Имя рек

посвящается Леониду Добкачу за удивительную преданность серии

Река. Она асфальтовая… когда-то была – лет так все двадцать назад. Сперва асфальт покрылся трещинами, провалился, искрошился, обнажился щебенкой. Затем прикрылся пеплом и пылью, грязью и кровью – нашей и ненашей, и внезапно обрел прежний серый цвет, почти не отличить. Только вместо глади рябь, вместо дороги «река». Многие так ее и называли - Река. Люди с этой стороны, весь остальной мир, если можно назвать его миром – там, через Реку.

Разведчик по прозвищу Охта пристально смотрел на реку. За спиной его высилась крепость по прозвищу КОСК, что когда-то означало «культурно-оздоровительный комплекс», а ныне не значило ничего, кроме дома, единственного и порядком опостылевшего за два десятка проведенных в его стенах годов. Охта совсем не думал о годах - привычно завидовал трем ребятам с пулеметами, что прикрывали его из бойниц, но основное внимание уделял реке.

То, что когда-то было дорогой, а ныне стало «рекой», хорошо просматривалось из-за высоких бойниц, проделанных в кирпичной кладке на высоте третьего этажа. Остовы брошенных машин, «затонувших кораблей», ближе к нашему берегу, на противоположном – «севшая на мель баржа», перевернувшаяся фура, меж ними «открывая вода». Никаких видимых опасностей. Охта окинул взглядом небо, которое с земли проглядывалось значительно лучше, чем из узких бойниц. Чисто. «Чайки» еще спят, кружить и будоражить небосклон в поисках добычи начнут, как водится, ближе к ночи.

По левую руку, в метрах ста, неизменно торчал покосившийся тотемный столб, при жизни служивший светофором. Кто-то кланялся ему чуть не в пол, Охта лишь чуть кивнул, но с уважением – нарушать традиции не стоило. Раз до сих пор жив и относительно здоров, почему бы не возблагодарить… да хоть кого, лишь бы так оставалось и далее. В вылазке мелочей не бывает. Теперь посмотреть направо – там река разбивалась надвое, узенький приток петлял, теряясь среди развалин многоэтажных домов, за этот сектор отвечали часовые на стене, начнет бубнить пулемет, тогда и можно напрягаться. Последний взгляд под ноги – тоже традиция. Хмурое низкое небо, левый тотем, правая излучина, грешная усталая земля… так крестятся разведчики. А теперь вперед.

Охта протиснулся между выброшенными на тротуар легковушками, некогда красной Рено и древней Ладой, утратившей цвет задолго до Апокалипсиса. Теперь обе были ржаво-серыми, мертвый метал под слоем пыли. Малышка Рено и старушка Лада, такие разные, легкомысленная француженка и…Охта замер, пытаясь воссоздать облик советской машины. Получалось не очень, в памяти осталось что-то угловатое и лишенное изящества. Теперь разницы нет совсем, искореженное железо всегда уродливо, скелеты не бывают красивыми. В смерти всё безлико.

Ступать в «реку» не хотелось отчаянно. Немногие чувствовали ее, почти для всех дорога оставалась дорогой – две полосы в одну сторону, две в другую, не так уж и много, смешное расстояние, которое можно пересечь за секунды. Открытое пространство всегда опасность, пугает, да, но Лес, что раскинулся за дорогой, внушает уже не страх, а чистый ужас. И дорога отнюдь не прелюдия к ужасу, а последние метры, которые простреливаются из Крепости, когда тебе еще кто-то может помочь. В крайнем случае добить, не дать сгинуть более лютой смертью, на которую так щедры обитатели Леса. Дальше никто и ничто на выручку не придет, не надейся даже на избавительный свинец. Территория неизвестности… очень злая земля. А дорога, что дорога? Треснутый, разорванный асфальт, чего его бояться.

Охта не относился к «почти всем». Те, кто называл дорогу «рекой», страшились не открытого пространства, да и на защиту Крепости не надеялись, делая шаг с безопасного тротуара. Шаг в пучину.

«Удачи, боец» - прохрипел помехами вперемешку с едва различимыми словами наушник и, чуть потрещав на все возможные лады, вновь притих. Только фоновый шум и «удачи», эхом пульсирующее в тишине. У.да.чи.

Ноги сразу ощутили холод. Сначала ступни, холод кольнул, резко и сильно, затем пополз вверх по голеням, не обращая внимания на берцы. С каждым сделанным шагом холод усиливался, Охте чудилось, что невидимые руки вцепились в него и неумолимо тащат куда-то вниз, затягивая на дно.

Солнце прощально мигнуло и, словно перегоревшая лампочка с треском погасло, разгоравшийся день внезапно утратил весь свет и испуганно сжался, свернувшись в ночную дрожащую мглу. Направления утратили смысл, тьма поглотила право и лево, Крепость за спиной перестала существовать, верх исчез вместе с перегоревшим светилом, и только низ, там, где черная вода касалась ног, пылал и горел замогильным холодом. Куда бы ты теперь ни шел, ты шел ко дну. Любое движение отдавалось кричащей болью, но ее крик тонул под водной гладью. И вода впитывала безмолвно вопящую боль, наслаждаясь агонией и трепетом. Ничто не могло нарушить тишину - без позволения Реки.

«Зачем». Это не вопрос, не родившееся из молчания слово, лишь удар волны о невидимой берег. За-чем. Волна с яростным любопытством налетает на пирс, проверяя его на прочность, и, разбившись на мириады осколков, взлетающих и осыпающихся стеклом, нехотя откатывается обратно, в свою стихию. «Зачем».

«Мои товарищи. Двое», - Охта думает, громко, во весь разум, чтобы перекричать дозволенную тишину. И грохот прибоя. – «Они прошли здесь». Охта давит в себе «тридцать минут назад», нельзя, Река не любит слышать про время.

«Плата».

Плата. Все, кто называют дорогу рекой, что-то отдают. Отдают и не помнят, что отдали. И вспоминают лишь когда приходится снова платить. Река взымает дань памятью, сокровенными воспоминаниями, давними и хранимыми – часто даже от самого себя.

«У меня ничего не осталось». Охта не двигается, всякий шаг ведет в холод и бездну. Вода, что темнее нефти, уже у колен, она ждет, ведь ты сам погружаешься, ты всё делаешь сам. Охта смотрит на воду, без страха и отчаяния, просто смотрит - когда нет ничего, всё становится простым – и не видит отражения. Когда не осталось воспоминаний, отражаться больше нечему.

«Еще одно. Есть. Последнее».

Я и старший брат, он держит меня за руку, а я смотрю на него снизу вверх. На небе такое яркой солнце, что я не вижу лица брата, только свет, свет смеется:

- Ну что, мелкий, идем?

- Идем.

И мы идем - по улице, утопающей в лете. Зеленые деревья, горячий асфальт под тонкими подошвами сандалий, солнечные зайчики в каждом окне. Громадный голубой купол над головой. Брат закрывает собой солнце, и я могу смотреть вверх не щурясь, рассматривая большие облака и маленькие шустрые тучки, и парящих меж них птиц. Птицы не машут крыльями, кружат, никуда не торопясь, наслаждаются тихим ветром, следуют только им ведомым воздушным потокам. У птиц тоже лето и ласковое тепло, бесконечно льющееся с небес. Есть ли у птиц старшие братья, чтобы закрыть от нестерпимого солнца?

- Подрастешь, возьму тебя в «Карабас».

«Лучшая дискотека на районе» — вот что такое «Карабас». Не очень понятно, что хорошего в «дискотеке» - разве танцы не только для глупых девчонок, но все старшие ребята хотят попасть в Карабас. Мой брат сам там еще не был, не разрешают родители, но «зимой обязательно…» - так он пообещал, а потом, может не зимой, а следующим или позаследующим летом он возьмет и меня. Я больше хочу в парк Маяковского, куда иногда приезжает чешский Луна-парк, но всё равно серьезно киваю:

- Я очень скоро подрасту.

Рядом с КОСКом – еще одно странное слово, папа как-то раз его объяснял, но понятнее от этого не стало – мы замедляем шаг. Вернее, не мы, а брат, ведь «Карабас» находится в КОСКе. Несколько секунд он стоит напротив огромного красного здания почти без окон, зато увешанного вывесками и рекламными плакатами и, кажется, совсем забывает обо мне.

Я напоминаю:

- Ну пойдем, всё озеро ведь займут.

Брат неохотно покидает мир своих грёз и в отместку вышагает так, что мне приходится бежать за ним вприпрыжку.

— Вот ты мелкий стонотик, никто твой Шарташ не займет, озера на всех хватит.

Пока я гонюсь за братом, солнышко выглядывает из-за его долговязой фигуры и впивается в меня своим пронзительным взглядом, и глазам становится нестерпимо больно. Жмурюсь, прикрываясь рукой, но надолго меня не хватает, до самого светофора бегу, свернув голову в другую сторону. В результате влетаю в брата. На счастье для обоих – в мягкую часть брата. И ему не больно, и моей голове тоже. Оба хохочем. Осталось дождаться «зеленого», перейти дорогу вместе с толпой таких же спешащих-отдыхающих и там уже через лес можно мчаться во весь опор до самой воды!

«Плата принята».

Снова мгла и вода. Другая вода, не из детства. Темная и холодная, вязкая и мертвая.

«Я не помню лица брата. Ты уже забрала это воспоминание? Раньше?»

Тишина. Если бы Река умела пожимать плечами, как бы это выглядело… Странная мысль. Охта почувствовал, что мышцы слабеют и отказывают, а ноги, почти полностью скрытые под водой, ему не больше не принадлежат и совсем не слушаются. Если перестать сопротивляться, упасть на колени и немного склонить голову, чтобы холод коснулся висков, всё закончится. И плохое, и хорошее. Больше плохого, гораздо больше плохого. Только не хочется «заканчиваться» на коленях…

«Иди».

Вода нехотя отступала, преждевременный холод, веющий из глубины, что ждет всех, уходил вместе с ней. Тело вновь принадлежало Охте и стремилось туда, где теплится хоть какая-то жизнь. Сам Охта не возражал, послушно следовал своему телу.

- Мои товарищи. Помоги, - с великим трудом, преодолевая сопротивление дрожащих губ, но уже почти вслух прошептал разведчик. Попросил.

Сквозь громаду лежащей на боку баржи проявились два силуэта. Один человек, бесцветный и безликий, как все мертвецы, сидел, держась за раскуроченный живот - живот еще пульсировал красным, но в этой краске не было больше никакой жизни, разбитый сосуд, осколки и медленно вытекающая жидкость. Другой замер в причудливой позе, вскинув руки, будто пытаясь прикрыться от гнева небес. Но что могут хрупкие руки в мире, где автомобильная сталь стачивается в ржавую муку… Человек горел алой дикой болью, что терзала его неподвижное тело. Он был жив, но безмолвно, каждой еще живой клеткой молил об избавлении. Тишина не нарушалась ни криками, ни мольбами, потому что губы молящего и его язык, сначала парализованные, а теперь выклеванные, уже ничего не могли нарушить.

«Горгона». Отнюдь не медуза, всего лишь не очень крупная птица – зато коварная и жестокая, как и её мифическая прародительница. И вечно голодная, обожающая теплое, еще трепещущее мясо.

«Поздно».

Кроме языка и губ у парализованный жертвы не хватало слишком многого, кровь фонтаном била из разорванного горла, ручьями текла по вскрытой грудной клетке. Поздно.

- Милосердие.

Сумасшедший мир, где смерть – это награда, «милость сердца». Проклятый мир.

Река отпустила Охту, едва он пересек черту и вступил на тротуар на противоположной стороне. Баржа снова стала фурой, но всё так же лежащей на боку и демонстрирующей небу своё беззащитное брюхо. Когда-то эта фура, набитая консервами, спасла Крепость от голода, но те времена давно миновали, выпотрошенный грузовик испустил свой солярный дух и непогребенным лежал у всех на виду, нисколько не стесняясь наготы. Съеденная радиоактивными дождями резина, помятые диски, перебитые шланги и ржавые трубы… Смерть никому не к лицу.

Охта обошел железный остов – медленно, с автоматом наизготовку. Милосердие торопило, страх встретить взгляд горгоны – разгонял сердце, но не шаг. Нужно успеть выстрелить. Увидеть, мгновенно прицелиться и тут же выстрелить. И попасть. Сразу, второй попытки не будет.

Что-то мешало сосредоточиться. Не дрожали руки, глаза не застилало туманом, хоть сердце и колотилось бешенным набатом, пытаясь вскипятить кровь. Оно всегда на своей волне, но, если дрогнет рука, сердцу недолго своевольничать. Однако сейчас дело не в сердце: ощущение нереальности – мотор в груди громче всего на свете, шум в ушах, шелест крови, гул и пульсация вен, но тело, готовое в любую секунду перейти на форсаж, теперь само по себе – сознание, наоборот, застыло в одной точке, где время предшествует тому, что называется «сейчас». Мир раздвоился, распался на тело и сознание - сознание, словно якорем уцепившееся за ускользающую нереальность… реки. Охта почти забыл, что секундами ранее шел мертвыми водами и платил тем, что уже не может и не должен вспомнить. Что он отдал, чтобы оказаться там, где быть не хочет? В дюжине шагов от трупа одного старого товарища, в трех шагах от другого, чье тело заживо обгладывает уродливый мутант – еще не трупа, но уже обреченного им стать. Лишь метры отделяют от побоища, где глаза увидят кровь и ужас, а руки и автомат помножат скорбь на двое. Но это путь, который пройдет тело, ведомое неистовым сердцем и долгом, мысли же заостренными крючьями впились в то, что осталось в реке. Пытались впиться - пока река растворялась мороком, обрывком сновиденья, мелькнувшего перед самым пробуждением. Неужели всё привиделось? Воспаленный разум играет в странные игры.

Охта прижал ладонь к нагрудному карману, где был спрятан молитвослов. Он не верил в молитвы, беспросветная жизнь превратила в атеиста, однако обретенная «профессия» имела свой культ и свои фетиши. Идол-светофор, который приветствуют все выходящие на охоту сталкеры, каменная плита у самого Леса, которой неизменно коснется каждый разведчик и пальцами проведет по истертым и утратившим смысл надписям, и, конечно, личный амулет поближе к сердцу. У Охты – молитвослов без обложки и доброй половины страниц.

Господи, Боже Великий, Царю безначальный,

пошли Архангела Твоего Михаила на помощь рабам Твоим (имярек).

Защити, Архангеле, нас от всяких врагов, видимых и невидимых

Что за «имярек»? Охта миллион раз давал зарок узнать и миллион раз забывал. В этот раз он обязательно спросит. Не забудет. Лишь бы удача не…

Тело и инстинкты, вернув власть, рванули вперед, навстречу скорби, навстречу ее преумножению. Выскочив из-за фуры, Охта увидел ровно то, чего и ожидал – хотя уже не мог вспомнить, откуда родилось это ожидание. Красная дорожка, кровавый фарватер, ведущий к мертвому телу – более везучий сталкер прополз метров пять по унылой, лишенной ярких цветов земле, окрашивая ее в алое и, опершись о гранитный валун, обрел покой. Невезучий еще держался на ногах, руки его недвижно вздымались к небу, лишь тело мелко подрагивало, когда из него с хлюпаньем вырывали куски мяса. Охта не видел горгону, лишь ее крылья мелькали из-за спины парализованного сталкера, когда она кромсала его грудь.

Охта пустил длинную очередь в спину своему товарищу. Пули прошли насквозь, прекращая его мучения, а на излете поражая хищную тварь. Тварь истошно заверещала, сталкер тихо, без единого стона осел на колени, застыв на мгновенье, затем, уже мертвый, рухнул наземь. Милосердие свершилось, оставалась месть.

Подстреленная горгона трепыхалась под телом изувеченного сталкера, клокотала что-то на своем птичьем языке – Охта добил ее ножом, наощупь. Не хотелось проверять силу гипнотического взгляда даже у раненой особи. Даже у мертвой.

Всё.

- Крепость, прием. Это Охта. Все погибли. Я возвращаюсь.

В наушниках раздался ответный треск, эфир вопрошал, слова сливались с трескучими помехами, вместе порождая хаос.

- Ребята нарвались на засаду. Горгона и кто-то еще, не знаю, кто-то крупный, клыкастый, чуть не пополам разорвал… - Охта сорвал гильзу-жетон с шеи сидящего мертвеца, чью личность скрывал армейский противогаз даже в посмертии, вытряхнул бумажку. Записанная там фамилия, Храмцов Сергей Викторович, ничего ему не сказала, уже двадцать лет в ходу были одни клички. Зато помогла логика. Храм, конечно, – разорвал Храма. Значит, горгона прикончила Фарта.

Снова треск и неразберих запоздалых вопросов.

Срывая второй жетон – таков ритуал, такова сила новых и старых традиций - и старательно не глядя на изуродованное лицо Фарта, Охта подтвердил то, что не разобрал в эфире:

- Да, звери выходят из Леса. Больше не боятся.

Это были плохие новости, даже хуже смерти «соплеменников». Вся Крепость в опасности. Только эмоции почему-то не кипят и не бурлят, их попросту нет. Ни страха, ни праведного гнева, ни сожаления. Лишь пустота, сплошная и беспредельная - все пределы исчезли, и для мутантов из адского леса, и для людей, чьи забытые всеми имена теперь хранятся в стрелянных гильзах. Латунные гробики для клочков памяти из увядшей бумаги.

Фарта когда-то звали… ну и почерк! Мелеховым Никитой Александровичем. Причем здесь «Фарт», откуда такая самонадеянность? Что ж, Удача жестко отыгралась на нефартовом Фарте, не стоит дразнить злобную суку. «А что с моим именем? Его кто-то вспомнит?» - Охта вертел в руках бумажки с чужими, мертвыми фамилиями. Сознание вновь легло в дрейф, то покидая тело, то тяжелой волной накатывая обратно. Отлив – и смотришь на себя со стороны, удивляешься, почему этому человеку, стоящему над телами своих товарищей, всё равно? Нет сострадания и тревоги, нет боли. Ему совсем-совсем не больно. Прилив – и сердце наполняется холодом, вместо жизни пустошь и мгла. И сознание барахтается, сопротивляется, устремляется прочь, подальше от пустоши, и мглы, лишь бы холод не впивался в мысли своими безжизненными когтями. Мгновения свободы, снова удивление - что могло породить такое безразличие - и гравитация тела снова засасывает мятущуюся душу внутрь, в стылое чистилище, без света и памяти.

Эфир неразборчиво, но настырно призывает домой. Задание выполнено, нужно уходить. И Охта идет. Обогнуть фуру, пересечь… Мысль спотыкается. Дорогу? Некоторые называют ее Рекой, раньше Охта знал почему, но сейчас, ступая с тротуара на дорогу, никак не мог вспомнить. Какая-то опасность, но в чем? Крепость рядом, из бойниц торчат пулеметы, открытая местность, враг не подберется. Храм и Фарт погибли, потому что фура перекрыла сектор обзора пулеметчикам, затаившийся враг напал из засады, но сейчас что не так? Всё не так.

Позади Лес, где живет смерть, впереди Крепость, где еще теплится жизнь, над головой отравленное небо, сквозь которое щурится удивленное Солнце, под ногами… твердь? Или грязь, жидкая и тягучая трясина, неизбежно утягивающая на дно? Здесь должен быть холод, здесь должна быть вода, Охта знал об этом, непонятно откуда, но знал. На самом горизонте сознания, на едва доступном пределе пульсировала мысль – огонёк в ночи, слабый и трепетный, умирающий даже без дуновения ветра, но бьющийся из своих последних невеликих сил. Вода. Холодная вода, холоднее льда, губительнее любой стужи, вода, что выпивает тебя досуха. Река.

Охта освободил шею от резинового ворота, вытянул цепочку со своей гильзой. Там имя, его имя. Бумажка, наверняка пожелтевшая, как у Храма и Фарта, с буквами, три слова, фамилия, имя, отчество. Еще цифры, но они неважны, нужны только буквы, расплывчатые буквы и три неуловимых слова. Охта недоуменно таращился на гильзу, какие там буквы, какие там слова?

Что-то протарахтело в наушнике. Тоже буквы и слова, тоже ускользающие. Возможно, Крепость торопит, ругает, что застрял посреди улицы. Неважно. Можно извлечь бумажку, прочитать, произнести забытое вслух. Снять противогаз, прокричать имя на всю округу, бросить его в небо – такое тяжелое и близкое, что имя пробьет его насквозь и унесется дальше, к желтой звездочке, а быть может застрянет в напитанных ядом облаках и крик захлебнется этой отравой… Неважно. Если ты не помнишь своё имя, уже ничего не важно.

Охта затылком ощутил пристальный взгляд, оглянулся. Лес, всегда тихий, как полагается смерти, сейчас тысячью глаз смотрел на него, больше не скрываясь. Мутанты не нападали, чего-то выжидали, но уже не прятались. Скоро их заметят дозорные, стоить только тварям выйти из-под сени деревьев, и тогда прольется свинцовый дождь. Три пулеметных точки против всего очнувшегося Леса… свинцовый дождь превратится в багровый ливень.

- Река!!! – Охта зажал гильзу в кулаке. Его крик не пронзил небо и не достиг желтой звезды, едва родившись, он осыпался песком, но ни одна песчинка не коснулась земли, их поглотила вода.

Река, обмелевшая, куда-то утекающая Река.

«Ваши воспоминания. Иссякли. Пора уходить».

Обитатели Крепости отдали все крупинки прошлого и больше никто не назовет дорогу Рекой. Полноводная река воспоминаний за двадцать лет пересохла, утратила питавший её исток. Барьер между людьми и Лесом истончился, чтобы вот-вот исчезнуть окончательно.

- У меня осталось одно воспоминание. Моё имя. Ты не можешь уйти, пока оно есть.

Калейдоскоп перед глазами, люди без лиц, обрывки снов, мельтешение дней и эхо отзвучавших слов. Мертвый огонь, ждущий искру, монохром увядших красок.

- У нас у всех есть имена. Мы вспомним.

«Ты.Забудешь.Обо.Мне».

Охта вытянул из нагрудного кармана крошечный молитвослов. Огрызок красного карандаша в качестве закладки на молитве Архангелу:

Господи, Боже Великий, Царю безначальный,

пошли Архангела Твоего Михаила на помощь рабам Твоим (имярек).

Защити, Архангеле, нас от всяких врагов, видимых и невидимых

Охта обвел кругом «имярек», замкнув скобки дугами сверху и снизу, прерывистой красной линией подчеркнул «имя» и «рек». Это хорошо, это правильно. Только почему так трясутся руки?

- Я увижу. И всё пойму. Я очень постараюсь.

Дозорные не заметили, как шелохнулся и основа обрел пределы Лес, как потухли в нем тысячи голодных звериных глаз, скрывшись до поры в чащобе. Человеческие глаза, любопытные и настороженные, наблюдали за одинокой фигурой, медленно бредущей через дорогу. Разведчик Охта, прижимая к груди маленькую потрепанную книжку, возвращался домой.