Имя на пепле

«Дай мне форму. Или дай мне забвение.
Лишь бы не быть этим — между.»

Дехаар

Часы в камере смертников — это особый вид пытки.

Ты знаешь время, когда распахнётся дверь, и войдут Исполняющие в белых мантиях. И каждое движение стрелки приближает этот момент. И ничего нельзя с этим сделать. Только смотреть.

Время перестаёт быть абстракцией. Оно становится вполне материальным — медленным, как шаги старика на лестнице, и зудящим под кожей.

Илеара не могла оторвать взгляда от циферблата. Круглого, украшенного древней символикой. У Ведомства Исполнений со вкусом было плохо — они бы и ночной горшок украсили ритуальным орнаментом, если бы верили, что это придаст моменту должной торжественности.

Сейчас она сцепила зубы, сдерживая стон.

А от кого сдерживала? От часов на стене? Или от себя самой?

Приговорена.

Ещё два дня назад она была госпожой Дома Вальмерон. Высокородной. Собиралась на бал. Примеряла украшения.

А теперь — ждёт исполнения смертного приговора и смотрит на часы.

Жизнь кончилась не с приговором. А когда она стояла с окровавленным ножом для колки льда над телом своего мужа и в оцепенении наблюдала, как жизнь уходит из его тёмно-синих глаз. И думала лишь о том, зачем вообще Аурелин принёс в их спальню этот нож.

А зачем, и правда?

Зачем хмельному, весёлому, натешившемуся ласками двух красавиц мужчине возвращаться в супружескую спальню с ножом для колки льда? Обычно Аурелину не нужен был нож. Хватало ремня. Шарфа. Взгляда.

Он умел быть изысканным даже в жестокости.

Но нож? Должно быть, у него сменились вкусы. Или он решил, что теперь всё должно быть по-настоящему.

А вот узнать, как на самом деле, Илеара не успела.

Может быть, стоило… Стоило позволить ему совершить задуманное, и тогда не пришлось бы сейчас сидеть, смотреть на проклятые часы и без конца касаться недавно остриженных до плеч волос.

Длинные волосы всегда были гордостью Илеары. Теперь нет. Ни волос, ни гордости.

Но как же хотелось тогда, в полумраке спальни избавиться от вечного страха, от унизительной беспомощности перед человеком, которого она когда-то полюбила, а потом признала своим хозяином. Своим палачом.

В Илварине не бывает разводов среди представителей древних родов. Никогда. Только смерть разлучает супругов.

Иногда и такая.

Снова — взгляд на часы. Оставалось два часа до смерти. Два часа без двух минут.

Она надеялась, что за ней придут с барабанами. Или с проклятьями. Или хотя бы с цепью.

Почему-то казалось, что её смерть должна быть обставлена как-то по-особенному. При мысли об обыденности всё тело охватывала брезгливая дрожь. Нельзя. Нельзя это делать обыденно.

И стрелка часов как будто едва уловимо дёрнулась и замерла, когда в замке двери послышался скрежет ключа.

Но ведь ещё рано? Неужели и отведённое время у Илеары решили безжалостно отнять?

Дверь открылась, и вошли — не те. Не Исполняющие. Не в белом.

Чёрное. Серое. Золотые символы Перехода на перчатках.

Илеара смотрела и видела только детали, но никак не могла слить образы воедино. Понять, кто вошёл и что происходит.

Один — как протокол. Второй — как недописанный приговор. Невынесенный.

Она не видела людей, она видела лишь их функции.

Илеара подалась вперёд, ощущая, что ещё мгновение и она просто упадёт со своего стула. В голове стоял звон, в горле горело. По спине пробежал холодок, как будто кто-то провёл по коже ледяной рукой.

— Пастырь, — сказал один из них.

Илеара медленно повернула голову, словно хотела найти того, к кому обращался этот человек. Второй ткнул его локтем, и первый закашлялся и даже отступил на шаг назад.

— Простите. Ошибка.

Бюро. Это было Бюро. Что, демон разбери, им нужно в камере смертников?

— Гражданка Вальмерон. Проследуйте с нами.

Она смотрела на них — серых, сухих, чужих. Не Исполняющие. Не смерть.

Значит — что?

Надежда — мерзкое, непрошеное чувство. Оно впивается в горло как рыбья кость. Надежда пугала. Потому что вполне могла оказаться напрасной.

— Вставайте же! — нетерпеливо сказал тот, что помоложе. — Вас ждут.

Коридоры были длинными и мрачными. Грубая кладка стен, потёки плесени в углах, тусклое освещение. И запах отчаяния.

Крыло приговорённых. Отсюда редко выходят обратно.

Потом — обыденность. Клерки с папками, скрип дверей, плохо вымытые окна. Контраст бил по нервам.

Сотрудники Бюро подвели Илеару к ничем не примечательной двери и жестом велели заходить, а сами остались стоять.

Она толкнула дверь и оказалась внутри обычного кабинета канцелярии. Одного из множества унылых и безликих кабинетов.

А за столом сидел высокий худой мужчина с гладко зачёсанными назад чёрными с проседью волосами и невозмутимым лицом записного бюрократа.

Но было в этом лице что-то, что заставило Илеару поверить: на визитных карточках этого человека есть неприметная надпись: «Судьба».

Он тот, кто решает. И на очень высоком уровне.

Нельзя вращаться в самых высоких кругах общества и не научиться видеть таких.

— Госпожа Вальмерон, — тихим и ровным голосом приветствовал её человек-судьба. — Садитесь.

Он медленно поправил перчатку на кисти, точно готовился подписывать смертный приговор. Пять колец на его пальцах — пять печатей. Пять заключённых Контрактов высочайшего уровня.

Илеара невольно вспомнила восторженные рассказы Аурелина о тех, кто носил хотя бы одно такое кольцо…

Сейчас ей хотелось только одного — исчезнуть отсюда, прежде чем заговорит он.

Она осторожно присела на краешек стула и, посмотрев прямо, столкнулась с внимательным взглядом светло-серых, очень холодных глаз.

— Моё имя Айбрис Деларан. Должность — Арбитр Перехода. Глава Бюро. Ко мне предписано обращаться Ваша Светлость.

Илеара не сдержала истеричного смешка. Сам глава всесильного Бюро. Подумать только.

— Воды? — холодно предложил Деларан. — Платок? Соберитесь, госпожа Вальмерон. Если я тут, ваш смертный приговор… скажем так, заморожен. Пока. Поэтому извольте предоставить мне всё ваше внимание и всю вашу знаменитую сдержанность.

«Пока». Это «пока» снова напомнило ей о часах в камере смертников.

— Прошу прощения, Ваша Светлость, — кивнула Илеара.

— Я понимаю ваше волнение, — чуть улыбнулся Арбитр, и в его улыбке не было ничего живого, только формальная любезность. — Но к делу. Рассмотрев ваше дело, Бюро приняло решение сделать вам предложение, которое заменит смертную казнь на служение обществу.

Служение.

Илеара судорожно вцепилась в подлокотники стула. Служение здесь могло означать что угодно. Рабство. Или нечто похуже.

— Вы… хотите предложить мне стать Пастырем? — выдавила Илеара с трудом. — Контракт?

— Именно. Самого высокого уровня. Отмена приговора, восстановление имени и предельно жёсткие обязательства. И предельная же секретность. Эти условия не обсуждаются. Они или принимаются, или нет. Целиком. В вашей ситуации о торге речи быть не может, вы это понимаете? Поэтому, прежде чем я обрисую вам детали, вы должны либо принять моё предложение, либо отказаться. И нет, не смейте даже думать задавать мне вопросы сейчас. Я слушаю ваш ответ.

Ответ?

Да много ли людей способны сказать: «Нет, лучше казните меня», даже если на другой чаше весов пугающая неизвестность? И Бюро. И так называемая «служба обществу».

Рабство? Скорее всего, да. Но Пастыри служат, как правило, несколько лет. А в обмен — жизнь. Пусть и другая, пусть и с ограничениями, но жизнь. И потом, возможно, свобода.

Илеара выпрямила спину, расправила плечи, слушая в голове голос наставницы по этикету. Голос из прошлого, но сейчас способный дать хоть каплю достоинства. Как якорь, за который можно держаться, чтобы не унесло ветрами паники.

— Я согласна, — и не удержалась всё-таки. — Вы думали, что может быть иначе, Ваша Светлость?

Арбитр усмехнулся.

— Нет. Не думал. Но важно, чтобы в вашей голове мелькнуло и сомнение. Мелькнуло ведь? На миг? Страх?

— Да. Теперь я могу задать вопросы?

— Можете. Не на все я смогу ответить сейчас, но — да.

— Срок Контракта?

— Стандартные десять лет. Но с пометкой об одностороннем перезаключении. О продлении в случае необходимости.

— Бессрочный, стало быть, — Илеара тонко улыбнулась. — Кто будет моим Источником? Учитывая мою историю, наверняка есть что-то, что заставило вас принять подобное решение. Не на каждый Контракт приходит сам глава Бюро.

Деларан покачал головой, и на миг в его глазах Илеара увидела проблески чего-то похожего на жизнь. Интерес, и, возможно, немного уважения.

— Вы правы, — сказал он. — Знаете, как говорят обо мне? Когда он входит, в комнате становится больше воздуха и меньше выбора. Я нахожу это метким изречением. Но и вы прекрасно осведомлены. Впрочем, высшие Дома Илварина всегда добросовестно относятся к образованию своих отпрысков. Ваш Источник — древний инкарн. Могущественный. Капризный. И он сам вас выбрал.

— То есть? Он вот прямо сказал: хочу в Пастыри Илеару Вальмерон?

— Так и есть. Так и сказал. Предвосхищая ваш следующий вопрос, мы вопросов ему не задавали по этому поводу.

— Допустим, — Илеара склонила голову. — Но как быть… с тем, что я обвинена в убийстве мужа? Общество…

Арбитр слегка картинно округлил глаза.

— А с чего вы взяли, что общество осведомлено о деталях случайной и такой неожиданной смерти вашего супруга? Такой прискорбный несчастный случай, — он помолчал, а потом добавил уже жёстко и холодно: — Ваше преступление стёрто из этой истории, Илеара. Официально вас не существует. Даже если вы передумаете на любом из этапов, вас уничтожат без официального регламента. Приняв в самом начале наше предложение, вы стали единицей, которая больше не подчиняется законам Илварина. Теперь ваш закон — это Бюро. И моё слово. Вы уже Пастырь, госпожа Вальмерон. И ритуал лишь подтвердит это.

На языке у Илеары крутилось множество вопросов, но все они едва ли получат ответ. Надо подождать, надо набраться терпения. Да и какая, собственно, разница?

— Когда ритуал? — коротко спросила она.

— Сегодня. Всё уже подготовлено, и экипаж ждёт нас у ворот.