Имя, отданное воде

Она пришла к воде в тот час, когда лес перестаёт принадлежать людям.

Ели сомкнули ветви так низко, что небо стало узкой серой полосой. Озеро лежало тёмным стеклом, и редкие капли — то ли от лёгкого дождя, то ли от дыхания самой воды — рябили его поверхность. Девушка остановилась у кромки, не касаясь отражения. В отражениях иногда живёт то, что не должно выйти наружу.

Её звали Мирела. Платье — чёрное, простое, с тяжёлой юбкой — она надела не ради траура и не ради красоты. Так было принято в её роду: к воде приходят без цвета, чтобы вода не запомнила тебя слишком ярко.

Лес знал её. Когда-то, в детстве, она бегала здесь с братом, собирала смолу на пальцы, слушала, как дятел выстукивает тайные послания в коре. Тогда озеро казалось обычным — холодным, глубоким, но обычным. Теперь же старые женщины в деревне шептали: вода проснулась.

Говорили, что раз в поколение озеро требует имя.

Мирела не верила в требования. Но три ночи подряд ей снился один и тот же сон: она стоит на этом самом месте, а из воды поднимается рука — не костлявая, не страшная, а тонкая, с прозрачной кожей, как у утопленницы из сказок. Рука не тянулась к горлу. Она ждала.

— Я пришла, — сказала Мирела вслух, хотя лес не просил слов.

Ветер качнул еловые лапы. С них посыпались капли, и на мгновение показалось, будто озеро отвечает мелкой дрожью.

Она знала, зачем здесь. В деревне заболела девочка — дочь кузнеца. Жар не спадал, травы не помогали, и тогда самая старая из женщин, Агна, произнесла то, о чём давно молчали: «Нужно имя».

Имя — это не жертва крови. Это хуже. Это часть тебя, которую ты отдаёшь воде. После этого люди забывают, как тебя звали по-настоящему. Ты остаёшься, ходишь по тем же дорогам, но твое имя принадлежит озеру. А вместе с ним — и кусочек судьбы.

Мирела не была самой храброй. Но она была единственной, кому снился сон.

Она шагнула ближе. Вода пахла железом и мокрой корой. Лес притих, даже птицы замолчали, словно кто-то накрыл их невидимой ладонью.

— Возьми моё имя, — тихо произнесла она. — И отпусти ребёнка.

Сначала ничего не произошло. Только круги на воде разошлись шире, будто в глубине перевернулась тяжёлая рыба. Потом поверхность потемнела — не от тени, а изнутри. Вода словно раскрылась. Из неё действительно поднялась рука. Такая же, как во сне.

Мирела не отступила. Она смотрела, как прозрачные пальцы касаются её ладони. Касание было холодным, но не ледяным — скорее, как память о зиме. В голове вспыхнуло что-то светлое: мать, смеющаяся у печи; брат, бросающий шишки; её собственное имя, произнесённое любимым голосом.

Имя оторвалось от неё без звука. Она не почувствовала боли — только лёгкость, будто сняли тяжёлый плащ.

Вода сомкнулась. Лес выдохнул.

Она стояла у озера ещё долго, пытаясь вспомнить, зачем пришла. Что-то важное было связано с этим местом. Что-то, что она оставила. Но в памяти осталась лишь тихая уверенность: всё сделано правильно.

В деревню она вернулась к рассвету. Люди встречали её настороженно — будто видели впервые. Кузнец плакал и благодарил кого-то за выздоровление дочери, но, глядя на Мирелу, спросил:

— Ты из чьих будешь?

Она открыла рот — и поняла, что не знает, что ответить.

Имя растворилось в глубине озера, стало частью тёмной воды и еловых корней. Теперь, когда ветер проходит над поверхностью, можно услышать шёпот. Это не угроза и не зов. Это просто имя, которое кто-то однажды отдал — ради жизни.

А девушка без имени осталась жить среди людей. Лес всё так же склонялся над озером. И если в сумерках увидеть на берегу чёрную фигуру, не стоит её звать. Она может обернуться. И тогда вы поймёте, что некоторые жертвы не заканчиваются в тот миг, когда вода смыкается.