Имя, которое я не знал

«…И глухо стучащее сердце моё

С рожденья в рабы ей продано.

Мне страшно назвать даже имя её —

Свирепое имя Родины.»

Владимир Луговской

За секунды до бомбардировки Спокойных Земель я понял одну очень важную вещь.

Процесс намного важнее цели, на достижение которой он направлен. В разы честнее, так уж точно.

Не знаю, кто так назвал эту планету. Очевидно, какой-то совсем уж далёкий от реальности идеалист, какие иногда рождались в эпоху освоения Ближнего космоса. Тогда все бредили первым пришествием коммунизма, которое ожидалось с минуты на минуту, и всякой древней классикой, наподобие Ефремова или Стругацких. Новые колонии называли обычно Аэлитами или Прогрессами, а эту, сельскохозяйственную луну в Ближней Центавре, почему-то Спокойными Землями. Не иначе как отголосок грядущего века, века всеобщей гармонии и благоденствия, который так и не наступил.

Наш десантный шаттл тогда сжигал килотонны топлива, надеясь добраться до стыковочных шлюзов транспортника прежде, чем фрегаты скворров откроют огонь. В тот момент нас наверняка уже засекли. В один миг из двадцати живых душ, ютящихся в тесном кубрике звездолёта, мы превратились во всего лишь маленькую точку на дисплее вражеского наводчика. Один удар сердца, один мимолётный взгляд (не знаю, есть ли у этих тварей глаза) и всё было бы кончено.

К нашему счастью, именно в этот момент «Жуков» вышел на орбиту.

Пузырь Косинова оглушительно схлопнулся в пространстве, где нет и не могло быть никаких звуков. Гася сверхсветовую скорость, многотонная махина загорелась выхлопом атомных двигателей, словно новогодняя ёлка. На чистой инерции, не встречая никакого сопротивления пространства, она влетела в боевые порядки вражеского флота, моментально протаранив парочку утлых судёнышек.

А потом на орбите засверкали росчерки кинетических снарядов.

Всего этого я, конечно, не видел. Меня отчаянно рвало. От конской дозы радиации, которую я схлопотал за последние пару дней, пока держали космопорт, не спасал даже живительный «АР-25». Я сожрал почти половину блистера, когда нас наконец эвакуировали, но во рту, как сейчас помню, всё также стоял отвратительный металлический привкус.

Впрочем, в своих страданиях я был далеко не одинок. Заблёван был весь кубрик.

Мы уже почти пристыковались, когда на Спокойные Земли обрушился вал ядерного огня. Скворры, занявшие к тому моменту всю планету целиком, эвакуироваться, очевидно не успели, а потому получили по полной. Флагман нашего флота, линейный крейсер «Жуков», разметал потрёпанную эскадру ящериц, словно слепых котят, и принялся безнаказанно засыпать планету бомбами. Атомные цветы расцвели на поверхности, выбрасывая в атмосферу тучи смога и за секунды сжигая цветущие пшеницей поля.

Впрочем, после полугода боёв, ничего цветущего мы на планете не оставили.

Едва скрипнул стыковочный шлюз, как мы буквально вывалились в трюм транспортного корабля. Легли прямо на пол, радостно вдыхая рециркулированный и спёртый воздух. Отчаянно гудели сервоприводы боевых костюмов, мы едва шевелили конечностями, а отводные трубы заплечных реакторов выбрасывали в пространство трюма бесконечные потоки ионизирующих частиц. Яростно чесалась кожа лица и стоило бы вновь достать заветные таблетки, но я этого не делал. Я просто лежал на полу и глупо улыбался, глядя в металлически-серый потолок.

Транспортник задрожал и загудел, набирая необходимое для сверхсветового перемещения ускорение. А я продолжал лежать.

Атомная тяга заработала во всю мощь, унося нас всё дальше и дальше от проклятой планеты, на которой Земля потеряла ещё несколько миллионов молодых солдат. Где-то там, уже за спиной, линкор «Жуков» поливал огнём флот скворров, давая нам время отступить. А я продолжал лежать.

Это был наш последний плацдарм в Ближнем космосе. Ближняя Центавра или, как её называли в старину, Альфа Центавра. Первый наш форпост за пределами Солнечной системы, по иронии судьбы ставший форпостом последним. Некогда непоколебимое свидетельство правильности того пути, что избрало человечество. Пути всеобщего равенства и братства. Отрада и памятник его триумфу, превращённый в выжженую, отчаянно фонящую и непригодную для жизни систему под мёртвым светом трёх звёзд.

Мы отступали. Окончательно и бесповоротно. Впереди нас ждал полугодовой полёт к облаку Оорта и оборонительным рубежам на Плутоне, которые возводили последние десять лет. Я надеялся, что встречу густую сеть орбитальных платформ и автономных боевых станций, закатанные в бетон и сталь поверхности планет. Надеялся, что встречу последний шанс человечества на выживание. Просто, потому что иначе и наша жертва, жертва моего поколения, оказалась бы напрасна. Как и все жертвы до неё.

Забегая вперёд, стоит сказать, что я не ошибся.

Но в тот момент я просто лежал. Лежал и, не думая ни о чём, смотрел в потолок.

На моей руке, под толстым слоем брони, тихонько тикали древние механические часы. Они достались мне от отца, которого я никогда не видел. А ему — от его отца. И деду моему они тоже достали от его отца. И так — до глубины веков, когда на тыльной стороне циферблата ещё нужно было гравировать название страны-изготовителя.

Толстая стрелка древних часов прилипла к отметке «12». Если бы я мог это тогда увидеть, я бы рассмеялся.

Полночь, XXV век.

***

Я проснулся по сигналу. Как и обычно.

Голые пятки ударились о прохладный металл корабельной спальни, мигом приводя в чувство. От резкого холода хотелось выть. Хотелось забраться обратно, под тонкое одеяло и урвать хотя бы ещё пару минут сна. Но этот же самый холод был единственным способом привести себя в чувство, продрать от налипшего за ночь гноя глаза.

Первой вещью, что я увидел после пробуждения, был огромный, во всю стену, угрюмо-бронзовый барельеф Ильича. И надпись под ним, такими же грязно-оранжевыми буквами: «Учение Ленина всесильно, потому что оно верно».

— И тебе привет, — тихо поздоровался я с почившим уже почти пять столетий назад вождём.

По всему помещению раздался шорох. Это мои сослуживцы, выдернутые из забытия громким сигналом к побудке, точно также шлёпали босыми пятками по холодному металлу. Те из нас, кто прибыл с последним пополнением, конечно, ещё пробовали играть в какие-то детские игры, пытаясь чуть растянуть последние мгновения под одеялом, но зычный мат сержантов тут же приводил их в чувство. Правда, момент новобранцами был основательно упущен. К корабельной параше уже выстроилась очередь, и теперь тем из них, кто имел проблемы с мочевым пузырём, приходилось терпеть.

Я занял место где-то в середине строя. Не потому что был дурным салагой, а потому что моя койка располагалась чуть ли не в самом дальнем углу. Тем не менее, я готов был подождать. Единственное, что меня смущало в данной ситуации, так это то, что прямо передо мной встал тот самый малохольный с непроизносимым именем. У бедолаги были большие проблемы с кожей, радиация действовала на него как-то слишком активно, так что утренний туалет у него растягивался едва ли не на полчаса.

Отыскав глазами в толпе Серёгу, я коротко кивнул ему, получив такой же кивок в ответ. Мой одногодка, двадцать лет. Мы с ним из одного призыва были, быстро сдружились. Хотя, конечно, дружбой в её привычном понимании это назвать было сложно. Скорее — её суррогатом. Когда вроде, как и надо с кем-то дружить, кого-то больше всех прикрывать в бою, а по факту… По факту мы просто друг к другу привыкли. На его месте мог быть кто угодно другой.

Да и на моём, если честно, тоже.

Сегодня была наша очередь нести вахту на верхней палубе. Ничего сложного и тем более опасного, знай себе стой навытяжку с винтовкой наперевес. Даже винтовка та была не лазерная, а обычная, кинетическая, с тупой головкой пули, чтобы ненароком не пробить не самую толстую обшивку корабля. Главной опасностью там была исключительно скука. Единственным развлечением на нашем посту была игра в гляделки с флотскими офицерами, которые достаточно редко метались между капитанским мостиком и остальными отделениями палубы. И анекдоты. Конечно, анекдоты. За такое можно было и огрести, однако наш ротный появлялся на верхней палубе нечасто, поэтому опасаться было особо нечего.

Уже подходя к сортиру, я заметил в параллельной женской очереди Свету. Она чуть погрустнела с нашей последней встречи. Слегка осунулись щёки, проступили синяки под глазами, потускнели ярко-жёлтые волосы. Закономерно. Привыкай, так происходит со всеми. Или ты думаешь, что стрижка «ёжик» у твоих подруг — это их осознанный выбор?

Неплохая девочка. Шестнадцать лет, последний набор. Красивая. В бою ещё ни разу не была, пороху не нюхала, лишь проходила подготовку в «приближённых к боевым» на Хароне. Для неё я, двадцатилетний, казался каким-то героем мифов и легенд, прожжённым воякой и ветераном, образцом для подражания. Немудрено. В нынешних условиях любой, кто дотянул до своего совершеннолетия, уже может считаться чуть ли не богом войны. Первый месяц она ходила за мной хвостиком, в рот заглядывала.

Наверное, что-то всё-таки во мне было. Хотя я и не эксперт в мужской красоте.

Если бы у меня хоть что-то ещё работало, можно было бы и попробовать. Точнее, мы и попробовали. Но двадцать лет, последние четыре из которых я таскал за спиной проклятый реактор, сделали своё дело. В результате мы просто пролежали часа три в обнимку. А потом она молча ушла. И больше хвостиком не ходила. Оно и правильно, нечего. Но удовольствие я всё равно получил. В моём положении три часа кряду прижиматься к живому женскому телу — уже праздник.

Конечно, подобные связи у личного состава не одобрялись. Более того, прямо запрещались. Радиоактивное излучение неблагоприятно влияет на репродуктивную систему, беспорядочные половые сношения разлагают боевой дух и прочее бла-бла-бла полковых комиссаров. Но всем было плевать. В условиях тотальной мобилизации это было неизбежно. Кто ещё мог — делал, другим же, как я, например, оставалось только завидовать.

В столовую я вошёл уже бодрым. Только отчаянно чесались проплешины на ногах. Я изо всех сил шаркал, стараясь, чтобы хлопок штанов как можно чаще касался моей несчастной кожи. Кто-то, бредущий с подносом сзади, попытался было возмутиться, что я задерживаю очередь, но я быстро его осадил. Нечего поперёк батьки в пекло. Вот когда будешь получать свою вторую таблетку, тогда и поговорим.

Усевшись за стол, как раз напротив Серёги, я принялся за нехитрый завтрак. Слипшаяся геркулесова каша, ломоть хлеба и стакан чая. Чай был даже почти тёплым, полковая кухня сегодня расщедрилась. И две жёлтые таблетки. Куда без них?

На самом деле, мне стоило радоваться. Видимо, мои анализы на вечернем медосмотре оказались не настолько плохими, как я думал. Конечно, долгая и счастливая жизнь мне не светит, но ещё пару лет я, допустим, протяну.

Гораздо хуже — получить третью таблетку. Тогда всё. Смертник. Организм пожирает сам себя, и ты буквально гниёшь заживо. Из таких бедолаг, пока ещё шли активные боевые действия, формировали целые бригады, которые бросали на самые безнадёжные направления. А какая разница, зачем жалеть живой труп? В наше время живых не особо-то щадят, что уж говорить о тех, у кого лучевая болезнь вошла в терминальную стадию?

Я с кривой гримасой проглотил разом две таблетки, тут же запив их горечь чаем. Омерзительно. Не могли что ли подсластить хотя бы? Таблетки, не чай. Впрочем, не мне жаловаться. Если бы не эти жёлтые кругляши с до боли знакомой надписью «АР-25» на боку, я был давно уже мёртв.

— Не знаешь, когда новая поставка? — поинтересовался Серёга, отчаянно рубая вязкий геркулес.

— Через неделю, как на Харон придём, — пожал плечами я.

Я знал, о какой поставке говорит Серёга. Ему отчаянно хотелось сигарет.

Разные моралисты и наставники из детских интернатов на Земле могли сколько угодно нравоучительно трясти пальцем и говорить о том, что курение вызывает рак. Серёге на это было плевать. В конце концов, он, как и все мы, был оператором «Стахановца», так что нянчить внуков ему явно бы не пришлось. Так зачем отказывать себе в удовольствии?

Впрочем, Серёга, в отличие от меня, до сих пор получал за завтраком только одну таблетку. Так что у него вполне были все шансы после войны устроиться на лечение. А то и дотянуть до старости. В конце концов, на улице не XX век, наука шагнула далеко вперёд, и такая вероятность вполне имелась. Тем более, что государство пообещало всем ветеранам бесплатное лечение в полном объёме по окончанию войны.

Если эта война ещё когда-нибудь закончится.

Я почти закончил со своей порцией, когда к нашему столику вдруг подошла Света.

— Мальчики, я присяду?

— Валяй, — равнодушно отозвался Серёга.

Она действительно села. Притом рядом со мной. Я почувствовал, как её ломкие кончики волос слегка пощекотали моё плечо.

Приятно, чёрт тебя…

— Вы не знаете, когда нас на планету выпустят? — спросила она, делая первый глоток чая.

На её подносе лежала всего лишь половинка антирадина. Оно и понятно, только тренировочные использования костюма. Сколько раз теперь желторотиков в этот гроб загоняют? Три? Четыре? В моё время было пять, как бы не подсократили.

— Неделя минимум, — вновь повторил я уже звучавшую информацию. — Как закончится патрулирование.

Не было ничего необычного в том, что новички не знали расписания. Это мы, матёрые вояки заучили его уже вдоль и поперёк. Две недели на Хароне, чтобы кости размять и провести полноценные тренировки, две недели космического патрулирования в составе эскадры. Прямо по краешку облака Оорта, подсветить лидарами движения на ближайшие пару парсеков, и обратно. За каким чёртом, правда, для такого мероприятия нужен был целый корабль с пехотинцами, я не понимал. Разве что для многократного увеличения возможных потерь, в космическом бою транспортник был абсолютно беззащитен. Но начальству виднее.

Половину окружности Солнечной системы мы уже прошли, так что сейчас наша процессия неторопливо ползла обратно. Атомная тяга, конечно, не самый быстрый вид космического перемещения, но пузырь Косинова в границах обитаемых систем использовать настрого запрещено. Так что выбора у нас не было.

— Никитин, а тебя-то сигарет не осталось? — спросил у меня Серёга, приканчивая остатки завтрака.

Я помотал головой. Начинали-то мы вместе, но мне как-то не зашло. И теперь в пылу никотинового отчаяния Серёга иногда спрашивал курево у меня. Неизменно получая один и тот же ответ на свой вопрос.

Такая у него была шутка.

— Да что вам сигареты-то эти? — влезла в разговор Света. — Помыться бы нормально, а они всё про сигареты свои.

Я снисходительно улыбнулся. Пропаганда работала отменно. С самого детства, с тех самых пор, как ребёнка начинают готовить к военной службе, ему в голову вдалбливают одну и ту же мысль. От радиации можно спастись. Лучевая болезнь излечима. Нужно только соблюдать процедуры, принимать антирадин, и всё будет хорошо.

Конечно, на фронте, где ты видишь, как бета-лучи заживо поедают твоих товарищей, эти иллюзии быстро рассеиваются. И приходит понимание, что каждый солдат в этой многомиллионной армии обречён. Лечение гарантируют только после окончания войны, а его, судя по тому, что нас загнали в угол, не будет ещё долго. Но такие желторотики, как Света, всё ещё верят. Верят в то, что санитарный душ, который можно принять на Хароне, спасёт их молодость и силы.

И пусть верят, я считаю. Всё лучше, чем предаваться панике.

Дальнейшая трапеза проходила в тишине. Новостей особых не было, да и откуда им взяться на изолированном от всего света корабле, так что и обсуждать было нечего. Мы едва закончили с завтраком, как из динамиков над потолком грянул «Интернационал».

Пришлось подниматься с насиженного места.

***

Очередной урок политинформации ни для кого откровением не стал. По крайней мере, из старичков.

Новобранцы, конечно, сидели с открытыми ртами, для них всё это было в новинку. Я же откровенно скучал.

В самом деле, что я там не видел? Цифровой экран на всю стену и заставку с серпом и молотом? Извечные: «Шестьдесят лет с момента начала Первой Межзвёздной… вероломный враг… полчища тварей, готовых растоптать учение Маркса-Ленина…»? Менялась только цифра. Когда я поступал на службу, с начала Первой Межзвёздной прошло всего пятьдесят шесть лет.

И название какое. Первая Межзвёздная. Та самая классика, на которой строилось коллективное бессознательное первопроходцев космоса, до сих пор влияла на умы людей. По крайней мере, на умы тех, кто занимался пропагандой. На кого она была рассчитана, я не понимаю, сорок процентов всех рождённых детей и так отправлялись на войну. Их участь была предопределена ещё до рождения и выхода у них никакого не было. Так что смысл в мотивации того, у кого нет другого пути, я не совсем понимал.

Для ветеранов она была тем более бесполезна. Те, кто хоть раз видел скворров в бою, прекрасно понимали, что война эта идёт не за ресурсы или территории, как было в древности. Это война на истребление. И если мы не будем умирать от радиации сегодня, то сдохнем от когтей и плазменных зарядов завтра.

Поэтому я скучал. И смотрел на календарь.

Он зачем-то висел возле двери в учебный класс. В полумраке погасших ламп его было едва видно, но сегодняшнюю дату я всё-таки сумел разобрать. «12 апреля, 2451 год». С праздником, космонавты.

В голову, как и всегда в моменты скуки, лезли всякие мысли. В основном мелочные и мимолётные, такие, о которых забываешь уже через секунду. Но одна из них засела в мозгу надолго.

Я думал о своём сыне.

В те дни я вообще часто о нём думал. В этом году ему должно было исполниться четыре. А может быть ей. Может быть у меня вообще дочь. Я не знал. Да и никто из здесь собравшихся не знал, какого пола его потомство. Инкубационные лаборатории, в которые сдавали генетический материал юноши и девушки перед призывом, не сильно горели желанием делиться информацией. Официально запрос о собственном ребёнке не был запрещён, но я не знал никого, кто получил бы на него ответ. Государство почему-то не хотело делиться этой информацией с солдатами.

Хотя, к чему мне такая информация? Я даже не знал, как выглядит мать моего ребёнка. Плакаты с полуголыми красотками, семя в баночку, передать замученной медсестре, она внесёт в реестр и поставит в холодильник. Всё, солдатик, больше от тебя ничего не требуется. Аналогично — с другой стороны, хотя я и не до конца понимал, как у женщин этот процесс происходит. Но да это и неважно было. И других вариантов нет, численность населения нужно поддерживать. В условиях тотальной войны нет времени на беременность и прочие любовные треволнения. Уже не говоря о том, что реакторы во всю дымят даже на Земле. Так что риск мутаций всё равно велик. Лучше купировать их ещё в зародыше, под чутким присмотром лаборантов и врачей-генетиков.

Человечеству нужны солдаты. Иначе человечества не будет. И я — точно такой же продукт инкубатора, как и, например, Света. Единственное, чем отличаюсь от окружающих, так это механическими часами, которые каким-то неведомым образом умудрился передать мне мой биологический отец. А ему — его отец. Уже третье поколение появляется на свет именно таким способом, так что у меня не было никаких идей, каким чудом эта вещь могла попасть ко мне.

Но было приятно, это точно. Сразу придавало ответственности.

Агитационный фильм тем временем закончился. Я не особо вникал, но содержание их не менялось вот уже лет десять как. От успехов человечества до первого контакта со скворрами и войны, и через всю историю конфликта: битва у Врат Ориона, Скаллианский рейд, осада Аэлиты и, наконец, обратно. В Солнечную систему. Домой.

Война сложилась не лучшим образом. И политрукам всех мастей приходилось из кожи вон лезть, чтобы хоть как-то оправдать наши поражения.

Свет вновь зажёгся, экран погас, а комиссар занял своё законное место за кафедрой аудитории. Несколько раз прокашлявшись, он взял слово.

— Здравия желаю, товарищи бойцы!

— Здрав жа тащ комса! — грянул ему хор голосов. Особенно старались новобранцы. Я же едва шевелил губами.

— Из фильма, который вам только что продемонстрировали, мы должны сделать один очень важный вывод. Какой? — спросил комиссар, окидывая зал взглядом.

Где-то на передних рядах поднялась рука.

— Да?

— Человечество слишком мягко встретило скворров? — раздался робкий мужской голос.

— Не совсем точно, хотя и в целом верно, — кивнул головой политрук. — Но нужно уточнение. Ещё варианты?

Поднялась ещё одна рука.

— Товарищ комиссар, а почему именно скворры? Ну, в смысле, почему их именно так называют?

— Вопрос к теме не относится. Подойдите ко мне отдельно после занятий. Ещё варианты?

Я улыбнулся.

Ну, конечно, не относится. Названию уже больше полувека, а то и больше. Армейцы давным-давно забыли, от чего пошло такое имя собственное. Это теперь вопрос лингвистики, а ей мало кто занимается в нынешнее время. Солдатня же наградила скворров ёмким прозвищем «ящерицы». Прижилось. Притом на всех уровнях армейской иерархии. Даже высший офицерский состав в официальных отчётах называл врага не иначе, как рептилиями. Им наверняка казалось, что так звучит солиднее.

Были ли они на самом деле рептилиями — большой вопрос.

Занятие тем временем продолжалось.

— Товарищ комиссар, — обратился к политруку один из новобранцев. — Когда показывали хронику войны, мне показалось, что… действия скворров выглядят немного нелогично. Я имею ввиду, что любой адекватный человек, а тем более — главнокомандующий, поступил бы иначе. Например, Скаллианский рейд. Ведь наша группа тогда захватила не кого-то, а целую Мать выводка. Это же у них как генерал. А они и не подумали сдаваться или хотя бы провести переговоры. Просто продолжили атаковать, по итогу уничтожив корабль, на котором захваченную Мать и перевозили. Как это объяснить?

— Ну, называть Мать генералом это не совсем верно. Скорее верховным правителем или автократом. Но в остальном — совершенно точно, боец, — радостно хлопнул по кафедре ладонью комиссар. — Вы правильно подметили ключевой аспект в психологии врага. Их действия нам кажутся совершенно нелогичными. Точнее, нелогичными с нашей, человеческой точки зрения. В этом и заключалась основная наша ошибка в первую декаду войны. Мы искали двойное дно у замыслов нечеловеческого разума, ждали подвоха, распыляли силы в надежде прикрыть все направления. А в итоге получили Врата Ориона.

— Так как же их тогда победить? — спросил, суд по всему, тот же новобранец.

— Ну, различия между нами не настолько глобальны, чтобы тебе стоило об этом задумываться, боец, — усмехнулся комиссар. — Они наступают в некоем подобие строя, пусть и на четырёх конечностях. Они также пользуются огнестрельным оружием и техникой. Они также умирают, если получают лазерный заряд в грудь. Различия кроются куда глубже, в фундаментальной логике бытия. Потеря командиров, например, для них абсолютно неважна. Первые годы войны наше командование считало, что офицеры яще… простите, скворров, выступают некими ретрансляторами воли единого сознания, которое контролируется Матерью. Но дальнейшие исследования показали, что это не так. Рядовые скворры абсолютно не боятся потерять командира, в том числе и саму Мать, что и продемонстрировал Скаллианский рейд.

— А какие ещё различия имеются?

— Кроме этого, — продолжил политрук, — приоритетными целями скворры считают не военные базы и даже не промышленные объекты, а объекты культурного и исторического наследия. Проще говоря, под орбитальные удары в первую очередь попадают музеи и филармонии. Почему так происходит, объяснить не может никто.

Я зевнул. Всё это было неинтересно. Конечно, в новичках до сих пор играло детское любопытство, которое активизируется каждый раз, когда дело доходит до чего-то необычного и неизведанного. Вон, и Света тоже. Сидит в первых рядах даже рот раскрыла от изумления. Будь у неё блокнот, наверняка бы записала всё до единого слова, как прилежная ученица.

Я с Серёгой, да и все остальные ветераны, откровенно скучали. Мы сели чуть поодаль, рядом с выходом из кабинета, чтобы не толкаться потом в дверях и как можно быстрее добраться до гимнастического зала. Какой смысл прислушиваться к этим психологическим абстракциям, если единственное, что тебя будет интересовать при встрече со скворром, это то, как его убить?

А хитрости тут никакой нет. Наступают они быстро, обычно бегом на четвереньках. Перед собой во время движения выставляют голову, которая сама по себе хоть и маленькая, но вместе с черепным панцирем образует нечто наподобие ракушки, в которую очень удобно целиться. Скафандры у них полностью чёрные, плотно облегающие тело, ни глаз, ни ушей не видно. Да и сомневаюсь я, что они вообще у них есть. Хотя учёные готовы руку на отсечение давать. На дальней дистанции пользуются чем-то вроде плазменных пистолетов, прицельная дальность у которых метров двести, но предпочитают рукопашную. Если до неё дело доходит, то нужно опасаться хвоста, он у них невероятно острый, при особом невезении солдата может даже броню «Стахановца» разрезать. Аналогично — с когтями.

Главное помнить, что один на один человек, особенно в боевом костюме, намного сильнее ящерицы. Давят они числом. Ну, и техника у них тоже хорошая.

Хотел бы я, чтобы эту информацию доносили до желторотых. А не набивали голову ненужными различиями в психологии.

Хотя, может и донесли уже.

Дальше диалог ушёл в совсем какие-то дебри. Политрук начал задвигать про диалектический материализм, про классовые корни нашей со скворрами борьбы. Про их извращённое понятие равенства, которое они на самом деле подавляют коллективным разумом. Или квази-коллективным. Я так и не разобрался. Запомнил только смешное выражение: «муравьиный коммунизм». У нас, значит, правильный, а у них — нет. Как у животных.

Ничего дельного. Но молодёжь уши развесила.

На самом деле наш политрук был нормальным человеком. Никогда особо не лютовал, не гнал солдат на убой и не отчитывал за каждую мелочь. Ему было что-то около сорока, один из тех немногих, кого генетики ещё до формального рождения определили в офицеры. Белая кость, золотопогонник, но он всегда относился к нам с каким-то… сочувствием что ли? Наверное, в глубине душил корил себя за то, что не стоит с нами в редком строю и не хапает годовую норму рентген за один день боёв. В общем, вёл себя так, как и пристало вести настоящему офицеру. Но иногда его заносило. Особенно в вопросе наших с пришельцами психологических различий.

Что же, понять можно. Он же не каменный.

Я снова зевнул. Всё это я уже слышал и по многу раз.

И всё же, как, интересно, зовут моего сына?

Мне почему-то очень хотелось, чтобы это был именно сын.

***

Ночью я проснулся от терпкой табачной вони.

Обычно я сплю невероятно крепко. Этому способствует как утомлённый за целый день организм, так и антирадин, который, как бы не старались фармацевты, всё равно вызывает некую сонливость. Но в ту ночь — проснулся. Наверное, потому что курили совсем рядом.

Это был Серёга. Он полусидел-полулежал на своей койке, медленно всасывая в себя табачный дым, смакуя каждую затяжку. Смотрел он прямо перед собой, как будто бы в никуда. И почти не отводил оранжевый огонёк сигареты от лица.

— Ты чего? — сонно спросил я его шёпотом, пытаясь продрать слипшиеся за ночь глаза.

— А? — встрепенулся он, понимая, что его одиночество нарушено. — А, это ты, Никитин. Да не, ничего. Покурить захотелось.

Я взглянул на часы. По корабельному времени было три с небольшим.

— Ты чего не спишь? — повторил я свой вопрос.

— Я же говорю, курить захотелось.

Я встал. Всё равно провалиться обратно в сон уже не выйдет. Слишком сильно чесалось любопытство, которое, как мне казалось, я уже давно в себе изжил.

— А сигареты откуда? — спросил я его, подсаживаясь на койку.

— Да, — он махнул рукой, — Завалялась одна. На крайний случай держал.

— И чего, наступил?

— Ну, как видишь. Что-то совсем невмоготу.

Мы помолчали с минуту. Всё это время я отчаянно соображал, с чего бы обычно спокойный и уверенный в себе Серёга вдруг стал просыпаться посреди ночи и курить последнюю, неприкосновенную сигарету.

И не нашёл ничего лучше, кроме как повторить вопрос:

— Что случилось-то?

Серёга снова затянулся.

— Никитин, вот скажи мне. Только честно. О чём ты мечтаешь?

Вопрос поставил меня в тупик.

Если говорить честно, то в тот момент я не мог внятно на него ответь. О чём я мечтаю, ха. Мечтаю о водке. Ни разу её не пробовал, но в книжках, особенно древних, её постоянно пили. Вкусно, наверное. Мечтаю о женщине. В обычном, самом приземлённом смысле. Пусть мне уже и не светит, но чёрт побери, хочется же. Об усиленном пайке. О том, чтобы сделать запрос в генетическую лабораторию.

Но тогда я посмотрел на свои ноги. Которые к утру, я знал это, начнут дико чесаться. И сказал:

— Вылечиться.

— И всё? — переспросил Серёга.

— Ну… о победе ещё. Но о ней все мечтают.

— Возможно, — дипломатично уклонился от ответа мой товарищ.

Его сигарета к тому моменту догорела почти до фильтра.

— А я вот мечтаю, чтобы война закончилась, — дополнил свой ответ Серёга.

Я, если честно, не понял, чем отличается его персональная мечта от мечтаний всего человечества. Конец войны мечтали увидеть все. Шутка ли, уже больше полувека за него боремся.

Ещё с минуту мы сидели молча.

— Ладно, — подытожил он. — Кина не будет. Кончилось всё. Пошли спать.

Поднявшись с койки, я растеряно взглянул на него.

— Серёг, что случилось-то? Ты толком так и не объяснил.

— Да расслабься, — он вновь махнул рукой. — Придавило меня что-то. Сил нет никаких, не могу больше. Каждый день одно и то же, конца и края этому…

— Понимаю, — кивнул я в ответ.

— Да я не думаю… — буркнул он в ответ.

Мне ничего не оставалось, кроме как направиться обратно к своему месту. Серёга оказался прав. Я действительно не понимал. Конечно, иногда накатывало на всех. Даже на меня самого. То самое поганое ощущение, когда жутко давят стены корабля, когда особенно отчаянно чешется лицо, когда выпадают последние клочья волос. Когда бежишь к ближайшему сортиру и спускаешь в очко остатки печени, желудка или мозга. Тогда хочется проклясть весь мир и тихонько удавиться в каком-то тёмном углу. Но чтобы вот так, спокойно, на своей койке, ещё и с последней, неприкосновенной сигаретой…

***

А через три дня прозвучала тревога.

Мы как раз отрабатывали обычное занятие по ОФП, когда помещение гимнастического зала вдруг окрасилось ядрёно-красным светом. Привычные люминесцентные лампы погасли, на комнату опустилась тьма и тут же взвыла сирена. А через минуту мы уже бежали по коридорам корабля прямиком к арсеналу.

Уж не знаю, как именно в случае боевого контакта нам должны были помочь маломощные кинетические винтовки. Ящерицы никогда не шли на абордаж и предпочитали сжигать беззащитные транспортники издалека. Но у составителей устава были свои представления на этот счёт. Так что вскоре мы все заняли свои боевые посты и готовились к выступлению ротного, которое последовало почти незамедлительно.

Если отбросить всю уставщину и официоз, то речь лейтенанта можно было уместить в два слова: разведка обосралась. Опять. Как и сотни раз до этого. Мы всё ещё слишком мало знали о скворрах, слишком слабо понимали как их образ мышления, так и технологии, которыми они пользовались.

Хотя, казалось бы, столько времени прошло…

Так или иначе, эскадре вторжения оставалось двенадцать часов до выхода из сверхсвета. По меркам космических баталий — считанные секунды. Затем, три дня на торможение, и вот они уже на орбите Харона. Флот обороны не успел бы подойти никак, а значит планета окажется беззащитной перед силами вторжения. Нашей части предписывалось немедленно направиться к небезызвестному спутнику и сразу, «с колёс» втянуться в мясорубку на поверхности. Занять подготовленные рубежи и удерживать плацдарм до подхода основных сил. По возможности ещё — сохранить гражданское население. Но, конечно, о гражданских в тот момент никто особо не думал. Агрокультурные и инфраструктурные мощности Харона для хода войны были куда важнее, чем несколько миллионов голодных ртов.

А патрульные фрегаты нашей эскадры, после обеспечения высадки десанта, должны были сковать основные силы флота вторжения точечными атаками. В тот день я впервые за всю свою военную карьеру сочувствовал флотским. Те ребята, что вынуждены были выполнять этот приказ, заранее подписали себе смертный приговор.

Так для нас начались те события, что позже историки назовут Плутонианским блицем. Или Харонской кампанией. Не знаю точно. Надо у самих историков спросить.

По расчётам наших навигаторов мы должны были подойти к Харону чуть больше, чем через трое суток. То есть тогда, когда вторжение уже полноценно начнётся, но ещё до того, как высадившиеся скворры успеют закрепиться. Для выполнения той задачи, что стояла перед нашей частью — идеальный момент.

Так что я был в приподнятом настроении духа. Не самый худший расклад. Не болота Королёва-2 и не плотная городская застройка Нового Иерусалима, на том хотя бы спасибо. Правда, сдержанный оптимизм распространялся только на старичков, тех, кто имел счастье выбраться с Ближней Центавры.

К сожалению, таких было немного. Спокойные Земли, как и вся Центавра, не сильно жаловали моё поколение. Так что наша часть практически полностью состояла из свежего, необстрелянного мяса. И новчиков ощутимо потряхивало.

Не то, чтобы они начали чудить, но напряжение в воздухе витало. Всё чаще после отбоя слышались непонятные шорохи и стоны, всё громче становились разговоры и всё похабнее анекдоты. Я старался сильно не обращать на это дело внимания, чтобы лишний раз не смущать молодняк. В конце концов, корень их тревог я прекрасно понимал, сам когда-то таким же был. Но не подмечать не мог.

Света приклеилась ко мне суперклеем. Старалась не отходить от меня ни на шаг, вновь начала заглядывать в рот и ловить каждое слово. И мне подобное внимание льстило. Надо же, сперва разочаровалась во мне, как в партнёре, а теперь вновь всеми силами пыталась завладеть моим расположением и моей же протекцией. Как будто понимала, что, несмотря на вполне конкретный недостаток, именно я, а не дружки-погодки, смогут её по-настоящему защитить.

Впрочем, почему будто? Всё она прекрасно понимала. И я тоже. Но всё равно женское внимание было приятно.

Гораздо больше меня беспокоил Серёга. Со времени нашего с ним ночного разговора в нём как будто что-то поменялось. Всегда бодрый и подтянутый, он резко осунулся, стал молчалив и даже не травил свои любимые бородатые анекдоты, до которых был большой охотник. Я пытался было его развеселить и как-то растормошить, но получалось так себе. Серёга всё глубже и глубже погружался в пучину тоски, причины которой я никак не мог понять.

В конце концов, я списал всё на мандраж от приближающегося боя. Всё-таки и на старуху бывает поруха.

Тогда я ещё не знал.

Вот так мы и провели последние три дня перед высадкой. Везде ходили неразлучной троицей, вместе обедали, вместе стояли в карауле (когда получалось), вместе отходили ко сну. Со стороны — настоящая идиллия. Сошедшее с плакатов боевое братство, три мушкетёра каких-нибудь древних архонтов из средневековых книжек. Но это только со стороны.

По факту же, ничего этого не было. Это был тот же самый суррогат, которым была наша с Серёгой дружба или наши со Светой так и не начавшиеся отношения. Пляска теней на стене пещер, отражение настоящих эмоций и настоящей человечности. Ничего там было, внутри-то. У меня — так точно. Да и у них, наверное, тоже. Мы просто-напросто не знали, как это, дружить. Как это, быть семьёй. Нас растили для войны с самого детства, не утруждая себя ни объяснением причин, ни закладкой фундамента, на котором строится дом жизни любого человека. Но мы нахватались по верхам, залезли в рекомендованные государством книжки, школьную-то программу осилить надо. Залезли, увидели, что так, оказывается, бывает. И начали играть роль. Ничего не чувствуя внутри, создавая лишь видимость.

И это было так мерзко, так картинно и шаблонно, что хотелось во весь голос смеяться. Хотелось полностью раствориться в этом лицемерии, занырнуть в него с головой. Подобная двойственность разрывала на части, но ей же хотелось упиваться. В конце концов, подобная шутовская пляска на лезвии бритвы, была единственным, что мы могли по-настоящему осознавать.

А в голове продолжал гудеть мой самый главный вопрос.

Как его зовут?

***

В тот день всё было так, как и должно быть. Так, как было уже не раз.

За иллюминаторами желтел кругляш Харона, покрытый оранжевыми крапинками атмосферных взрывов. Фрегаты сопровождения уже вступили в бой, давая нам время погрузиться в десантные шаттлы и спуститься вниз.

Больше всего меня, однако, волновал в тот момент именно космический бой. Но волновал отрешённо, как будто наблюдаешь со стороны за чьим-то жарким спором или состязанием в армрестлинг. Пока ящерицы, судя по всему, посчитали нас лишь досадной помехой. Именно поэтому вместо града кинетических зарядов в нашу сторону летели лишь вялые куски плазмы, неизменно проходящие мимо цели.

Возможно, действительно не воспринимали всерьёз. А может — хотели заманить в ловушку и начать обстрел, когда транспортник высадит десант. Я не знал. Да и не хотел знать. В таких вопросах, на которые никак повлиять не можешь, лучше всего отключить голову. И думать о чём-то приятном. О Свете, например, чьи волосы щекотали мне ноздри.

Она стояла прямо передо мной, в плотной шеренге в два ряда. Мы все были, словно под копирку, одеты в полевую форму, на поясе каждого висела кобура с табельным пороховым пистолетом. К нему же — дополнительная обойма. Оружие последнего шанса. Хотя, какой уж тут последний шанс? Скорее иллюзия такового. Костюм не позволит им воспользоваться, такая монструозная конструкция в полевых условиях не снимается. Если десантник довёл дело до того, что необходимо воспользоваться пистолетом, значит он скорее всего уже мёртв.

Мы стояли, тяжело дышали и ждали приказа. Наш транспортный корабль завершал маневрирование и готовился к синхронизации скорости полёта со скоростью вращения планеты. Только таким образом можно было обеспечить должную географическую точность при десантировании.

А мы ждали сигнала.

За секунды до того, как прозвучал первый звонок и открылись двери десантной палубы, я отыскал в толпе Серёгу. Он не смотрел на меня, он глядел строго перед собой, как образцовый солдат с пропагандистских агиток. Его лицо было словно высечено из камня, а взгляд не выражал никаких эмоций, кроме крайней решимости. Он готов был, я чувствовал это, зайти в десантный отсек, вновь надеть на себя проклятого «Стахановца» и спуститься вниз, к крови, дерьму и смерти.

Тогда я подумал, что его мимолётный кризис преодолён.

Я хотел было коснуться Светы, сказать что-то ободряюще-фальшивое напоследок, но не успел. Как раз в тот момент, когда я поднял руку, чтобы мягко опустить на её плечо, раздался первый звонок. Двери десантной палубы с шипением отворились, и наша рота ринулась вперёд. Кто-то кричал, кто-то просто молча топал сапогами. Смешение эмоций и чувств забивало ноздри. Я буквально чувствовал и запах слёз, и воинственный клич, и даже полную растерянность людей, которым впервые предстояло столкнуться со смертью.

В десантном отсеке всё было просто. Своя платформа, свой номер, что выбит уже на подкорке. Удар локтем куда-то в сторону, во что-то мягкое, знай своё место, дисциплину надо соблюдать. И руки, раскинутые в стороны, готовые к обрушению на них килограммов укреплённой стали.

Это был он. Мой спаситель. Моё проклятье. Боевой костюм «СТХ-32», он же «Стахановец» тридцать второго года выпуска. Центнер металла, скреплённый гудящими сервоприводами и облачающий своего оператора в экзоскелетный панцирь. Гротескное, кривое, некрасивое и угловатое чудовище. Последнее препятствие между мной и ужасами галактики, которая оказалась совсем непохожа на светлые сны Алисы Селезнёвой. Сковывающее движение и мысли, практически пыточная камера, которая вила из своего оператора верёвки, поджигала его невидимым огнём излучения. На плечах — выгравированный серп и молот, в руках — кургузый лазерный излучатель, зафиксированный сервоприводами. А за спиной — наплечный ядерный реактор, приводящий всю эту громадину в движение. И между ним и мной — лишь тонкая свинцовая пластина, которая не работала, не работала, не работала!

Словно по команде, металлический скафандр с шипением распахнул свои объятия. А я шагнул в них, как шагал десятки раз до.

В конце концов, был ли у меня выбор?

Сочленения с шипением зафиксировались, заверещала микросварка, голубым дымом полыхнул атомный реактор. Всё лицо вновь охватил приступ чесотки. Я потянулся к поясной аптечке, закинул в рот жёлтый кругляш антирадина и с трудом проглотил горечь. Проверил заряд излучателя. Дисплей мигнул красным. Под завязку.

Вот и всё. Осталось только нацепить шлем.

В тот момент я обернулся чуть в сторону. И увидел Свету, тоже по шею, закованную в металл. Её колотило. Страх, который она так усердно давила в себе последние несколько дней, наконец прорвал все заслоны и вышел наружу. Её маленькая светлая головка ходила из стороны в сторону, губы подрагивали. Она часто моргала, готовясь вот-вот разреветься в голос.

И этот животный ужас, на самом деле, был единственным настоящим чувством, что она испытала за всю свою жизнь. Изломанную, неправильную, изнасилованную жизнь так и не выросшего до конца ребёнка.

Мне стало так её жалко, аж до слёз, до сжатых губ.

— Свет… — обратился я к ней.

— Да, — едва выдавила она из себя.

— Всё будет хорошо.

— Точно? — с силой сдерживая рыдания, дрожащим голосом переспросила Света.

— Обещаю тебе.

И чуть потянулся к ней.

Думаю, что это всё-таки был простой бессознательный импульс. Возможно, даже просто сбой механизмов костюма. Но Света истолковала это движение по-своему.

Обхватив меня за шею, она с силой подалась вперёд. В клубах сизого дыма, посреди воплей сирен и всеобщей суматохи наши губы соприкоснулись. По телу пробежала дрожь, как будто сквозь меня пропустили электрический ток. И всё разом встало на свои места. Точнее, не так. Оно просто всплыло на поверхность, как мозаика на стене дома древнего города, скрытого под водой. Она всегда там была, с самого начала времён.

Просто начался отлив.

И настоящая суть вещей разом оголилась. Хотя, на самом деле, всё было очевидно. Сказка об Атлантиде стала реальностью.

А ложь и фальшивое отражение — правдой.

***

Мы шли вперёд.

Мы шли вперёд, по колено в высокой траве, а ночное хмурое небо Харона сияло огненными разрывами. На левом фланге виднелось какое-то предгорье, грязное и голое с отполированными влагой кусками породы. Впереди маячило зарево уничтоженного города, как раз того, в котором мы должны были занять оборону. Танк, лязгавший гусеницами чуть впереди нас, резко остановился. Это был «Т-111», последнее слово военной техники. Кривое и безобразное на вид, как и всё, что научной-технический прогресс из себя порождал. Оранжевым электрическим огнём вспыхнула катушка напряжения, и орудие танка с невероятной скоростью послало вперёд заряд, начинённый октагеном.

Вдалеке громыхнул взрыв.

Сверху накрапывал мелкий, но частый дождь, над полем боя стоял столб влажной пыли. Откуда-то справа раздался реактивный рёв штурмовика, заходящего на цель. Выпустив из своей длинной, тупорылой морды два длинных лазерных луча, он оставил в рядах скворров дымящуюся просеку и, на прощанье оглушив сверхзвуковым переходом, ушёл на второй заход.

А мы же шли дальше. По колено в высокой траве. Солдаты человеческой расы, до глаз закованной в броню.

Мы опоздали совсем ненадолго. Едва ли на час. Но ящерицам хватило и этого, чтобы занять оборонительные рубежи. Им бы отсидеться, подпустить нас поближе и подавить огнём. Но твари решили идти дальше. Зачем — мне непонятно. Да и не хотелось разбираться, если честно.

Две армии готовились столкнуться во встречном бою, как в древности, когда освоение других планет ещё называлось «фантастикой».

Танк рявкнул снова. Кусок травы вдалеке тут же исчез в округлой оранжевой вспышке, прихватив с собой полдесятка ящериц.

Твари наступали, как обычно, не считаясь с потерями. А нам оставалось только привести оружие в боевую готовность.

Я прикинул расстояние до врага. Ракушковидные черепные панцири уже виднелись вдали, прорывались сквозь густые травяные заросли. Метров пятьсот, может шестьсот. Обычно излучатель обеспечивает поражение на дистанции до километра, но сейчас, из-за дождя дальность действия снизилась.

Первый же лазерный луч ушёл немного выше, чем требовалось. Мощность импульса была настолько высока, что электронагнетатели оружия сгенерировали отдачу. Загудели сервоприводы костюма и руки ушли чуть вверх. Стараясь компенсировать усилия, реактор выплюнул в воздух ещё одно облако сизого дыма.

Я взял прицел ниже. Лазерный излучатель был отличным оружием, особенно на дальней дистанции, но и у него имелись свои недостатки. Вновь поймав на мушку скворра, я нажал на спуск. Жёлтая полоса усиленного света вырвалась из толстого ствола излучателя и за доли секунды преодолела расстояние между мной и целью. Ящерица, у которой в голове зияла прожжённая насквозь дыра, рухнула навзничь, разбрызгивая тёмный ихор.

По моей броне тут же ударили два синих сгустка плазмы. Я заревел, морщась от волны жара, окатившей моё лицо даже сквозь металл шлема. Заревел, и дал новый залп. На этот раз я задержал гашетку чуть дольше и направил луч лазера по широкой дуге. Сразу несколько ящериц разлетелись на куски, разорванные напополам тонкой световой линией.

Тем временем, строй скворров приближался. По броне танка то и дело стучали синие всполохи. Конечно, вреда особого они ему не наносили, но так могло продолжаться только до тех пор, пока ящерицы не подтащат тяжёлое вооружение. То, что оно у них было, сомневаться не приходилось.

Вновь рявкнул где-то в вышине ночного неба штурмовик. Снова поле прорезали две огненные полосы. А я продолжал вести огонь. Моя кожа горела под бронёй костюма, принимая на себя основной удар распадающихся в реакторе изотопов. Стоило бы принять антирадин, но не было времени, чтобы потянуться за аптечкой. Я знал, что после боя мне будет плохо. Очень плохо. Я буквально чувствовал, как отмеренный мне срок подходит к концу. Что ещё пара-тройка таких сражений, и однажды за завтраком я увижу на подносе проклятые три таблетки.

Я знал. Но всё равно продолжал чертить в ночной хмари лазерные полосы. Словно безумный художник-авангардист, разом смешавший краски будня.

Наконец, наступавший строй скворров достиг наших позиций. Ящерица выпрыгнула на меня из темноты, выставив вперёд когти и метя в шейное сочленение костюма. Слава Богу, что я успел заметить это движение.

«СТХ», несмотря на то что давал прекрасную защиту, невероятно сковывал движения. О том, чтобы крутиться вокруг своей оси и работать ногами, словно в боксёрском поединке, не могло идти и речи. В рукопашной против быстрого скворра у оператора «Стахановца» был только один шанс выйти победителем.

Ударить первым. И убить тварь одним мощным ударом.

Намагнитив клеммы излучателя и намертво прикрепив его к предплечью, я отвёл правую руку назад. Загудели сервоприводы костюма, спину обдало жаром. Резко выбросив кулак вперёд, я попал ящерице точно в шею. По крайней мере, в ту её часть тела, которую можно было так назвать. Раздался хруст позвонков. Тварь, по инерции ударившись черепом об мою грудь, сразу обмякла и упала в грязь.

Я успел дать ещё один залп, прежде чем вторая ящерица, брат-близнец предыдущего скворра, решила повторить подвиг своего товарища и разорвать металл брони своими когтями. Она была чуть проворнее и успела даже запрыгнуть мне на плечи, прежде чем удалось перехватить её за хвост. Другой рукой я обхватил ящерицу за нижнюю часть черепа и со всей силой потянул в разные стороны. Сервоприводы натужно заверещали, усиливая мою хватку в несколько раз. Раздался треск, на забрало шлема брызнул синий ихор. А уже через секунду скворр был разорван напополам.

Отбросив безжизненные половинки в сторону, я вновь схватился за излучатель. Наступление продолжалось.

Зубы мои скрипели.

***

Через час боя по внутренней связи нам поступил приказ на фланговый манёвр.

Скворры, видимо посчитав, что в лобовом штурме они понесли слишком много потерь, отошли обратно и закрепились в городе. Судя по тому, что ещё с пару минут после того, как наступление выдохлось, эфир молчал, командование решало, что со сложившейся ситуацией вообще делать. Непонятно, почему ящериц не захотели выкурить с позиций атомным ударом, обычно наши офицеры не стеснялись поступать подобным образом. Но видимо, ядерная бомбардировка родных планет человечества всё-таки не входила в планы генералитета.

Поэтому было решено бросить на убой пехоту.

Нам было необходимо обойти позиции скворров слева, через предгорья. Командование планировало взять город в полукольцо и начать штурм одновременно с нескольких направлений. Нам предлагалось пройти через сеть небольших пещер и ущелий, незаметно для разведки ящериц. А затем, в нужный момент отвлечь внимание фланговым ударом.

Понятное дело, поддержки техники нас лишили. Танки бы просто-напросто не прошли по проклятым горам. Так что пришлось топать на своих двоих.

Ближе к полуночи моё отделение уже пересекало первый каньон. Две серые каменные стены, слева и справа, и всё также моросящее чёрное небо над головой. Впереди — металлические затылки моих товарищей. Я был как раз замыкающим.

Отчаянно горело лицо под шлемом. Я успел во время краткой передышки сожрать парочку таблеток антирадина, но они, как и обычно в боевых условиях, помогли слабо. Разве что ком тошноты откатился от горла и улёгся где-то в желудке.

Я замыкал процессию. Держа излучатель наготове, вертел головой по сторонам. Ожидал подвоха. Что-то было не так. Что-то не складывалось. При всей странности ящериц, глупыми или недалёкими их назвать было нельзя. Они были донельзя практичны, противники наши. И совсем не чурались крепкой, глубоко эшелонированной обороны. А тут мы маршировали вперёд, как по красной дорожке.

Так я думал, едва переставляя закованные в броню ноги. Прорези шлема постоянно дрожали и уходили с линии взгляда, мешали обзору. Сервоприводы натужно гудели, наш отряд двигался со скоростью черепахи. Но мы всё равно шли вперёд. Потому что был приказ. И потому что мы были обмануты собственной ложью о том, что иначе нельзя. О том, что эта война действительно Последняя. Что мы либо победим, либо умрём.

Хотелось тогда спросить: а кто-то пытался по-другому?

Но спрашивать было бесполезно. Во-первых, не у кого, во-вторых, незачем. Если, конечно, не хочешь нарваться на военно-полевой суд. А мне тогда не хотелось. Я, если честно, был и сам рад обмануться экзистенциальностью конфликта. И, конечно, грудью защитить те ценности, которых никогда не знал. Детский смех, запах свежей выпечки и прочее молоко матери.

А мы пёрлись по каменистому ущелью. Прямиком во фланг обороняющейся группировки.

Точнее, мы так думали.

Засаду я заметил за секунду до того, как на наши головы посыпался град плазменных снарядов. Я даже успел переключить тумблер взводной связи, чтобы заорать во всю глотку, но мне не хватило буквально доли мгновений. Два синих сгустка попали нашему головному бойцу (припомнить бы ещё, как его звали) прямиком в наплечный ранец. Парень (да, это точно мужик был, явно не девушка) тут же исчез в огненной вспышке, разлетевшись сотней фонящих осколков.

В эфире моментально начался сущий ад. Взводный что-то орал, пытался командовать, старался организовать круговую оборону. Но всё попытки оказались напрасны. Они прыгнули на нас сверху, прямо со скал, и всё наше преимущество в броне тут же обернулось нашей гибелью. Мы просто-напросто не успевали среагировать на появляющихся словно из ниоткуда тварей. Они были везде: слева, справа, сзади, спереди. И наши «Стахановцы», ещё недавно позволявшие рвать ящериц голыми руками, оказались против такого натиска абсолютно бесполезны.

Бой очень быстро разделился на отдельные короткие схватки. Чёткий строй так и не удалось сформировать. Мы отбивались отчаянно, свирепо, как и нужно отбиваться в последний раз. Но всё было тщетно.

Я как раз занимался тем, что лазерным лучом разрезал одну из ящериц напополам, когда заметил одного из моих товарищей. На него напрыгнули одновременно три твари и с упоением полосовали его костюм своими костями. Аж искры летели. Я было хотел ему помочь, даже вскинул излучатель, поймав одного из пришельцев на мушку. Но, к сожалению, не успел. Чёрная тень промелькнула где-то слева, махнула хвостом. И моя рука вскипела жидким огнём. Я с удивлением опустил глаза вниз и заметил, что в броне не хватает солидного куска. Как раз в том месте, откуда весело бежала густая кровь.

Однако времени на обдумывание почти не оставалось. Заревев от боли, я развернулся на все сто восемьдесят, одновременно замахиваясь кулаком. Стальная гиря, усиленная сервоприводом, прошла сквозь черепушку скворра, как нож, сквозь масло. Я с удовлетворением улыбнулся, и тут же вновь включился в происходящее.

Ящерицы продолжали наседать. Мне приходилось постоянно вертеться, то ломая им кости ударами кулаков, то водя из стороны в сторону излучателем. Однако становилось понятно, что долго я не выдержу. Левая рука немела, по спине било ядерным жаром, а полоска заряда на индикаторе оружия неумолимо уменьшалась. Кипел камень, растекались лужи крови и ихора. Даже проклятый реактор не справлялся с накалом боя. А я отступал. Медленно, заставляя скворров дорого заплатить за каждый шаг, но отступал.

Где-то в горячке боя промелькнула желтоватая шевелюра Светы. Сам удивляюсь, как умудрился её заметить. На ней не было шлема, очевидно, сковырнул ударом когтей какой-то скворр. Об этом свидетельствовали и три глубоких шрама на её правой щеке. Она то и дело отстреливалась, одной рукой тщетно пытаясь остановить толчками вытекающую кровь.

Меня она так и не заметила.

Света с небольшой группой выживших отступала к какому-то возвышению. Судя по тому, что кто-то то и дело нырял в чернеющий провал за её спиной, везунчики сумели отыскать лаз внутри породы. Может даже пещеру. Короче говоря, путь к отступлению. Единственный в нашем положении.

А я к тому моменту уже был окончательно зажат в угол.

Наверное, тогда можно было поступить по-другому. Наверное. По крайней мере, события последующих дней мне показали, что варианты действительно были.

Но я сделал то, что должен был.

Усмехнувшись и ещё раз проверив заряд излучателя, я ринулся вперёд. Не надеясь победить или прорваться к выжившим, нет. Только с желанием задержать, отвлечь на себя как можно больше тварей. Дать тем, стоящим на возвышенности, хотя бы призрачный шанс спастись.

Удар, ещё удар. Широкий лазерный луч, прожигающий и сталь, и керамит. Огненный ад посреди поля боя. Я почувствовал, как когти вошли мне в плечо, в поясницу, в руку. С натужным скрежетом с меня сорвали шлем. А я продолжал махать руками и заливать всё вокруг огнём.

Металл брони на моей груди был разорван, в прорехе сияла полевая форма. И в тот момент бесконечное чёрное море на секунду отхлынуло. Ящерицы встали в небольшой круг, внимательно меня разглядывая, словно размышляя, что со мной делать.

Я лишь усмехнулся им в ответ. Сплюнул горькой кровью с металлическим привкусом и…

И поднял излучатель. В последний раз.

***

Я очнулся уже за полдень.

Не знаю, сколько длятся сутки на Хароне, но солнце стояло как раз в зените. Может быть чуть-чуть ниже.

Я проснулся и с трудом разлепил глаза, слипшиеся от натёкшей из рассечённого лба крови. И меня тут же вырвало. Прямо под себя.

Наверное, стоит сказать, что мне повезло. Упал я ничком, чуть криво, так, чтобы не упереться лицом в каменистую почву. И заодно не задохнуться.

Не знаю, почему ящерицы меня не добили. Наверное, посчитали, что я уже не поднимусь. А может быть, просто забыли в горячке боя. Куда там, жалкие человечишки убегают. В погоню, в погоню!

И в этом тоже было моё везение.

Обесточенный костюм с оборванными сервоприводами давил на меня всей своей тяжестью. В первые секунды я даже застонал. Но выхлопные трубы реактора были обращены к небу, сам он оказался не повреждён, а свинцовая пластина на спине, несмотря на все мои жалобы, всё-таки выполняла свою задачу.

Тоже удача. Невероятная.

Я с трудом повернул шею, чувствуя, как все внутренности переворачиваются и перемешиваются. Голова закружилась, а глаза с трудом различили оттенок бронзового загара на моей руке.

В тот момент я понял, что удача кончилась.

Это уже не две, и даже не три таблетки. Все четыре. Верная, неминуемая смерть без каких-либо альтернатив. А чего ещё можно было ожидать от длительного отдыха посреди осколков ядерных реакторов, разорвавшихся от множества плазменных попаданий? Да что там осколков, мой кровопийца всё это время был буквально у меня за спиной.

Изо всех сил уперев руки в горячий камень, я со стоном попытался подняться. Бесполезно. Костюм давил всей тяжестью, а сколько там в нём килограммов? Центнер? Больше? Без энергоцепи, которая, к гадалке не ходи, была нарушена, «Стахановец» окончательно перестал быть моим помощником и превратился в тюремную камеру.

Скрипя зубами, хрустнув покрытой волдырями спиной, я всё-таки сумел сдвинуть металлическую гадину с места. Она повалилась набок с отвратительным грохотом, от которого у меня уши в трубочку свернулись. А я же, наконец, оказался свободен от массы, давящей сверху.

Перевернувшись на спину, я ещё с минут пять глядел в чистое, безоблачное небо, тяжело дыша и давя накатывающие волны тошноты. Мне было не просто плохо, мне было смертельно. Так, как никогда ещё не бывало до этого. Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понимать: это агония. Весь мир кружился, вертелся вокруг собственной оси, закручивался в узел. Адски горело лицо и руки. Тошнило невероятно, мне несколько раз приходилось переворачиваться набок и срыгивать мерзкую бесцветную жидкость пополам с какими-то комьями. Судя по всему, это были части одного из моих внутренних органов.

Я с трудом поднялся. Точнее — встал на карачки. Принять вертикальное положение сил у меня так и не хватило. Едва перебирая поочерёдно руками и ногами, я медленно подполз к своему костюму. Он, конечно, был уже совершенно бесполезен и даже опасен. Но на поясе у него оставалась моя персональная аптечка, в которую я как раз перед высадкой положил новенькую пачку антирадина.

А за вчерашний (вчерашний ли?) бой я едва успел проглотить три таблетки.

Добравшись до металлического коробка и отщёлкнув защитный карабин, я едва не умер. «АР» лежал сверху, над жгутами, бинтами и прочей почти бесполезной в современной войне дрянью. Прямоугольник из белого картона упал прямо мне в руки. Я тут же дрожащими пальцами вскрыл его, и запихнул в себя едва ли не половину всей пачки. Горло сдавил спазм горечи, но я всё-таки умудрился проглотить жёлтые кругляшки. Мгновенного эффекта они, конечно, не дали, но я знал, что подобная лошадиная доза хоть и не поставит меня на ноги, но точно не даст окочуриться. По крайней мере, в ближайшее время.

Нужно было только не нахвататься ещё большей дозы.

Собрав остатки воли в кулак, я медленно пополз подальше от пылающего радиацией костюма. Конечно, фонило вообще всё ущелье, но это заботило меня не сильно. Я вообще тогда мало что понимал. Тогда я думал, что главное — это убраться от эпицентра. Не осознавая, что меняю шило на мыло.

Я прополз метров пять или шесть, то и дело отхаркивая кровью или вынужденно останавливаясь, чтобы перевести силы. И только после этого отрубился вновь.

Не знаю, сколько я проспал. Может час, может шесть. Факт в том, что когда я снова проснулся, солнце оставалось на своём прежнем месте, прилипнув к горизонту в самой его высокой точке. Может, чуть пониже.

Правда, после пробуждения я чувствовал себя гораздо лучше. Голова кружилась, каждое движение до сих пор отдавало приступом тошноты. Но всё же мне удалось встать на ноги. Судя по всему, антирадин начал действовать и потихоньку нивелировал влияние радиации. Правда подобное «лечение» мне было, как мёртвому припарки, с «бронзовым загаром» шансов нет уже никаких.

Поднявшись на ноги и кое-как справившись с лёгким головокружением, я вдруг осознал, что совершенно не знаю, что делать дальше. С одной стороны, нужно было возвращаться к своим, ложиться в лазарет и строго соблюдать все рекомендации медиков. Но это всё было бы лишь профанацией, враньём самому себе и лучший исход в таком случае — это назначение в бригаду смертников. Не то, чтобы я сильно противился подобному назначению, фатализм накрыл меня с головой достаточно быстро, но всё-таки что-то подсказывало мне, что это не самый лучший из доступных вариантов. К тому же, я совершенно не знал, где именно находятся эти самые «свои». Во время боя все направления перемешались и теперь я не знал точно, где находятся наши позиции, а где — позиции скворров. Выходить же прямиком на обед к ящерицам как-то не хотелось.

Вторым вариантом было всё закончить здесь и сейчас. Тот самый табельный пистолет с двумя обоймами всё ещё висел на бедре. Можно было сесть на камень, чуть-чуть подумать о вечном, в котором я не разбирался от слова совсем, и пустить себе пулю в лоб. Вариант был заманчив, и несколько минут я даже всерьёз его обдумывал, но всё-таки отбросил.

Во мне впервые, наверное, за всю недолгую жизнь по-настоящему взыграло любопытство.

Та самая возвышенность, на которой располагался вход в пещеру, приковывала к себе взгляд. Мне было до ребяческого зуда интересно, что случилось с остальными.

Конечно, никаких гарантий не было. Пещера вполне могла окончиться тупиком и всё, на что я мог наткнуться, так это на истерзанные тела моих сослуживцев. Но всё же, какое-то неведомое чувство подталкивало меня именно к этому варианту. Даже если и так, даже если там — только трупы, то чем я рискую? Выход-то у меня, по большей части, всё равно был только один.

Ещё немного поразмыслив, я лёгкой трусцой направился к скалам. Если уж решил ещё хоть немного покоптить небо, то надо было выиграть себе чуть побольше времени. И убраться от этого радиоактивного дерьма как можно дальше.

И быстрее.

***

В пещере меня ожидал сюрприз. Даже два.

Во-первых, никаким тупиком она не заканчивалась. В ней было сыро, прохладно и темно, но каменный тоннель всё тянулся и тянулся, никак не желая обрываться сводами большущей братской могилы. То тут, то там на стенах я видел обугленные полосы, следы недавнего боя, но трупов не встречал. И чем дальше я шёл вперёд, тем меньше свидетельств противостояния мне попадалось. Судя по всему, ребятам всё-таки удалось оторваться от погони.

Что не могло не радовать.

Во-вторых, для меня оказалось шоком, что наши интенданты всё-таки не даром ели свой хлеб. Как и обычно по боевому распорядку, перед высадкой я распихал по нагрудным карманам полевой формы разные пакетики и конвертики, в очередной раз поразившись идиотизму сего мероприятия. Ну зачем, спрашивается, солдату в боевом костюме нужна фосфоресцирующая палочка, когда есть налобный фонарь встроен в шлем «Стахановца», а саму палочку в бою достать не представляется возможным?

Оказывается, действительно нужна. Ибо без её тусклого зеленоватого света на гладких и влажных камнях я бы давным-давно навернулся и сломал себе ногу. Если не шею. А так, дорогу впереди всё же было видно.

Аналогичная ситуация была с портативным нагревателем и таблеткой сухой воды. Зачем они, спрашивается? Кто в здравом уме будет проводить в проклятом «Стахановце» столько времени, что успеет умереть от жажды? Да он от излучения раньше сдохнет!

Как оказалось, и такое бывает.

Невероятно удобная вещь, кстати. Бросаешь таблетку в какую-нибудь ёмкость, тот же пакетик полипропиленовый хотя бы, ставишь на нагреватель, ждёшь пару минут — и пожалуйста. Целый пакет нормальной, питьевой воды.

Где-то на середине пути мне это очень помогло.

Тогда же, когда я отпахал уже километров пять, а пещера всё никак не думала кончатся, я решил сделать небольшой привал. Привести себя в порядок, а заодно и понять, в каком я вообще состоянии. Вскипятил, если это можно так назвать, воду, принял ещё одну таблетку антирадина, положил фосфорную палочку на землю и принялся осматривать самого себя.

Как оказалось, серьёзных повреждений, если не считать лучевой болезни, я так и не получил. Ушибы были, возможно даже вывихи. Глубокие порезы. Но ничего такого, что не лечилось бы парой дней в лазарете. «Стахановец», несмотря на все мои к нему претензии, свои задачи выполнил на пять с плюсом.

Гораздо больше меня беспокоили последствия облучения. Всё тело горело. Голова кружилась, а неестественно-оранжевая кожа уже начала покрываться волдырями и в некоторых местах даже слезать целыми кусками.

Основным вопросом было, сколько времени у меня ещё есть в запасе? Сутки? Двое? То, что его оставалось немного — это был явный и неоспоримый факт. Нужно было шевелиться, двигаться быстро и, желательно, не останавливаться. Нужно было догнать свою группу или хотя бы то, что от неё осталось, а потом…

А что потом?

Я и сам не знал. Возможно, я просто не хотел умирать в одиночестве. На миру и смерть красна, так ведь?

На самом деле, все эти немые вопросы были абсолютно бесполезны. Все мои рассуждения были лишь жалкой попыткой оправдаться перед самим собой, обмануть неизбежность. Я, конечно, прекрасно её осознавал, но человек на то и человек, чтобы цепляться за жизнь всеми доступными способами. В том числе и самообманом.

Вот найду отряд, а там что-нибудь придумаем. Обязательно придумаем. В конце концов, важна ведь не цель. Важен сам процесс. Без которого можно было уже давно пустить себе пулю в голову.

Я сделал ещё два или три подобных привала. Каждый раз откладывал в сторону химическую палочку и внимательно осматривал степень метаморфоз. Лучевая болезнь развивалась не так стремительно, как мне думалось, что не могло не радовать. А может, я просто не хотел этого замечать. Правда, идти с каждым новым привалом становилось всё тяжелее. Каждый час я запихивал в себя ещё одну порцию антирадина. Кажется, что тогда я искренне уверовал в то, что заветные кругляшки мне помогут. Притом не просто на некоторое время замедлят поражение, но именно что вылечат, очистят организм от заразы, выведут отходы через мочу и пот.

Но, конечно, всё это были лишь воспалённые фантазии.

Проклятая пещера не кончалась. Она не делилась на развилки, не петляла, не сужалась до размеров непроходимого лаза. Лишь иногда выписывала крутые повороты и журчала какими-то небольшими подземными ручейками. Но в остальном муки выбора передо мной не стояли. Мне не нужно было задумываться о поиске правильного пути или помечать какими-то отметками уже пройденные этапы. Если бы не кривые, словно оплавившиеся сталактиты и сталагмиты, я бы задумался, а не искусственного ли она происхождения. Но ничего, кроме аномальной прямолинейности, на это не указывало. Чудо, не иначе. А чудом больше, чудом меньше, для меня в тот момент разницы не было.

В конце концов, часов через пять ходьбы я почувствовал лёгкое дуновение ветерка.

Это был лёгкий сквозняк, чуть ударивший меня по небритым щекам. Я даже сперва подумал, что мне почудилось, будто это всего лишь галлюцинация. Но когда через несколько метров дуновение повторилось вновь, я понял, что моё путешествие подходит к концу.

Человек без брони двигается намного быстрее, чем оператор «СТХ». Такова уж тяжкая доля космической пехоты, быть непробиваемыми, неостановимыми, но совершенно негибкими и тихоходными болванками. Так что, если мои товарищи всё ещё продолжали тащить на себе тяжеленные костюмы, то вскоре мне предстояло с ними поравняться.

Стоит сказать, что дальнейшие события показали, что я был не сильно далёк от истины.

Когда вдалеке забрезжил яркий белый свет, я подумал, что набрёл на какой-то подземный источник газа. Бывает же так, сероводород воспламенился или ещё что-то. Но порывы свежего воздуха очень быстро дали понять, что я ошибаюсь.

С того момента, как я оказался под землёй прошло по меньшей мере часов шесть. А снаружи до сих пор было светло. Это обстоятельство сперва показалось мне достаточно странным, но потом я вспомнил, что нихрена не знаю, об этой проклятой планете. В конце концов, на Аэлите световой день длился почти неделю и никого это не смущало. Почему на Хароне должно быть иначе?

Полуденное солнце ударило в глаза. Отвыкнув от яркого света, я крепко зажмурился, наблюдая как по тыльной стороне век плывут красные круги. Далёкое светило, как и полдня назад, было на своём законном месте, почти в зените. Ни на сантиметр не сдвинулось. Ну, может быть на самую капельку.

Я вышел из пещеры. Под моими ногами хрустела щебёнка и мелкие камешки. А до самого горизонта вокруг простиралось поле оранжевой высокой травы. Я такую уже видел, на Спокойных Землях. Пшеница-2, специальная культура, выведенная ещё на заре колонизации космоса. Гораздо более неприхотливая и плодородная, чем её жёлтый собрат.

Чуть левее текла небольшая речка, берущая своё начало, очевидно, где-то в недрах горы. Её истоки я и видел в пещере.

А посреди всего этого пасторального пейзажа находилось то, чего я никак не ожидал увидеть.

Посреди моря пшеницы раскинулся небольшой палаточный городок.

***

Первого скворра я заметил, когда до палаток оставалось чуть меньше километра.

Сперва на шевеление в зарослях я не обратил никакого внимания. Ветер, гуляющий по равнине, постоянно приминал длинные колосья то в одну, то в другую сторону. А я не был разведчиком, чтобы намётанным глазом сразу приметить аномалию в упорядоченных и плавных движениях. Только столкнувшись с ящерицей почти нос к носу, я сумел заметить её чёрный силуэт.

Скворр не спешил нападать. Он наблюдал. Спокойно и без какой-либо агрессии.

А вот я решил не мешкать.

Одним движением я выхватил из кобуры пистолет, щёлкнул предохранителем и поймал тварь на мушку. Однако то ли скворр оказался достаточно проворным, то ли это я замешкался. Так или иначе, когда грохнул выстрел, его на месте уже не было. Ящерица метнулась в сторону, стараясь зайти ко мне сбоку. Но я тут же перенёс центр тяжести и вновь выцелил ублюдка. Новый выстрел — новый промах. Паскудник кружил вокруг меня, постепенно, по спирали сокращая дистанцию.

Я не понимал тогда, почему он не стреляет. Скворры с большим удовольствием использовали своё плазменное оружие. Конечно, «Стахановцу» они были, что слону дробина, но в тот момент-то я был перед ним почти голый. Один залп, и то, что осталось от ефрейтора Никитина, можно было бы в совок собрать. Но скворр почему-то хотел сократить дистанцию

Ещё выстрел. Третий. И последний. Пуля ушла куда-то в землю, а ящерица прыгнула вперёд. Прямо на меня. Я успел ощутить, как уходит из-под ног земля, как что-то острое впивается мне в плечи. Успел даже расслышать тихий рык, который исходил откуда-то из-под черепного панциря ящерицы. И в тот же момент сверху раздался знакомый до боли голос:

— Хватит!

***

Мы сидели рядом, на одной пластиковой скамейке, я и Серёга.

Сидели и молчали.

Вокруг нас носились члены моего отряда, бывшие солдаты, а ныне — дезертиры. Все, как один, без костюмов. Впрочем, носились было неподходящим словом. Скорее, едва переваливались с ноги на ногу, словно сонные косолапые медведи. Марш дался им куда труднее, чем мне, им приходилось подстраиваться под не самый комфортный темп «Стахановца». А учитывая то, что шли они почти сутки, ничего удивительного в том, что мышцы задревенели, не было.

Изредка в жидкой толпе людей мелькали и чёрные силуэты скворров. Некоторые, это было видно, по привычке шарахались от них. Но в целом взгляды, обращённые на ящериц, не были взглядами пленников.

На ящериц смотрели с надеждой.

— Значит, вот так? — спросил я, ни к кому конкретно не обращаясь.

— Вот так, — подтвердил Серёга.

— И когда ты решил сдаться?

— Я? — усмехнулся мой товарищ. — Я уже давно. Очень и очень давно. Ещё до того момента, как узнал о вторжении на Харон.

Я кивнул. Именно тогда я и вспомнил тот странный ночной разговор. Когда Серёга курил, смотрел в никуда и задавал странные вопросы о мечтаниях.

«О чём ты мечтаешь?»

«А я вот мечтаю, чтобы война закончилась».

Мне вдруг всё стало понятно. Тогда я думал, что Серёга говорит в общем, как и все мы. Только использует другие слова. Мы все мечтали о победе, а он — чтобы всё закончилось. Любым способом.

От осознания этого факта мне перехватило горло. Чем-то шершавым и солёным. Я вдруг понял, что меня впервые в жизни душат слёзы.

— А остальные? — проглотив ком в горле, спросил я.

— А остальные — как раз в тот момент, когда нам не оставили выбора. Радиопередатчики на «Стахановцах» никак не могли добить до штаба, мешала порода. А потом, когда мы, наконец, вышли из этой проклятой пещеры, нас просто взяли на мушку с десяток ящериц. Так что выбор был простым: либо сдаться, либо быть уничтоженными. Умирать не захотел никто.

Что-то маячило у меня в голове. Какая-то мысль не давала покоя, постоянно теребила меня, не давала успокоиться и выведать как можно больше информации. И всё-таки, каким-то образом мне удалось ненадолго заглушить её.

— Сдаться? Скворрам? — неподдельно удивился я. — Ни разу не слышал, чтобы они брали пленных.

— Они и не брали, — подтвердил Серёга. — До сегодняшнего дня. Мы стали первыми.

— С чего такая честь?

— Это долгий разговор, — улыбнулся он.

— А мы куда-то торопимся?

Мой товарищ, если я его ещё мог так называть, усмехнулся. Мимо нас прошлёпал ещё один из моего отряда, имя уже и не упомню. Кто-то из новеньких. Рядом с ним на четырёх лапах шёл скворр.

— Чем вы вообще тут занимаетесь? — спросил я. — Просто сидите в палатках и…

— …И стараемся закончить войну, — перебил меня Серёга. — Устанавливаем оборудование, в основном радио. Пытаемся ворваться на наши частоты. Вести контрпропаганду. Будем призывать солдат и флотских офицеров сложить оружие.

— Зачем?

— Война окончена, Никитин, — ответил он. — Уже сейчас флоты скворров идут на сверхсвете к Солнечной системе. Будет организованно ассиметричное наступление по всем направлениям сразу: и со стороны Плутона, и из-за плоскости галактики. Конечно, первые атаки разобьются об укрепления в Облаке Оорта, скворры это прекрасно понимают. Зато другие пройдут без каких-либо помех, воспользовавшись тем, что наш флот будет сконцентрирован в одном месте. Выхода у нас нет. Это закат нашей расы.

— И поэтому ты предлагаешь его ускорить?

— Нет, — твёрдо ответил Серёга. — Я предлагаю его предотвратить.

— Каким образом? Задрав ручки кверху и наблюдая, как нас будут рвать на части?

— Нет. Ты не понимаешь. Ты совсем ничего не понимаешь.

— Ну так объясни мне! — вскочил я. — Давай, расскажи мне, что именно я упускаю?! Потому что пока я вижу только то, что ты, сука такая, просто-напросто предал всех нас.

В душе бушевало пламя. Я готов был разорвать Серёгу на части, прямо здесь и сейчас. Рука сама собой потянулась к кобуре, а глаз заметил, как подсобрался один из скворров, что как раз оказался неподалёку.

Но было и ещё что-то. Какой-то вопрос крутился в моей голове, не давал окончательно погрузиться в бездну ярости и гнева. Не давал всадить этому ублюдку пулю в голову. Мне нужно было что-то узнать. Что-то важное.

Но я никак не мог вспомнить что.

— Сядь, — его голос даже не дрогнул. — Сядь сейчас же, Никитин. Хотя чёрт с тобой, стой, если хочешь. И бушуй дальше. Ты хоть знаешь, почему мы воюем? Скажи мне, знаешь, ради чего всё это? Почему скворры напали на нас шестьдесят лет назад? Просто так, без предупреждения?

— Да плевать я хотел! — процедил я сквозь зубы.

— Плевать?! — на этот раз вышел из себя и Серёга. — Что же, хорошо, плюй! Плюй, идиот ты несчастный. Только сперва зайди вон в ту палатку. Ну давай, чего ты ждёшь? Вот там наше будущее, Никитин. Там оно лежит, только такое оно у нас есть, и больше никакого. Давай, валяй!

Его рука указывала на небольшой холщовый мешочек, стоящий чуть в отдалении. Вся остальная орава, снующая по лагерю, как будто не замечала его, старалась обходить стороной.

— Что там? — спросил я, слегка успокоившись.

— Там Света, Никитин, — спокойно ответил на мой вопрос Серёга. — Там Света.

По голове как будто ударили обухом.

Я наконец-то понял, какой вопрос крутился у меня в голове. За своё недолгое пребывание в лагере я успел увидеть столько ничего не значащих лиц, столько чёрных ящероподобных тварей, что совсем забыл об одном, возможно, самом главном из них. Здесь нигде не было Светы.

Мне стоило задать этот вопрос с самого начала. Стоило поинтересоваться, настоять. Но я ничего не понимал. Я одурел от одного вида мирных скворров, от того, что они не кидаются на моих сослуживцев с когтями, а мирно шатаются рядом, даже от самого факта предательства. Одурел настолько, что совсем забыл о шестнадцатилетней девочке с соломенными волосами.

Это нельзя было назвать любовью. Той самой, которая с первого взгляда и до самого гроба, отнюдь нет. Не было между нами ничего такого. Совсем. Да и не могло оно появиться, при условии, что мы оба не знали, как эта любовь вообще случается. Скорее это было… ответственностью. Да, именно так. Чувством долга, обязательством, что я сам на себя взял, ответив на поцелуй в десантном отсеке. Она попросила у меня защиты, и я ей её пообещал.

Пообещал и своим же обещанием подтёрся.

Я рванулся к палатке, сбиваясь с ног. В очередной раз закружилась голова, я едва не растянулся на земле. Но в последний момент сумел удержать равновесие и всё-таки преодолеть разделяющие нас метры. Откинув холст, я ввалился внутрь.

Света лежала прямо на земле. Её руки были аккуратно сложены на груди, как у древних царей пустынь, о которых нам рассказывали ещё в учебных классах. Из костюма её предусмотрительно достали, однако форму не тронули. Её золотистые локоны выгорели до серости, на голове отчётливо виднелись проплешины. Глаза были закрыты, а грудь не поднималась.

Света была мертва.

Точнее, Светой, той, которую я знал, эти останки было назвать сложно. Некроз тканей извратил её лицо до неузнаваемости, оно было чёрным, с прожилками, кожа отошла ломтями. И если бы не подсказка Серёги, я бы ни за что не узнал в этом куске гниющего мяса свою подругу.

Лучевая болезнь. Точнее то, что остаётся после неё от человека.

Я присел на четвереньки, ощущая, как моя кожа начинает отчаянно зудеть. Излучение от её тела ощущалось до сих пор, мне было даже страшно представить, сколько она нахваталась, пока была жива.

Пригладив ладонью оставшийся локон волос, я почувствовал, как тонкие ниточки ломаются под моими пальцами.

В голове была абсолютная пустота. Я не знал, не понимал, что думать.

Вот он — наш бесславный конец? В виде чёрного, гниющего трупа? Стоит посмотреть правде в глаза, всю войну мы только и делали, что отступали. Теряя миллионы, миллиарды, устанавливая драконовские рамки мобилизации, отчаянно цепляясь за каждую планету. Но — отступали. И никак иначе.

И выхода нет?

Нас загнали в угол. Несмотря на бравурные речи пропаганды, что из года в год обещала нам коренной перелом, выбора у нас не было. Только сжаться в комок, ощетиниться орудиями и принять последний бой. Итогом которого станут миллиарды Свет, в которых превратится уничтоженное человечество. Это в нашей природе, сопротивляться. До конца, до предела, до самого нельзя. Даже если исход заранее известен.

А в конце — только гниющий труп. Только пыльная палатка с фонящим куском мяса внутри.

Это наше будущее?

— Теперь ты понимаешь? — раздался голос откуда-то из-за спины.

— Да, — тихо произнёс я.

А что мне ещё оставалось делать?

— Пойдём, — мягко произнёс Серёга. — Нам надо поговорить. И не здесь. Ты слишком… шумный.

Я медленно поднялся с колен, бросив последний взгляд на обезображенное тело Светы.

Когда я обернулся, то даже не удивился скворру, стоявшему рядом с моим товарищем.

***

Мы шли по пояс в пшенице. Второй раз за день.

Зенитное солнце, которое никак не хотело менять своего положения, нещадно пекло голову. Не помогал даже ветер, который носился по чистому полю, словно угорелый. Отчаянно жгло кожу, кружилась голова. Тошнило. Я понимал, что надо бы принять антирадин, но всё равно размеренно шагал вслед за своими сопровождающими.

Они задали очень неплохой темп. Серёга пёр, как танк. От его меланхоличности, которой он усиленно болел на корабле, не осталось и следа. Каждый его жест лучился спокойной уверенностью, грудь была выпячена, а плечи расправлены, словно с них свалился какой-то тяжкий груз.

Скворр тоже не отставал. С того момента, как я впервые его увидел, он не издал ни звука. Но было очевидно, что тот полностью доволен своим подопечным. Шёл он, также, как и мы, на двух ногах, хотя мне казалось, что он испытывал от этого некий дискомфорт.

Пшеница колосилась, пригибалась от дуновений ветра. А мы шли на запад. К реке.

Журчание воды я услышал метров за десять до берега. Это был небольшой, шага в два шириной, песчаный пляж. Без резких обрывов или мелкой гальки. Просто гладкий, чуть влажный от постоянно накатывающих волн песок. Да и сама река не сказать, что была сильно полноводная. При большом желании её вполне можно было перепрыгнуть.

Серёга остановился как вкопанный. Встал, сомкнув руки за спиной, и уставился на горизонт.

Молчание затягивалось.

— Так, и?.. — я решил нарушить тишину первым.

— Никитин, ты вообще откуда? — неожиданно спросил у меня Серёга.

Вопрос действительно застал меня врасплох. Не столько своей внезапностью, сколько тем, что я уже и сам почти забыл ответ на этот вопрос.

— С Марса, — буркнул я после недолгих раздумий.

— Повезло, — вздохнул Серёга. — У вас там ещё яблони цветут. А я с Земли. У нас всё вырубили.

— Такова цена победы.

— Победы? — иронично переспросил он. — Той самой, которую ты в палатке видел? Или как на Спокойных Землях? Всё в труху и радиоактивный пепел?

Я и сам понял, что сморозил глупость. Поэтому не нашёл ничего умнее, чем промолчать.

— Но это и не важно, — продолжил он. — Скоро эта война закончится. Мы не оставим нашему командованию выбора. Просто сложим оружие. Одна дивизия за другой. Один линкор за другим. Им просто некем будет воевать.

— Угу. А потом вот эти, — я кивнул в сторону скворра, — разорвут нас на части. Как уже разорвали людей на Спокойных Землях.

— Вы неправы, — неожиданно подал голос пришелец.

Я удивлённо повернулся к нему.

Я впервые слышал, как разговаривает скворр. До того момента я вообще сомневался, что они могут воспроизводить человеческую речь. Как оказалось — могут. И даже без особого акцента. Только голос был несколько неживой, как будто отрешённый. И хоть я и готов был поклясться, что под черепным панцирем у скворра что-то шевелилось, его речь я слышал, как будто свои собственные мысли.

Переборов первое удивление, смешанное с испугом, я всё-таки ответил ящерице:

— Неужели? И в чём?

— Мы не хотим смертей, — всё тот же ровный, отчётливо нечеловеческий голос. — Нас вполне устроит ваша капитуляция. Без каких-либо контрибуций. Без унижений. И мы уйдём.

— Да ну, — не поверил я. — И почему же вы раньше не пытались договориться? И почему говорите об этом сейчас с двумя ефрейторами, а не с нашими послами? Только дайте повод и, я уверен, наше командование тут же вышлет делегацию.

— Мы не ведём переговоров с убийцами.

И в этот момент меня порвало.

Сперва вырвался единичный смешок. Затем, кривая улыбка и нервное хихиканье. А затем я просто взорвался смехом. Я смеялся и смеялся, слезы текли по щекам, мне не хватало воздуха, голова кружилась невероятно. А я продолжал хохотать.

— Мы не видим здесь ничего смешного, — произнёс пришелец, когда я, наконец, слегка успокоился.

— А я вижу. Очень хорошо вижу, чёрт бы вас побрал, — ответил я, вытирая слёзы. — Не хотите общаться с убийцами? Что же, пожалуйста, за последние сутки я убил с десяток ваших бойцов. А за последние четыре года — сотни, если не тысячи. Всё ещё готовы вести со мной переговоры? А с Сергеем, с вашим протеже? Если вы думаете, что он чист и невинен, то сильно ошибаетесь.

— Мы отдаём себе отчёт в том, что ваша психология не похожа на нашу. Но, если говорить о сути вещей, ваше желание или нежелание убивать моих собратьев было полностью подавлено чужой волей.

— Волей? Подавлено? Мы выполняли приказы, чёрт бы вас побрал. И выполняли их с радостью, можете поверить! — вскипел я.

— Как мы уже сказали, ваши желания подавлялись. С радостью вы принимали это подавление или нет — нас не интересует. Факт указа кого-то куда более могущественного, чем вы, был. Для нас этого достаточно.

— Достаточно для чего?

— Для того, чтобы снять с вас обоих всю ответственность, — спокойно ответил скворр.

И вот на это я не знал, что ответить.

— Никитин, ты до их пор не понимаешь, — вклинился в разговор Серёга. — Скворры невероятно сильно отличаются от нас. Примерно, как мы отличаемся от дельфинов. И, одновременно с этим, они куда ближе к нам, чем мы привыкли думать.

— Неужели? — я скрестил руки на груди. — И в чём же мы похожи? Попробуй, объясни мне.

— Они объединены коллективным сознанием, — горячо принялся пояснять он. — Даже нет, не совсем так. И разумом, и сознанием. Это невозможно понять нам с тобой, но для них — это обычный порядок вещей. Есть единая воля и есть единичная псевдоличность, как у нашего друга. Эта самая личность не значит для них ничего. Им чужд индивидуализм. Они осознают его только в очень ограниченных рамках, буквально на уровне примитивнейших инстинктов. Выбрать, что сегодня есть, где гадить, с кем размножаться, какую книгу прочесть. Ты понимаешь? Но для коллективного сознания этой воли нет. Есть лишь один сгусток, узконаправленный луч, который координирует действия всей расы. Единое сознание порождает и единую, как бы это сказать, совесть. Между единичным и общим нет противоречия. Вообще. Понимаешь? Это же тот же коммунизм! К которому нас всех так упорно вели. Настоящий коммунизм, без этих забронзовевших идолов. Важен каждый, но важнее — общее.

— Так. Ну, и что?

— Ко всему этому, — перебил Серёгу скворр, — в нашей морально-нравственной системе нет места для убийства. Для любого убийства. Вы можете его оправдать, мы — нет. Как не можем оправдать и того, кто принимает решение о нём. Вы для нас, я имею ввиду простых солдат, как правильно выразился ваш товарищ, являетесь псевдоличностями. Разумом, что не проявляет воли. Не может его проявлять. Ответственность за убийство разумных существ мы возлагаем не на вас.

— То есть…

— То есть на весь наш генеральный штаб, — подвёл итог Серёга. — На всё командование. На всех министров и руководителей. Понимаешь? Обычные люди: гражданские, военные, да даже мы с тобой, лишь случайные жертвы. Вся эта война шла лишь для того, чтобы покарать нашу верхушку. Нашу единую волю.

— Но ведь первыми напали они!

Возникла неловкая пауза.

А скворр издал нечто похожее на вздох.

— Никитин… я могу так к вам обращаться? — спросил он.

— Можете, — процедил я сквозь зубы.

— Представьте себе следующую ситуацию. Вы приходите домой, а на вашем диване сидит собака. Что вы сделаете?

Я задумался. У меня никогда не было собаки, да и не могло быть. У солдата, которого готовили с рождения, просто не было времени и места, чтобы завести себе питомца. Так что об их повадках я имел очень слабое представление.

— Ну… наверное, сгоню её.

— Верно. А если после того, как вы попытаетесь её согнать, собака набросится на вас и загрызёт ваших детей, что вы сделаете?

До меня начало доходить.

— То есть, мы для вас не больше, чем собаки? Животные?

— Были животными, — сделав упор на слово «были», поправил меня скворр. — Мы не сразу разобрались, что каждый из вас является отдельной личностью. А потому считали просто безмозглой оравой зверей, неведомым образом додумавшейся до межзвёздных перелётов.

У меня перехватило дыхание.

— То есть вы считаете, — спросил я, — что животное, не обладающее разумом способно на межзвёздные перелёты? На постройку космический кораблей? На создание лазеров и танков?

Скворр воспроизвёл какой-то непонятный мне жест, судя по всему, аналогичный нашему пожатию плечами.

— А способны ли вы описать то, что не можете представить? В нашей культуре никогда не существовало концепции индивидуального разума. Даже в области фантастики. В конце концов, галактика огромна. И если существуют летающие рыбы с Аэлиты, почему бы не существовать животным, способным на межзвёздные перелёты?

Я не знал, что ответить.

Все эти шестьдесят лет, всю эту войну нас просто… Просто держали за животных, за бешеных собак, с которыми переговоры не ведутся по определению. И все эти миллиарды погибших произошли только потому, что писатели-фантасты у скворров — ограниченные тупицы, неспособные к подлинной свободе воображения.

Я не знал, что ответить. И поэтому спросил:

— И что изменилось?

Скворр издал нечто похожее на смешок.

— Научный прогресс. Он ведь не стоит на месте. Как и у вас. Было предложено множество теорий, построено невероятное количество математических моделей, но понять ваше сознание мы смогли только недавно. Едва ли полгода назад, по земному летоисчислению. Как раз тогда, когда вы отступили из Ближней Центавры.

Я выругался. Грязно выругался, громко и витиевато.

Скворр и Серёга стояли молча, ожидая, пока потоки мата закончатся.

— Хорошо, — произнёс я, когда тирада подошла к концу. — И что теперь? Что дальше? С нашим руководством вы переговоры вести не собираетесь, они кровожадные маньяки. Это мы уяснили. А нам что делать?

— Как уже говорил ваш товарищ, у вас выход есть. Разоружиться самим. Не оказывать сопротивление. Мы войдём в Солнечную систему, флоты вторжения уже на подходе, это дело пары месяцев, обнаружим ваше командование, уничтожим его, а затем уйдём. И не тронем больше никого. Возможно, даже будем поддерживать культурные и дипломатические контакты…

— Нет, я не про это, — перебил я пришельца. — Я про то, что будет дальше. Мы потеряли в этой войне по меньшей мере четыре миллиарда. Ещё столько же, если не больше — потенциальные пациенты ракового корпуса. Туда же миллионы облучённых солдат. Потерянные колонии. Что вы планируете делать с этим?

— Насчёт лучевой болезни и раковых заболеваний — мы можем помочь, — ответил скворр. — Это в наших силах.

— А колонии? — продолжил напирать я. — Солнечная система, несмотря на потери, переполнена. Миллионы беженцев…

— Здесь мы… — начал было скворр, но в разговор опять влез Серёга.

— Они не позволят нам выйти за пределы Солнечной системы.

— Что?!

— Это так, — подтвердил пришелец. — Мы не можем вам позволить этого сделать. Для нас любая жизнь сакральна. Мы опасаемся вас. Опасаемся нового кровопролития. В вашем, глубоко индивидуалистичном обществе никто не может гарантировать, что вы не захотите отомстить. Что не развяжете ещё одну войну. Мы не сможем пойти на это. Мы сохраним жизнь ваше расе, но…

— Сакральна?! — взревел я. — Сакральна?! Вы уничтожили миллиарды!

— Мы не осознавали, что они разумны, — спокойным тоном ответил скворр.

И по его интонации было ясно, что это окончательное решение. Больше торгов не будет. Да и не могло быть этих торгов. С точки зрения этой твари, они были абсолютно правы. Так зачем им, спрашивается, отступать от своих условий, если мы уже зарекомендовали себя кровожадными убийцами? Именно мы, не они. Они — лишь жертвы собственных заблуждений. Так бывает. Ошиблись. От этого никто не застрахован.

Это был конец.

Я сел на землю, обхватив голову руками. Мысли неслись галопом, но ухватить хотя бы одну из них я никак не мог.

Я не понимал, что мне делать. Какой из вариантов правильный. Полное уничтожение или медленное, позорное вымирание? А вымирание ли?..

Именно в тот момент на моё плечо опустилась чья-то тёплая ладонь.

— Пойми, это единственный выход, — тихо произнёс Серёга. — Так у нас будет будущее. Хотя бы — надежда на него. Если мы сейчас не разоружимся, не капитулируем, не выдадим тех, безликих, в генштабах, то судьба у нас только одна. Нас уничтожат, а те, кому повезёт уцелеть, закончат свои дни как Света.

Я почувствовал, как по моим щекам бегут ручейки слёз.

— Как… — я едва справлялся с рыданиями. — Как она погибла?

— Плохо погибла. Гадски. Кусок изотопа отлетел ей прямо в лицо. А дело довершил наплечный реактор. Она сгорела за часы, просто за часы. У нас не было даже антирадина, чтобы помочь ей, все запасы израсходовали во время боя. Всё, что мы смогли для неё сделать — это вынести тело из пещеры.

Я кивнул. И сглотнул горький комок.

Тошнило невероятно.

Мне стоило бы самому принять «АР», чтобы не отойти в мир иной. Видимо, моё состояние не укрылось от Серёги, потому как он тут же полез в карман и протянул мне на ладони жёлтый кругляшек. Чисто инстинктивно, я уверен. Потому что делал так сотни раз до этого. В солдатском кругу было принято за правило хорошего тона делиться друг с другом лекарствами. Как сигаретами в войнах средневековья. Просто так. Без повода. Чтобы боевому товарищу лишний раз не лезть в карман.

— Держи. Скворры обещали помощь, и ты будешь в первых рядах, я уверен. Но до этого момента нужно ещё дожить.

Поднявшись, он отошёл к реке.

— Нам остаётся только влезть в эфир, Никитин. Влезть в эфир и вести передачу на всех частотах. Я уверен, в армии найдётся достаточное количество людей, которым наше предложение придётся по вкусу. Особенно учитывая тот факт, что альтернатива ему — истребление. Нам остаётся только дешифровать коды доступа, и мы готовы начать передачу хоть сегодня. Все устали от войны. Все хотят мира…

Он ещё продолжал болтать. Продолжал трепать языком, этот сраный дезертир. А я сидел на земле и смотрел на жёлтую таблетку в моей ладони.

«АР-25», гласила надпись на её боку.

— Сука, — тихо произнёс я.

— Что? — обернувшись, переспросил Серёга.

Кажется, он до сих пор не понял, что прокололся.

— Она не сгорела, — произнёс я, медленно поднимаясь. — Она не сгорела, ебучий ты предатель. Это ты, ты позволил ей сгореть!

— Что… Никитин, какого чёрта?

Я сунул ему таблетку прямо под нос.

— Вот! Это что такое?! Минуту назад ты сказал мне, что запасов антирадина у вас не было!

Только тогда до него дошло, что отпираться смысла не было.

— Да! — взорвался он в ответ. — Да, позволил, чёрт бы тебя побрал! А знаешь почему позволил? Потому что нам нужен символ, Никитин. Им всем, — он указал рукой на палаточный лагерь, видневшийся вдалеке, — нужен был символ! Они настолько привыкли к смертям и ковровым бомбардировкам, настолько привыкли к бесконечной бойне, что ни за что бы не сдались. Не смогли бы. А когда так, буквально за минуты, на наших же глазах. Такого никто ещё не видел. Ты не видел. Я не видел. И они тоже не видели. Это проняло их, понимаешь, до печёнок проняло!

— Ты мерзкая, лживая сука. Ты наврал им. Наврал всем нам!

— Наврал, но эта ложь была во благо, — парировал Серёга. — Иначе у нас был бы только один выход — умереть в бессмысленной бойне. Что тебе, колоний жалко? Спокойных Земель? Аэлиты? Да мы же сами их и разбомбили, Никитин! Сами сожгли атомным пламенем. А теперь ты предлагаешь угробить ещё с десяток миллиардов ради того, чтобы отвоевать эти безжизненные куски камня. Из-за того, что я, видите ли, наврал. Я даю нам шанс, Никитин, покончить с этой войной, ты слышишь меня?

Я молча слушал всё это, а Серёга продолжал бушевать.

— Я хочу сохранить нашу расу. Да, пусть в пределах одной звёздной системы. Но сохранить. Дать ей шанс. А ты что? За что ты воюешь, Никитин? За Родину? За её священные рубежи? За женщин и матерей, что стоят за твоей спиной? За Достоевского и Бредбери? Да брось, чёрт бы тебя побрал, брось всё это. Херня это, херня, говно! Нихрена ты в это не веришь. Ни в коммунизм, ни в жён и детей, ни в священные рубежи. Ты же не знаешь всего этого, Никитин, не чувствовал. Ты даже имя своего ребёнка не знаешь, его у тебя отняли. Те самые мясники отняли, гребаный ты фанатик. Потому что он, как и ты, лишь пушечное мясо для бойни. Как ты можешь во всё это верить?!

На него было страшно смотреть. Последние несколько секунд он уже даже не спорил, он просто орал. Лицо Серёги было перекошено гримасой ярости, глаза чуть выкатились из орбит, а на щеках расплылся красный румянец.

Скворру хватило благоразумия не встрять в наш разговор.

— Знаешь, — произнёс я, — а ведь ты прав. Я действительно в это во всё не верю.

И сделал пару шагов назад.

— Я рад… — переведя дыхание, ответил Серёга. — Я рад, что у тебя хватило благоразумия.

Я отвёл руку чуть назад.

— Я верю немного в другое, — продолжил я, мимолётным движением открыв кобуру. — В то, что таких уродов, как ты, надо истреблять.

Он не успел понять. Не хватило времени. Когда первый выстрел с грохотом размозжил ему череп, Серёга всё также стоял с открытым ртом и пытался выровнять сбитое дыхание. Кровь и мозги брызнули в разные стороны, капелька даже попала на дуло пистолета.

Скворр, видать, был чуть сообразительнее моего бывшего товарища. Но куда менее проворен, чем его собрат, которого я встретил в поле. Ещё когда только я выхватил пистолет, он уже взял на меня разгон, но прыгнуть вперёд не успел. Два выстрела, слитые почти в один, и от его панциря в разные стороны полетели осколки костей. Брызнул синий ихор.

Скворр умирал молчаливо, без воплей или воя. Что было мне только на руку. Подойдя к нему, я выпустил всю оставшуюся обойму почти в упор, метя чуть пониже панциря. Уж не знаю, как там устроены эти твари, но было очевидно, что больше он никогда не поднимется.

Когда над равниной смолкло эхо выстрелов, я понял, что слышу только ровный механический тик наручных часов.

***

Вот, наверное, и всё.

Уж не знаю, кто будет это читать, да и найдёт ли вообще кто-нибудь эту записную книжку. Я сам едва её нашёл, обыскивая труп Серёги. Хотел поживиться патронами или хотя бы флягой с водой, но… Но нашёл только это.

Тут были какие-то его рисунки и записи. Я все вырвал и выбросил в реку. Не хочу, чтобы об этом подонке осталось хоть что-то. В своих записях я не назвал даже его фамилии, даже имени полного не назвал. Так что пусть остаётся Серёгой. Глупым и грешным.

Если, конечно, я не изменил его имя. Этого вы уже никогда не узнаете.

А книжку эту я заберу с собой. Чтобы она даже на труп не могла указать.

Судя по тому, что перенос всех недавних событий моей жизни на бумагу занял у меня часа три, а из лагеря до сих пор ни слуху, ни духу, то я вполне могу руководствоваться двумя вариантами. Либо там упорно готовятся к обороне. Либо чувство страха окончательно испарилось у этой мелочной кодлы.

В любом случае, у меня осталась ещё одна обойма. Это ведь много, одна обойма? Целых десять патронов.

Сейчас я встану и направлюсь в лагерь. Голова кружится всё сильнее, и осталось мне немного, прямо скажем. Но часа на два ещё точно хватит.

Не знаю, что будет дальше. И со мной лично, и с человечеством в целом. Может быть, я действительно своими руками уничтожил наш последний шанс на выживание, кто знает?

Точно не я.

Но зато я твёрдо знаю другое. То, что лучше умереть стоя, чем жить вот так, как загнанная в стойло скотина. Тихо вымирая и радуясь тому, что кто-то могущественный, непознанный и великий дал тебе ещё один день жизни. И я знаю, что лучше один день прожить человеком, чем всю долгую жизнь — дрожащей тварью.

Этому меня научило одно-единственное имя.

Имя, которое я не знал.