Имя этому - Хьюга

Дождь не просто лил — он хлестал Коноху с такой злостью, что стекло на окнах вибрировало, а застывшие вывески дрожали в мутном свете. Улицы блестели, будто кто-то пролил по ним канистру масла. Капли били по крышам, срывались длинными струями с водостоков, с шорохом вбивались в землю. Ни одна черепица, ни один плащ — ничего не спасало от этой воды. Она просачивалась всюду: под воротник, между лопаток, скатывалась по затылку и исчезала в тряпке рукавов, оставляя после себя липкую прохладу.

Неджи шёл вдоль мокрых стен, голова втянута в плечи, так что линия взгляда сдвинулась вниз — фонари стали казаться наклонёнными, вывески нечитабельными, всё вокруг будто разъехалось. Лица редких прохожих выглядели скользкими, как рыба: не задерживались, не цеплялись за взгляд, растворялись за очередным углом, как будто их и не было. Ни один не смотрел в глаза. Да и зачем? Всё равно забудут, только стоит ступить в следующий переулок.

Миссия была грязная, маленькая. Те, что обычно пропускают в отчётах — незаметные, незапоминающиеся. Появиться, отметить, сопроводить кого надо, вернуться обратно. Не геройство — скорее, техническая работа, которую завтра перебьёт что-то по-настоящему важное. За такую никто не хлопает по плечу. Её стыдно вспоминать даже про себя.

В ногах ощущалась не усталость, а вялая тяжесть — не боль, а пустота, будто кто-то накачал мышцы чужим воздухом и забыл выпустить. Они двигались автоматически, шагали правильно, но без всякого желания. Как ноги, которые не твои, а взял на время.

Он провёл рукой по лбу, прямо сквозь мокрый протектор, коснулся печати пальцами, будто опасался: может, слетела, исчезла. Нет — всё так же, на месте, под кожей. Там всегда, даже когда он забывает о ней, забывает себя. Усмехнулся уголком губ — впрочем, этот жест сразу потонул в общем шуме: дождь заглушал всё, даже раздражение, даже мысли. Битьё капель по крышам было всё равно что ругань в чёрной кухне — громко и ни к чему.

В переулках пахло мокрым деревом и глиной. Вода забиралась в самую глубину дворов, вымывала из почвы сырость, что щиплет в носу и прилипает к гортани. Лужи на булыжниках отражали свет фонарей, растягивали его в длинные желтые полосы — будто бы под ногами вилась вторая Коноха, зыбкая, перевёрнутая. Стоило оступиться, и шагнул бы не на камень, а прямо туда — в другую жизнь, где, может, кто-то ждёт.

Патруль срезал угол где-то на другой стороне — два силуэта скользнули вдоль мокрой стены, дождевые плащи блестят при свете фонаря, но не задержались. Один махнул рукой — коротко, беззвучно, и оба пошли дальше, будто в его сторону только мусор прижимался к стене. Они его заметили, но сделали вид, что не видят. Такой порядок в городе: не трогать, если не просит сам, если не орёт, если не мешает идти по своим делам.

Неджи не возражал. Ему самому хотелось пройти незамеченным, раствориться, соскользнуть к себе, снять эту мокрую тряпку, протереть лицо, чтобы оно перестало гореть и ныло после напряжения. После Бякугана болели не глаза — внутри оставалось что-то хрустящее, как мелкий песок, и эта боль не давала забыть, что ты — всего лишь механизм, который выключают и ставят на полку до следующего раза.

Он свернул ближе к окраине, где улицы тянулись пустыми полосами, а дома редели, и в провалах между ними хранилась плотная темнота. Здесь начинались тренировочные поля. Поле номер семнадцать — просто квадрат земли, заросший травой, с едва заметными пятнами старого, утоптанного гравия. Днём здесь грохочут удары, пыль забивает рот, ладони стираются до крови. А ночью тут лишь дождь — его шипение на траве, да силуэты деревьев по дальнему краю.

Неджи прошёл мимо, не глядя — поле ничем не манило, только коротким путём и пронизывающим ветром с низких склонов. Он думал уже только о доме, о сухой одежде, когда вдруг остановился, как обожжённый.

Не было ни крика — крик бы растворился в дождевом реве. Не шагов — их легко спутать с хлюпаньем воды под собственными ботинками. Это был другой звук: короткий, рваный, будто кто-то захлебнулся воздухом, но не смог вдохнуть. Хрип, будто сквозь зубы, а потом — короткий, злой стон, тот, каким иногда сдерживают боль, чтобы не выдать себя.

Неджи застывает — вода собирается на подбородке, срывается холодной полосой за ворот рубашки. Он слушает снова — только дождь, только ровный шорох воды. И вдруг — снова слабый кашель, такой, что даже в темноте ясно: кто-то глотает кровь и прикусывает губы, чтобы не застонать громче.

Он мог бы уйти. Пройти дальше, забиться в тёплый угол, не думать. Завтра кто-то найдёт тело, запишет в тетрадь, проведёт очередной дознание, старейшины промолчат, если это не их человек. Так было всегда.

«Не лезь», — не приказ, а привычка, въевшаяся под кожу, ставшая второй натурой.

Но этот звук повторился. В нём было что-то такое, от чего трудно отвернуться: слишком человеческое, слишком похожее на то, что бывает только вживую, здесь, в темноте. Неджи выдохнул через зубы, коротко, как перед боем, и включил Бякуган почти не думая — привычка работать, когда голова устала. Вены на висках резко обозначились, глаза словно залило холодной водой, а мир сдвинулся, стал резче, живее, словно всё в нём обнажилось.

Поле через Бякуган стало чужим, до костей. Деревья — прозрачные, их нутро было переплетением сосудов и жил, наполненных дождевой водой. Земля стала прозрачной кожей: в ней шли нити грязи, каналы ручейков, пузырьки пустоты, где скапливался воздух. Всё привычное исчезло, осталась только серая анатомия места.

И тогда он увидел его: у самого края поля, под тёмным деревом, где стекающая с листьев вода выедала в земле воронки, сидел человек. Не мальчишка, не старик — мужик лет сорока, в промокшем жилете шиноби, знак на груди не из местных, чужой. Не Хьюга, не Утиха, не кланы с громкими фамилиями. Может, Яманака. Может, просто один из тех, кто работает, а потом исчезает без следа, даже если жил рядом.

Тело было согнуто, будто внутри переломано. Он упёрся плечом в дерево, и вся поза выдавала: держится из последних сил, цепляется за каждый вдох, будто это скользкий камень, который вот-вот уйдёт из-под пальцев. Голова склонена, но не до конца — ещё есть воля, ещё не сдался.

Но дело было даже не в том, что он умирал. Дело было в том, как именно: внутри — пусто. Чакра ходила в нём, как вода по треснутой трубе: рвалась вбок, срывалась тонкими струнами, и тут же обрывалась, будто её кто-то перерезал невидимым ножом. Неджи видел это сразу. Внутри человека сидела тень — не тень, как пятно на коже, не клеймо, а холодное, пожирающее пятно, которое выбивало свет изнутри. Паразитическая чернота, облепившая один узел, расползающаяся медленно, неярко. Не свечение — отсутствие света. Не жизнь — дырка в системе, которая должна светиться. Она не билась и не светилась, просто медленно ела всё живое.

Неджи шагнул вперёд. Потом второй раз. На третьем остановился, вцепившись глазами в это мёртвое, полупрозрачное нутро. Он знал, что такое ранение — дырка, порванная ткань, пожар боли. Здесь не было ни огня, ни разрыва. Здесь всё выглядело так, будто причина исчезла, а следствие осталось. Как шрам, у которого нет хозяина.

Мужчина вскинул голову, дыхание у него было рваным, скрипучим — не старик, но уже уходит. Глаза — обычные, не Хьюга, не с белым светом. Глаза человека, которого застал дождь и страх одновременно.

— Кто… — сипло спросил он, выдыхая, будто глотал щебёнку. — Не подходи…

Неджи стоял, не двигаясь, дождь полосами стекал по плащу, обувь скользила по мокрой траве. Его почти не видно в темноте, но любой звук выдаёт — вода бьётся о ткань, короткий всплеск ботинка по грязи, его дыхание вперемешку с дождём.

Он мог бы промолчать, исчезнуть. Сделать вид, что не его дело. Но человек опять закашлялся — теперь это был уже срывающийся, булькающий кашель, в котором было больше крови, чем воздуха. Он вытер рот грязной ладонью, посмотрел на красные разводы, как на чужую ошибку, и коротко, сипло засмеялся. Смех этот был мокрый, ломкий, будто у сломанной игрушки, которую выбросили под дождём.

— Смешно, да? — выдохнул мужчина, и даже сквозь дождь слышно было, что во рту у него кровь. — Войну пережил… а тут вот так…

Неджи двинулся ближе — не вплотную, не так, чтобы дать шанс схватить себя, но достаточно, чтобы видеть лицо без напряжения. Тень внутри этого тела словно зашевелилась — не резко, не угрожающе, но так, что у Неджи по спине прошёл новый холодок, даже несмотря на мокрую кожу.

— Ты ранен? — спросил он, намеренно сдержанно. Голос получился чужой, будто говорил не он, а кто-то издалека, формально, как в докладе.

Мужчина заморгал, тяжело, будто что-то мешало глазам открыть взгляд. Не знал, кто перед ним, не пытался вспоминать, просто слушал голос, хватался за привычные интонации, будто за борт лодки.

— Ранен? — переспросил, будто жевал слово, и во рту было слишком много воды. — Рад бы. Ранение — это честно, — он усмехнулся, уголком рта, так, что в шраме за губой застряла капля крови. — Рану можно зашить, залепить, прижечь. А это… — ткнул себя в грудь, промахнулся, ткнул в мокрый жилет. — Это будто кто-то тебя… вычеркивает изнутри. Не сразу, не спеша.

Неджи сдвинулся, и сквозь Бякуган увидел, как внутри, на уровне груди, эта «тень» плотно сжимает чакру, скручивает её, как верёвку, из которой тянут нить. Она не билась, не дергалась, не разрывала — просто постепенно стягивала поток. В этом было что-то особенно противное: не агония, а чья-то методичная работа.

— Кто это сделал? — спросил Неджи.

Мужчина фыркнул, с трудом втянул воздух, и фырканье перешло в короткий, мокрый кашель. Он согнулся, зажал живот, будто страх был физическим, тяжёлым, и потом выпрямился медленно, с усилием.

— Кто… — он покачал головой, волосы прилипли к щеке. — Никто. Я один был. Шёл домой. Всё как обычно. И тут… как будто за мной тень пошла. Обернулся — пусто. Пошёл быстрее. А она всё равно… догнала.

Неджи услышал это «тень» и внутри щёлкнуло — не мысль, а короткое, ледяное совпадение. Вспомнились разговоры: в коридорах, в курилке у здания старейшин, в тишине после докладов — короткие фразы: «упал прямо на улице», «сердце не выдержало», «перенапрягся после войны», «просто не проснулся». Иногда называли имена. Иногда нет. Были из Нара, были Акимичи, кто-то из Инузука. Совсем недавно был случай — человек не из их круга. Тогда Неджи только подумал: удобно. Легко все списать на усталость, если не хочется смотреть глубже.

— Ты из Яманака? — спросил Неджи. Нужно было ухватиться хоть за что-то обычное, бытовое, чтобы не утонуть в этом ощущении чужого конца.

Мужчина дёрнул губами, будто вспомнил что-то смешное, и усмехнулся так, как усмехаются подростки на крыше после дождя. Не вязалось это с тем, что в нём потихоньку тухла чакра, как тухнет свет в пустом доме.

— Был, — сказал он. — А сейчас… сейчас я мокрое мясо под этим деревом. Смешно, а?

Неджи не ответил. Следил за тем, как внутри человека «тень» двигалась по каналам, медленно и неотвратимо. Он знал, что времени в обрез. Можно было попробовать — подойти ближе, вцепиться, перекрыть чакру, может быть, стабилизировать поток. Но он не знал, с чем имеет дело. Не знал, передаётся ли это через контакт. Не знал, что будет с ним, если сунется, и, главное — не знал, чем вообще поможет, если это уже работает изнутри, если человек уже чужой, почти ушедший.

И ещё — он знал, что если полезет, если этот парень умрёт у него на руках, все спишут на лишнюю инициативу. На побочную ветвь, которая лезет, куда не звали. На «героя» из тех, над кем потом смеются в курилке. Смешная мысль, да.

Мужчина поднял на него взгляд, в котором вдруг не осталось ничего ни от бравады, ни от насмешки. Только просьба. Сырая, некрасивая, как крик под водой.

— Эй… ты шиноби? — сказал он хрипло. — Ну так не стой тут как статуя. Либо делай что-то, либо уходи. Я не хочу умирать тут, как собака.

Неджи шагнул, потом остановился. Сжал кулак, ногти впились в ладонь до боли. Дождь бил в лицо, заливал ворот, стекал по рукам, но он ощущал только внутри — как будто и в нём кто-то осторожно тянет нитку, проверяя: лопнет или выдержит.

— Я не медик, — сказал он тихо. — Я могу позвать кого-то…

— Позвать? — перебил мужчина, и смех его был теперь злым, сухим, без всякого веселья. — Кого, а? Патруль? Они пойдут дальше, если я не буду орать. А я не буду. Я не буду здесь воем привлекать никого. Понял?

Неджи замолчал. Его молчание, густое и напряжённое, само было уже ответом. Мужчина смотрел на него из-под мокрых волос, пытался угадать: этот парень — враг, просто равнодушный или всё-таки ещё кто-то. Потом, будто спохватившись, резко вытянул руку — дрожащую, с чёрными ногтями, — и показал куда-то за спину, в сторону улицы.

— Скажи им… — выдохнул он, и в этом выдохе было больше усилия, чем в любом крике. — Скажи, что это не сердце. Не усталость. Не старость. Скажи… тень. Пусть ржут. Пусть пишут, что я спятил. Но скажи.

Неджи почувствовал, как внутри поднимается раздражение — густое, вязкое, почти физическое. Оно было направлено не на этого человека, не на его просьбу, а на саму Коноху, на её аккуратные отчёты и чистые формулировки, которыми так удобно прикрывают чужую смерть. «Естественные причины» — как крышка, которой накрывают всё лишнее.

— Тебя никто не будет слушать, — сказал он ровно. Так ровно, что это прозвучало злее любого окрика. — Меня тем более.

Мужчина замолчал, словно это требовало времени — принять. Дождь стекал с его подбородка, капал на грудь, смешивался с кровью. Потом он кивнул — коротко, без обиды, почти спокойно.

— Значит, слушай ты, — сказал он. — Ты уже слушаешь. Иначе бы ушёл.

Неджи дёрнулся, будто его ткнули в открытую рану. Потому что это было правдой. Он стоял здесь дольше, чем должен был. Он не ушёл. Он смотрел и запоминал — не потому что хотел, а потому что уже начал.

Бякуган показывал всё без снисхождения: как тень внутри Кайто стягивалась плотнее, как каналы один за другим пустели, будто их выжигали изнутри холодным инструментом. Не было хаоса. Была работа.

— Как тебя зовут? — спросил Неджи внезапно, почти резко. Имя было якорем. Пока есть имя — есть человек.

Мужчина попытался ответить сразу, но воздух застрял где-то в груди. Он закашлялся, сплюнул в мокрую траву, вытер губы рукавом и только потом выдавил:

— Кай… Кайто. Не герой. Просто… — он махнул рукой, как будто слово было лишним. — Просто работал.

— Кайто, — повторил Неджи. Имя прозвучало слишком живо, слишком цело для того, что он видел глазами. — Что ты делал сегодня? Где был?

Кайто моргнул, удивлённый, но в этом удивлении мелькнуло облегчение — разговор держал его на поверхности, не давал сразу уйти.

— Доклад, — сказал он. — В архиве. Потом к старейшинам… не вашим, другим. Потом домой. В переулке… возле лавки с инструментами… — он сглотнул, — будто холод по спине прошёл. Я обернулся. Пусто. И потом…

Голос начал рваться. Не от паники — от нехватки силы. Воздух перестал проходить как надо. Через Бякуган Неджи видел, как тень добралась до узла дыхания, как поток чакры там истончился до дрожащей линии, которая вот-вот должна была оборваться.

— Ты видел кого-нибудь? — Неджи спросил быстрее, чем собирался. — Любое лицо. Любую фигуру.

Кайто покачал головой. Это вышло не как жест, а как слабая дрожь, будто шея уже не слушалась.

— Да нет… — прошептал он. — В том‑то и… фокус.

Слово «фокус» прозвучало почти весело, и от этого по коже прошёл холод. Люди смеются так только тогда, когда если не смеяться — остаётся орать. Неджи стиснул зубы. Он поймал себя на том, что хочет подойти ближе, подхватить его под плечи, не дать сползти в грязь. Но «тень» — и теперь он видел это ясно — реагировала. Не как рана. Как что‑то, что чувствует внимание.

— Эй, парень, — Кайто снова посмотрел на него. — Ты чего такой… правильный? Не надо. Не надо мне этого. Скажи честно: ты уйдёшь?

Неджи смотрел чуть дольше, чем требовал вопрос. Дождь стекал по ресницам, глаза жгло — Бякуган вытягивал, но он не выключал его. Не мог.

— Да, — сказал он.

Кайто кивнул, будто услышал ожидаемый ответ. Потом лицо у него исказилось — не болью, злостью.

— Тогда хотя бы не делай вид, что тебе всё равно, — прошипел он. — Это самое мерзкое. Хуже смерти.

Слова попали точно. Неджи почувствовал, как внутри что‑то дёрнулось, словно задели сухую жилу. «Мне не всё равно», — подумал он. Но не сказал. Вместо этого сказал то, что было проще удержать холодным.

— Если я останусь, ты умрёшь всё равно, — произнёс он. — Если уйду — у меня будет шанс понять, что это.

Кайто смотрел долго. Во взгляде было всё сразу: обида, понимание, желание ударить и желание схватиться. Потом он коротко, хрипло рассмеялся.

— Ну да, — сказал он. — Шанс. У вас, молодых, он всегда есть.

Он попытался поднять руку — будто хотел что‑то дать или показать, — но она сорвалась вниз. И в этот момент Неджи увидел через Бякуган, как «тень» вдруг сжалась. Не засияла — стала плотнее. Собрала остатки потоков в один комок, сделала последнее движение, как хищник, который дожимает добычу. И исчезла. Не уползла. Не растворилась. Просто — её не стало.

Кайто дёрнулся один раз. Мелко. Голова стукнулась затылком о дерево. Рот открылся, но воздух не вошёл. Глаза остались открытыми, будто он всё ещё смотрел на дождь. Чакровая система была чистой — ровной, пустой, как у человека, умершего от «внезапной остановки сердца». Ни следа. Ни пятна. Ничего, во что можно ткнуть пальцем.

Неджи стоял, чувствуя, как холодная вода стекает по позвоночнику. Он резко выключил Бякуган — как захлопывают дверь. Мир стал обычным: тёмным, мокрым, грязным. И от этого стало хуже, потому что обычный мир не объяснял ничего.

Он огляделся. Поле пустое. Улица пустая. Фонари далеко. Патруль где‑то в городе. Ни шагов, ни голосов — только дождь, который делал вид, что он здесь единственный живой.

Теперь можно было подойти. Тени не было. Неджи присел у тела, не прикасаясь, просто глядя. Лицо Кайто выглядело не как у давно мёртвого — скорее, как у человека, который просто выдохся. Кровь у губ размылась дождём. В животе у Неджи была пустота — не страх, а отвращение к тому, как легко это выглядит со стороны.

— Прости, — сказал он тихо, сам не зная, кому.

Ответа не было. Зато в голове всплыли знакомые голоса — из коридоров, из докладов, из разговоров шёпотом: «не выдумывай», «не лезь», «так бывает». Он ясно представил утро: тело найдут, пожмут плечами, кто‑то скажет — сердце. И на этом всё.

Он встал и ушёл, не оглядываясь. Если оглянуться — можно остаться. А он уже решил, что уйдёт.

Мокрые улицы тянулись под ногами. Каждое отражение в луже казалось подозрительным: то ли фонарь дрогнул, то ли кто‑то прошёл следом. Дождь делал из каждого угла призрак, из каждой тени — движение. И теперь слово «тень» перестало быть просто словом.

По дороге всплывали имена. Не все — только те, что липли к памяти, как мокрые листья к подошве. Акимичи, найденный у дома. Девчонка из нейтральных, умершая на посту. Парень из Инузука, который «перенапрягся». Раньше это звучало как обычные истории усталой деревни. Теперь — как цепочка.

Дом встретил темнотой и запахом сырой ткани. Он снял мокрое, развесил, сел на край постели. Вода капала с волос на пол, и звук казался слишком громким. Он задержал ладонь на лбу, там, где под повязкой была печать, и почувствовал не панику — злой, осторожный интерес.

В комнате было тесно. Он вышел на крышу. Сверху город казался спокойным: ровные линии крыш, редкие огни. Спокойствие, которое всегда врёт. Неджи вдохнул влажный воздух и снова активировал Бякуган — не из осторожности, а потому что иначе он бы не уснул.

Мир раскрылся — прозрачный, беспощадный. Он скользил взглядом по улицам, домам, редким прохожим, которые бежали под навесами. И почти сразу увидел её. Крошечную «тень» в чакровой системе человека, который просто шёл домой со свёртком под мышкой, смешно переставляя ноги по лужам. Тень была тонкой, как волос. Человек улыбался чему‑то своему и не знал.

Неджи замер, и на секунду у него пересохло во рту, хотя дождь был везде.

«Сколько времени осталось?».

Он смотрел на незнакомца так пристально, будто взглядом можно удержать чужую жизнь. Потом незнакомец скрылся под крышей, растворился в обычной темноте, и Неджи остался на крыше один — мокрый, злой, с болью в глазах и с новой работой в голове, которую никто ему не поручал, но которую он уже не мог не делать.