, кто отдавался страсти по вечерам у трактиров, их хохот, руки и рты. — Да придёт царствие Твоё…

Беатрис вспоминала посетившую её зависть. Шептала что-то, но уже не знала, было ли это молитвой, и вдруг ощутила знакомый зуд между ног. От осознания собственной дерзости ей вскружило голову, заставив почти усмехнуться. Она уткнулась влажным лбом в переплёт Библии, словно сама не своя, задрала подол платья, оголяя колени, пробралась холодной ладонью к бёдрам…

Потрясающая картина. Немыслимая.

— И не введи нас во… искушение, но избавь… нас… от лукавого…

Беатрис выгибалась, робко трогая себя, но с каждой минутой всё смелее. Скользила вверх и вниз, растворяясь в наслаждении, пачкая греховной влагой пальцы с порочной улыбкой. Еле стоя на коленях, смежив веки до блестящих голубых всполохов. И почему-то думая: «Почему же всё неправедное и греховное щадит меня больше, чем мой отец?».

Но хорошо. Как же ей было хорошо.

Она с облегчением проваливалась в морок… Ей даже чудился безликий образ, когда уже была готова вот-вот достигнуть пика, и лицо это улыбалось ей, сверкало голубыми, как и у неё, очами, подбивало к апогею. Но вопреки ожиданию её привело в чувство не удовольствие от пальцев, а… шаги. Медленные, со стоном половиц в коридоре, не предвещающие ничего хорошего.

Беатрис тут же выпрямилась, сложила влажные пальцы в молитве, утыкаясь в них губами, и зашептала молитву сквозь испуганный стук сердца:

— Твоё есть Царство и сила и слава во веки…

Дверь скрипнула. Беатрис знала, что отец выжигал взглядом её прямую спину, чувствовала это и молчала, прикусывая щёку. Раскалённая лава её тела остыла под лавиной ужаса… но преподобный, почему-то не обмолвившись и словом, только прикрыл за собой дверь. Кажется, пронесло. Он ничего не заметил.

— Аминь…

Беатрис постояла так, приходя в себя, не сразу поднялась на ноги после пережитого страха. Упав на постель спиной, вытерла вспотевший лоб, глядя в потолок. Как же жарко… А потом закрыла глаза и свернулась на кровати, поджав ноги, словно маленький зверь. До её слуха доносились детские возгласы с соседнего двора, лай собак и звон их цепей. Пение птиц, которое сменилось каплями дождя, орошавшими изнемогшую от жары землю. Шумел ветер, качая деревья, и срывались с их листьев, словно обретшие свободу, тяжёлые холодные капли…

Беатрис виделся сон.

Она стояла в белой сорочке, с босыми ногами, распущенными русыми косами. На пустоши веяло тишиной, холодом и угрозой — ночь заревом предстала перед ней, заряженная демоническим рокотом. Огненные всполохи накрыли улицы Гарнета, и пока город исчезал в их объятии, Беатрис могла лишь наблюдать. Вдали всё было полно выжженной, словно наказанной за что-то землёй, людскими криками, звуками стенаний, трупами. И она, глядя на всё это, улыбалась.

«В Преисподнюю попадут только те, кто этого заслужил. Я могу рассказать вам про неё. Про её пламя и про её боль».

Беатрис улыбалась, воззрев на воцарившийся впереди мрак, а потом услышала шёпот, зовущий её по имени, обернулась… И проснулась вся в поту.

Она часто дышала, и одурь от тяжёлого странного сна не покидала её. За окном уже вовсю плясала темень. Где же мать и отец? Неужели они не позвали её к столу? Беатрис тяжело встала, взяла с тумбы ещё не потухшую свечку. Подошла к окну и распахнула створки, с облегчением впуская в комнату свежий влажный воздух. За окном тишь да гладь, и ни черта не видно. Никакого дождя, никаких звуков… ни соседских дворов, ни сарая со скотом, словно там, за гранью этой комнаты, вообще ничего не было…

Беатрис нахмурилась, убаюкивая внутри нарастающую панику, думая, что просто ещё не проснулась до конца. И вдруг услышала:

— Беатрис…

Она отшатнулась, и язычок свечи колыхнулся, выдавая бьющуюся в её руках дрожь. Упала мёртвая тишина, Беатрис замерла в оледенелом страхе, почти слыша своё колотящееся сердце. А потом крепко заперла ставни, подняла выше свечу, приглядываясь… и увидела в отражении стекла высокий силуэт.

Кто-то стоял прямо позади.

— Обернись ко мне, Беатрис.

Он был настолько близко, что она почти чувствовала его дыхание на макушке. Шёпот пробирал её до самых костей, но Беатрис почему-то послушалась — повернулась с дрожащими ногами, подняла голову. Тот, кто стоял перед ней, был светловолосым и крупным, в белой рубахе, подвёрнутой до локтей. Его глаза тоже были белыми — не бывает таких, только если у мертвецов, — и сквозь их белизну ей виднелся голубой алчный блеск.

— Кто… — шепнула она, подавшись назад. — Вы…

Беатрис не могла разглядеть чётко его лица, не могла понять, почему будто уже слышала его голос. Её слова сливались в скороговорку, в которой сквозил панический страх, свеча выпала из её ослабевших рук. Беатрис подумала, что сейчас пламя коснется пола, ткани покрывала, штор, — и всё вспыхнет. Но ничего не произошло… свеча лежала поверх ковра, даже не обжигая его.

— Не нужно бояться, Беатрис. — «Некто» с заботой оборвал её сбивчивые причитания, голос его был звучным и низким, словно раздающимся под церковными сводами. — Ты ведь сама призвала меня. Верно?

Ударивший за окном гром одарил комнату пламенем, и Беатрис увидела на его губах ухмылку. А потом и то, что заставило её оледенеть всего за секунду.

Крест за его спиной полностью перевернулся.

Она ринулась к двери, хотя никто не препятствовал ей, ударилась в неё, начав дёргать и тянуть проклятую ручку. Не отворялась! Не повернуть! Позади раздался смех, что словно торжествовал над её наивной попыткой. Гость не спешил… шёл навстречу, словно любуясь её подрагивающим телом, наслаждаясь её беспомощностью.

— О-отче… — полилась молитва из её уст. Беатрис резко обернулась, накрытая ужасом, что нависал над ней в беспросветном углу, и в отчаянии смотрела на крест. — Отче наш…

— Отче? — Гость остановился, тоже посмотрел туда же. — О, ты об этом. Так ведь не молятся, милая. Тебе помочь?

Он подошёл к стене и вернул крест в прежнее положение так легко, будто это совсем ничего не стоило. Беатрис горестно замолчала. Потому что поняла, что ни молитвы, ни крест от него бы не спасли её, — смысла пытаться больше нет.

— Отче, отче… — тянул издевательски гость, подходя ближе. — Каждый раз одно и то же. Но это своего рода традиция, поэтому, так уж и быть, уважу её.

— Кто вы?.. — выпалила она. — Что вы делаете в нашем доме?!

— О, у меня много имён. — Его голос понизился, стал обжигающе-холодным, вкрадчивым. — Но в последнее время все кличут меня Эрвином. Так что можешь тоже звать меня так, если хочется. Тем более, как я помню, это имя тебе хорошо знакомо… Всем, каждому из вас.

Беатрис тряхнула головой. Она слышала его, но словно не понимала, о чём он говорил, тело наполнял липкий ужас.

— Что значит… много имён?

— Потому что имя мне — Легион, ибо много нас, Беатрис. — Он подошёл ближе и коснулся её веснушчатой щеки. От его руки пахло камфорой. — Разве преподобный не рассказывал обо мне?

— Нет…

Легион рассмеялся. То был ледяной, пронизывающий до костей смех, исполненный торжествующего веселья. Смех, от которого стыл инеем воздух.

— А жаль. Возможно это уберегло бы вас от ошибок — раз кара Божья пугает вас меньше, чем суд Преисподней. Я много знаю о том, что происходит в этом городе, Беатрис, знаю о каждом из вас. — Эрвин отошёл от неё, подходя к стене, где висел крест, и со странным выражением посмотрел на него, подняв голову. — Я много лет странствую по этой земле, принося кару и возмездие, но люди не перестают меня удивлять… Грязные лицемеры… так ты называла их, кажется?

Беатрис поняла, что он смог познать её мысли, и страх впился в её сердце лезвием.

— Я прав, не так ли? — Легион повернулся, оглядывая её. — Не смей мне лгать.

Беатрис кивнула. Конечно, он был прав, и правда эта колошматила её изнутри, но скрываться нет смысла — наверняка Эрвин знал, о чём она думала, чем занималась недавно вместо молитв. Сидел в её голове, вылавливал мысли за ниточку, разгуливал там…

— Я знаю, что ты хорошая девочка, — сказал он, как будто удовлетворённый, что она не стала врать. — К тому же очень любопытная, а я ценю любопытство в людях. Потому я вознагражу тебя. Тебе было интересно, что же случилось со знакомым тебе семейством, верно?

— Йегеры… — прошептала Беатрис.

— Верно. — Легион холодно улыбнулся, поворачиваясь к ней. — Самая обычная семья для глаз людских. Достопочтенный доктор, глава семейства, красавица-жена, взявшая под опеку ещё парочку ребятишек, и их слишком особенный для этого мира сын, что всегда видел больше прочих... Но что же истина? Отец, всегда испуганный видениями сына, бил и мучил его почти каждый день, пытаясь «вылечить» от скверны. Задавленная угрозами мать, собиравшая по ночам травы, уже давно не знала сна, а их приёмные дети, взятые в попытке воспитать «нормального ребёнка», запуганы нравом жестокого отца, потому сами начали мучать других. И они ведь преданные слушатели твоего отца, Беатрис…

— И что же… вы сделали? — тихо спросила она. — Вы… убили их?

— Зачем? Я лишь освободил их души. — Глаза Легиона блеснули голубым всполохом. — А значит, теперь они все свободны.

Повисла тишина, наслаивающая зловещую, тягостную атмосферу. Беатрис не отрывала взгляда от его восковых очей.

— Вы пришли погубить всех нас, верно?

— Вы сами это сделали, я — лишь последствие, — ответил он, медленно подходя к ней. — Твой город уже давно обречён. Все, кто молятся здесь Господу, тупой и умалишённый народ, ставший ещё тупее под властью страха. К таким всегда очень легко влезать в голову. Стать тем, кого они готовы боготворить, пустить в свой дом, поверить любому слову… словно бы сам Господь спустился в их обитель, желая даровать очищение!

— В Преисподнюю попадут только те, кто этого заслужил… — эхом повторила Беатрис утреннюю проповедь отца, и её словно ошпарило кипятком. — Я могу рассказать вам про неё… про её пламя…

— И про её боль, — закончил за неё Эрвин, и его губы растянулись в алчной улыбке. — Ты хорошо слушала преподобного, Беатрис. Только вот вы больше не нужны Господу. Чёрные души можно очистить только пламенем, и ты тоже этого хочешь. Верно?

— Чего?

— Очищения. Да и не только…

Легион протянул к ней руку таким знакомым жестом, что Беатрис похолодела, но почему-то не смогла противиться. Медленно подошла к нему, и он сиюсекундно схватил её, притягивая, заставляя встать напротив большого зеркала в её комнате. Она почти не узнала себя — бледная, почти зарёванная, застывшая во власти страха.

— Ты хочешь, чтобы тебя поимели… — иступлённо прошептал Эрвин, поддевая её голову к висящему на стене кресту. — Он же запрещает тебе даже думать об этом, а ты давишься собственной завистью, подглядывая за незнакомыми людьми. Как они соприкасаются друг с другом, сходят с ума…

Беатрис ослабела, внутри смешались подобострастие, покорность перед столь сильным существом и животный страх… Она молилась, чтобы это всё оказалось кошмаром, дурным сном, посланным ей в наказание за проступок во время молитвы. Ей оставалось дрожать в руках Легиона, раболепно просить прощения у самого Господа, отца и матери…

Эрвин поднял руку, снял со стены крест. Провёл им по её залитой слезами щеке ниже, к шее и груди.

— Хочешь же, верно?

— Нет…

— Я же сказал не лгать мне, Беатрис, — прошелестел его нечеловеческий голос, напоминающий порыв злого ветра. — Ты хочешь слишком много для того, что тебе отведено. Свободы. Не видеть на себе пожирающих взоров отца и усталой матери. Ты хочешь использовать своё тело так, как ему причитается. — Эрвин сжал её тонкую бледную шею, крест болезненно обвёл напрягшиеся соски, спустился по животу прямо до лобка. Беатрис выгнулась, едва не завопив от бессилия, всхлипнула. — Кому ты пытаешься солгать? Ты не молилась, а ласкала себя прямо перед Божьим писанием… — Он взял её холодную руку и медленно облизал пальцы, которыми она недавно трогала себя. — Шептала слова молитвы губами, что издавали стоны… Разве не так?

Её тело роняли в грязь, оскверняли и склоняли к греху, но Беатрис не могла ответить: то ли от страха, то ли от… исступления. В глазах мельтешило, по коже гуляли колючие от мандража мурашки. Эрвин ядовито улыбался ей в отражении зеркала, и его белёсые глаза недобро сверкали в полутьме комнаты. А потом его нечеловеческий язык высунулся, словно змеиный, прошёлся по её щеке и коже…

— Пожалуйста… — Она застонала, горло сжалось в истерике, слёзы вновь полились одна за другой. — Отпустите мою семью, умоляю. Да, мы не идеальны, но…

— Мне пока не интересна твоя семья, Беатрис, — с усмешкой сказал он. — Сегодня я пришёл за тобой.

И Беатрис поняла, что это конец.

— Сядь на пол, грешница. — Голос Легиона звучал властно. — Разведи ноги.

Он надавил на её плечи, и она опустилась. Медленно, с отчаянным смирением, готовая к любому наказанию, даже самому страшному. Её заберут в Ад? Будут мучить? Убьют за считанные секунды?

— Что ты видишь перед собой? — Эрвин встал позади неё, сцепив руки за спиной, насмешливо оглядел. — Такая маленькая, будто невинная… словно птичка в клетке. Но я видел много дев, похожих на тебя, и всеми ими двигало только одно: желание быть свободной, не перетерпев за это никаких последствий.

— Я готова… принять последствия, — прошептала она с дрожью. — Я грешна, я оступилась. И если мой Господь хочет этого…

Легион резко сел, прижал её к себе, задрав подол коричневого платья до бёдер так яростно, словно разозлившись. В отражении зеркала на неё глядело самое настоящее зло.

— Ты так и не поняла меня, мой ангел. Я могу дать тебе настоящуюсвободу. — Он засунул руку под подол, и Беатрис пискнула в испуге, когда он грубо и одним комком стянул с неё бельё. Его раздвоенный язык припал к солёной от слёз щеке. — Ты же хочешь этого. Позволь мне…

— Нет… — Она отвернулась, не в силах смотреть на себя, качая головой. — Я вам не верю…

— Тогда почему же ты сочишься, словно самая грязная из шлюх? — Эрвин грубо дёрнул её лицо, заставляя посмотреть на себя, и безумно улыбнулся. — Якобы нетронутая, чистая… и всё равно ещё смеешь мне врать? Беатрис зажмурилась, но вздрогнула от странного прохладного ощущения между ног. Приоткрыла глаза один за другим, опустила их… и на её бледных щеках пятнами вспыхнул нездоровый румянец, когда она поняла, что Эрвин коснулся её тела тем самым крестом. Она вскрикнула, пытаясь вырваться, но не могла.

— За что ты держишься здесь? Что тебе дорого? Неужели за своего отца?! Но что бы он сказал, увидев сейчас такую тебя? — шептал Легион ей на ухо, крепко держа. — Что бы он сделал? Как ты думаешь?!

— Хватит… — Она давилась словами и всхлипами, но Эрвин без остановки касался её, водил по нутру и между бёдер, пока Беатрис рыдала. От переизбытка чувств, от святотатства, от напряжения до агонии.

— А я знаю, что бы он сделал. Твой отец не зря запрещает тебе трахаться направо и налево, Беатрис. Ведь и сам не прочь отыметь тебя. Проникнуть в святую, как он думает, дырку своей дочери!

Она мотала головой, яростно отрицала, но с горечью понимала, что давно знала это. В памяти всплыли странные отцовские взгляды, странные правила, странные слова… Последняя защита треснула, и Беатрис проглотила всё то, что могла бы сказать, бессильно обмякла. А потом простонала, когда почувствовала пальцы Эрвина меж половых губ. Перебирающие, ласкающие, гладящие…

— Ты ведь хочешь освободиться. — Легион знаменовал её поражение, когда дал ей увидеть влагу на своей ладони. Беатрис не понимала… не понимала, почему это происходило. Её оскверняли священной вещью, символом жертвы сына Божьего, Иисуса, а тело… тело всё равно просит большего. — Ответь мне согласием, Беатрис, даруй мне свою душу и тогда сможешь уйти. Стать той, кем захочешь. Покинуть раболепную мать, жестокого отца, весь этот город, погрязший в грязи и смраде. Дай мне согласие — и обретёшь силу. Лицезреешь Гарнет, объятый пламенем, но не станешь его частью. Ты ведь уже видела это, верно, Беатрис?

Беатрис видела. Видела ночь, заряженную демоническим рокотом, и огненные всполохи улиц. Видела трупы, стенания и крики, а ещё помнила свою зловещую улыбку, стоя посреди пустоши в одной сорочке, с босыми ногами. Ощущая… возмездие. За всё, что ей пришлось пережить. За всё, с чем пришлось столкнуться.

— Так ответь же мне, Беатрис. Ты хочешь этого?

— Хочу, — выдохнула она, и в её словах не было ни грамма лжи. Только восхитительное, неоспоримое, убедительное… желание. Легион рассмеялся, его восковые очи стали темней. Он поднёс осквернённый крест к её губам, словно святыню, и прошептал:

— Тогда докажи, что ещё помнишь, как брать в рот Христову плоть. Открой рот.

Эрвин надавил на её щёки, и Беатрис выполнила прихоть, ощутив на языке холод дерева, собственный терпкий вкус, гладкую твердость на языке. А внизу, прямо между бёдер, зияла пустота, что умоляла о большем, пульсировала до головокружения… Некогда святая, преданная Богу дочь преподобного сидела с раздвинутыми ногами. Давала проталкивать крест всё глубже, до самых гланд.

Блудница. Замаранная грязью шлюха.

— Вот так… — Легион медленно вытащил его, с усмешкой кивнул на зеркало. — Только посмотри. Донельзя влажная, сочащаяся, орошающая соками пол. Это ты, Беатрис.

Она спросила, сама не своя:

— Вы… Господь?

Эрвин усмехнулся. Уложил её на пол, провёл тёплыми пальцами между колен, остановился у нутра такого горячего, словно на ладонях расцветут ожоги, едва ему удастся её коснуться.

— Звучит лестно. Но яне настолько чудовище.

Беатрис выгнула спину, когда ощутила касание внутри, и она пылала везде, но особенно внизу. Тянущая боль наслаивалась на неё одна за другой, но как же это было хорошо, хорошо, хорошо…

— Спой мне ваш гимн, ангел. — Эрвин склонился, обжёг её алые губы, подобные вишне, проник нечеловеческим языком, вылизывая её, будто осушая. Беатрис целовалась неумело, до смехоты странно, и он потешался над ней. — Спой его для меня.

Беатрис показалось, что на мгновение она впервые позабыла слова. Но после запела, подрагивая от каждого касания к телу:

— Пребудь со мной… Вечернею порой…

Легион улыбался, опускаясь к её выпирающим острым ключицам, вводил пальцы, припадая к губам, приоткрывая их, вылавливая из её уст каждое стенание, каждый вздох.

— И темнота сгущается. Господь, побудь со… а-а…

Внутри неё стало теснее, кольнула боль. Беатрис простонала на всю комнату.

— Когда нет помощи, покоя чуть…

Ещё палец. В глазах её плясали черти, внутри разрасталось адское пламя.

— Опора слабым, о, со мной пребудь…

Эрвин не давал ей передыха и трахал, нет, скорее, жадно брал девственное тельце. Облизывал пальцы, втягивал запах её нутра, вновь и вновь проникая в её маленький Рай. Говорил, какой она была вкусной. Но недостаточно. А потом Беатрис почувствовала, как её промежности снова коснулось нечто твёрдое, угловатое…

— Нет! — Она сжалась внутри, попыталась отпрянуть, но Эрвин ухватил её за шею и процедил:

— Прими его.

— Нет, пожалуйста…

— Прими плоть Господа своего, — шипел он, и его глаза пугающе полыхали, загораясь во тьме. — Ты уже дала мне согласие, Беатрис. Так что сделай это… и продолжай петь.

Беатрис чувствовала, как крест погружался внутрь, ёрзала, и из глаз её сыпались багровые искры. Света становилось всё меньше, а запахов больше: комната словно наполнилась паром, плавилась изнутри, обтекала липовой смолой, влагой и кровью. Так выглядит, так пахнет Ад. Больно… но с каждым толчком, с каждым разом всё приятнее. Так, словно углы разглаживались сами по себе, и всякий раз она перерождалась, вспыхивала, сгорала от новых чувств.

— На очи мне Ты крест свой возложи…

Беатрис отдавалась беспрекословно. Это было вычурно и старо, как мир, словно продать душу самому дьяволу — только ещё легче… Легион хотел, чтобы она взяла в рот крест — она взяла. Хотел, чтобы этот же крест вбивался в неё до первого появления крови — тот вбивается. Путём очищения. Путём осквернения.

— Мрак озари, путь к небу укажи…

Беатрис продолжала петь, закатывая глаза до белков, а Эрвин возвышался над ней и смотрел, как из её нутра вытекала липкая кровь. С нескрываемым восторгом победы. Власти. Обладания.

— Ты любишь своего Господа, Беатрис?

Он вытащил замаранный её телом крест. Коснулся языком, вкушая её кровь, словно любимое блюдо.

— Люблю… — пролепетела она будто в бреду.

— Тогда Господь тоже любит тебя, мой грязный ангел. — Легион опустился между её влажных ног, склонился губами промежности, что сочилась похотью. И прорычал: — Как же он, блять, любит тебя.

Испивал. Высасывал. Так, будто от этого зависела вся его жизнь. Сердце бешено отбивало в горле Беатрис, грозя вот-вот раздробить, расколошматить рёбра. Она сжималась, ногтями царапая деревянный пол, вспотевшая и размякшая, одержимая и прекрасная, словно красота лесного пожара — завораживающее зрелище.

— Рассвет небесный… взамен… тщеты земной…

Эрвин упивался её девственной кровью, въедался оголодавшим зверем. Она смотрела на него своим кукольно-ангельским, безгранично прелестным лицом, как на своего спасителя. И уже не знала, наказана ли — и за что, или же, наоборот — благословлена. В ней были и Хаос, и Свет, и Тьма.

И Адова бездна.

— Пусть жизнь, пусть смерть… Господь, пребудь со мной…

Когда она кончила, Эрвин победно выдохнул, пальцем стирая её остатки с щёк, облизывая пальцы, и на его обласканной коже царствовали розоватые от крови пятна. Беатрис не воображала вовсе — размякла, выпита досуха, прошита дрожью насквозь.

— Никогда не смей мне врать, ангел. — Легион выпрямился, медленно избавляясь от ремня на своих штанах. — Никогда.

Её чувственные припухшие губы сложились в стон, когда его горячая плоть потёрлась о её нутро. Эрвин медленно, несвойственно ласково погрузил себя внутрь её размякшего тела: так свободно, будто только там его и ждали. Будто сама Беатрис пригласила его.

В собственный Рай.

Захлебнувшись, она впилась ногтями в его белую рубашку, полосуя безжалостно, пока Легион натягивал её, брал без замедления, до помутнения в глазах, а Беатрис стонала беспомощно, и его имя на устах звучало слаще мёда.

Пребудь со мной…

Пребудь со мной…

Пребудь со мной…

Она подпрыгнула на промозглой простыне. Всхлипнула, чувствуя своё быстро колотящееся сердце. Кинула испуганный взгляд на окно, но там был не беспросветный мрак, а подступающая вечерняя заря, и всё равно Беатрис чувствовала себя вымотанной, выжатой досуха… Какой же пугающий сон…

Она еле поднялась и пошатнулась, вытерла взмокший лоб, перекрестилась. Умыла лицо водой в небольшом тазу у комода.

— Спокойно… — прошептала Беатрис, пытаясь прозреть. Отрезвиться. Позабыть хотя бы на время эти дьявольские пальцы, этот шёпот, этот крест… Посмотрела на стену, но тот висел там так же ровно, как и прежде. Судя по её ощущениям, прошло не больше часа, поэтому пора спускаться к ужину. Беатрис шла неспешно, обдумывая то, что привиделось ей во сне, сминая пальцами ткань платья. Внизу благоухало овощным супом и специями. За столом сидели отец с матерью и, судя по нетронутым порциям, дожидались её. Почему же не позвали сами? Она даже не взглянула на них, усаживаясь за стол, извинилась за опоздание.

— Помолимся.

Они зашептали слова благодарности Богу за ужин, после прогремели столовые приборы. Семья тихо, без лишних разговоров начала есть, но Беатрис всё никак не могла засунуть себе даже хлебную крошку: ей почему-то казалось, что родители знали и слышали о том, что привиделось ей наверху, но на это ничего не указывало.

— Ты совсем не ешь, — вдруг сказал отец, и она вздрогнула от звука его голоса, что всегда звучал словно под сводами церкви. — Ты сегодня сама не своя. Это меня беспокоит.

— Простите, мой господин. — Она низко опустила голову. — Вы правы. Я… сама не своя. И приму ваше сегодняшнее наказание полностью…

— Не стоит. Теперь в нём нет нужды.

Мать удивлённо вскинулась, посмотрела на мужа с облегчением и явной благодарностью.

— Ох, мой господин, вы так добры!.. — залепетала она суетливо. — Это всё эта ужасная погода, эта жара! Так изнурительно, словно сам Господь наказывает нас, желая испепелить... Иногда мне кажется, что этот город вспыхнет, словно брошенная в сено спичка. Не так ли?

Беатрис замерла, ощутив, как по позвоночнику рухнул льдом холод. Она подняла голову и испуганно в глаза отца — такие же голубые, как и у неё самой. На его губах тепло растянулась усмешка, зарево свечей блеснуло на волосах, зачёсанных набок, на белой рубашке, подвёрнутой до локтей.

— Возможно.

Мать заметно повеселела, хлопоча за столом.

— Как же нам повезло быть под сенью благословения твоего отца, Беатрис. Этому городу стоит благодарить Господа за то, что он явил миру такого человека, как наш преподобный… Мой господин, Эрвин, не пододвиньте ко мне, пожалуйста, соль?

Беатрис больше не двигалась. Она смотрела на крест, что висел за отцовской спиной, и видела, как от него по стене стекала капля её девственной крови…

А после он перевернулся.