Инцел-психослабак занимается спортом

___Часть 43.

.:::.

>>> Часть 43 текст 1. Проблемы с фляком,,, супертрус Виталик и только вряд ли он как я в итоге,,, взрослый парень долбанулся головой,,, про разные сальто и упражнения на перекладине.

.::::.

Один раз, готовя нас к флякам, Олег Николаевич без предупреждения не подставил руки под Андрея, и он, сука, сделал его сам. Мы делали его на том большом мате, который назывался кубик. Я не боялся уже прыжка назад, я уже делал всё это в поролоновой яме, оставалось попробовать на более жёстком. И вот, наконец, тренер не подставил руки и под меня — и началось. Я стал приземляться в стойку на голове. У меня не держались прямыми руки, и я падал на голову. Когда скоро начну делать дома, снимать на видео и смотреть в замедленной скорости, там будет видно, что у меня руки уже в полёте сгибались. Началась моя ебля с этим фляком. Позже Олег Николаевич про мой фляк скажет: «Прям какой-то новый элемент — прыжок в стойку на голове». На мне было какое-то проклятье, я нихрена не мог ни разу приземлиться на прямые руки. А без прямых рук и жёсткого упора было невозможно отскочить с рук на ноги — то, что называется «курбетом». После такого фляка невозможно было бы по инерции сделать сальто, такой фляк был бессмысленным, лишащим меня половины баллов на соревнованиях. Ну, в общем, пиздец.

Виталик тоже не мог его сделать, только он просто всё боялся прыгать назад. Виталик был прям супернерешительным трусом, даже интересно, что с ним стало. И чёрт возьми, я только сейчас вспомнил, что я из интереса искал и находил его лет десять назад, то есть в районе две тысячи пятнадцатого, и, насколько я помню, у него были фотки с девушкой. Как минимум, он выглядел энергичным и будто у него всё отлично — совсем не каким-нибудь злым аутсайдером, кем, по логике, он должен был стать. Охереть… Меня тогда это ещё не так взъёбнуло, как вот когда я сейчас про это вспомнил, когда уже вся самая ценная часть жизни прожита. Это вот для меня самое обидное — узнавать, что даже ещё большие чмошники — в смысле прям трусы типа этого Виталика или какие-то прям проблемные, буквально сопливые невротики, как Евстифеев, — стали обычными, то есть удовлетворёнными людьми, будто они и не были теми, кем были тогда. Буквально ни с одним моим знакомым с детства не стало ничего подобного тому, что стало со мной. Да я и в принципе знаю буквально несколько человек во всём интернете, у кого вот так же жизнь закончилась вместе с детством — и дальше просто кровать, интернет и ад неудовлетворённости.

Виталик не мог сделать и соскок в бок на брусьях, который к тому моменту я уже делал. Тренера, как и его отца (если тот постоянный мужик на балконе был ему отцом), уже бесило. Отец оттуда командовал ему делать. Но у Виталика лишь дрожал его тихий голос, и наступали слёзы. А потом один раз, когда тренер ушёл, его отец психанул и пошёл спускаться. Он зашёл в зал, залез к нам на подиум с брусьями и начал заставлять бедного Виталика делать этот соскок. Кое-как к лету он всё-таки начнёт его делать. Просто пиздец…

Один раз, когда Олег Николаевич ушёл в тренажёрный зал, оттуда, как обычно, пришли взрослые парни попрыгать в поролоновую яму. Они задавали вопросы Славе, который тут делал всякие крутые штуки, и он им отвечал и даже показывал что-то на взрослой перекладине. Для меня Слава был главный кумир среди людей, кого я видел вживую, и я смотрел и завидовал, что они с ним общались, и он был к ним даже дружелюбен, несмотря на то что эти тренажёрщики по сравнению с ним были вообще никто — они не могли делать даже то, что делали мы, малышня. А у нас, ввиду того что мы — малышня, было не заведено с ним общаться. Мы в это время стояли и упражнялись на брусьях по очереди. А потом, тоже когда нашего тренера в зале не было, эти тренажёрщики стали залезать на наши брусья и прыгать в яму, как обычно, делая корявые сальто. И один из них оттолкнулся слишком далеко, и, сделав сальто вперёд и приземлившись на ноги, прокрутился по инерции вперёд и долбанулся лбом в бетонную стену, к которой примыкала вся яма. Он там лежал — я думал, он сдохнет. Олег Николаевич вернулся, узнал, что произошло, и сказал ему: «Ну полежи».

Мы также начинали делать сальто назад с кубика на маты. Поначалу тоже с тренером. Мне, с одной стороны, нравилось сальто назад, но больше мне нравились движения вперёд. Выбирая между «рондат — фляк — сальто назад» и «переворот вперёд — сальто вперёд», я бы выбрал второе.

На перекладине мы делали перевороты — сначала в тренчиках, а потом и без. Это в упоре на руках отмахнуться ногами назад и потом ногами вперёд по инерции, перевернувшись назад, прийти в исходное положение упора на перекладине. Можно и вперёд перевернуться и тоже инерцией выйти в упор. Появлялись ещё и дворовые темы — типа повиснуть на перекладине на обратной стороне коленей, раскачаться и соскочить на землю. Тут надо было вовремя соскочить, иначе либо не докрутишь и упадёшь коленками на землю (а делать же его надо во дворе перед девочками, где всё жёстко), либо перекрутишь, долбанёшься затылком об асфальт и девяносто лет будешь лежать. Ещё был элемент — сидя на жопе на перекладине, кувыркнуться назад и выйти опять в это же положение. Такое, пока стопроцентно не уверен, что сделаешь, без тренчиков было совсем нельзя делать, иначе, если недокрутишь, то покрутишься обратно, а в обычном хвате руками ладонь сорвётся с перекладины — и упадёшь лбом на землю. В тренчиках — тоже опасно, потому что если не докрутишь и поедешь обратно, то можешь не удержать туловище, и оно упадёт вниз, руки уйдут назад — а они же пристёгнуты — и вывихнешь плечи, пережмёшь и порвёшь артерии, идущие в руки, и они омертвеют и их ампутируют. Я уже знал, что препятствовать кровоснабжению нельзя. Другой элемент — сидя на жопе и держась обратным хватом, кувыркнуться вперёд и выйти снова в сидячее положение. Всё это мы тренировали над акробатической дорожкой и матами, пока тренера не было — тренеры не любят, когда шортами стираешь магнезию с перекладины.

Надо было усиленно учить подъём разгибом на перекладине, пытаться делать фляк с прямыми руками и растягивать шпагаты — я всё ещё не садился.

Возвращался с гимнастики я уже даже не через бабу, а сразу домой пешком по той улице Революционной. Запах костров по вечерам, запах весны, лай собак за заборами частных домов и безлюдность. И потом — ко Льве Кассиля через территорию детской больницы, в которой лежал прошлым летом.

***

.:::.

>>> Часть 43 текст 2. С мамой по дворам с турниками и спортивной постсоветщине,,, в энгельсский аллергоцентр и незнакомые районы,,, время надежды стать "мастером себя",,, с мамой за столом про моё психослабачество.

.::::.

Снег растаивал скорыми темпами, и вскоре началась почти сухая весна. С мамой мы начали таскаться по всем подряд дворам, где есть спортивные площадки, и пытаться прознать про все возможные спортивные секции в городе, которых, кроме спортшколы, карате и плавания — и не было. Мне надо было больше и больше спорта. Я бредил матами, всякими качалками, всякими турниками. Где-то мама разузнала, что в районе Лётка, куда уходил Слава после тренировки, есть какой-то спортгородок. И после одной тренировки мы туда попёрлись. Солнце ещё не зашло, и там была вечерняя суета дворов жилых постсовковских микрорайонов, много людей на улице. И везде — всякие детские площадки с развалившимися качелями, вонючие подъезды, панельные дома. Везде — трубы, грязь. Изношенное футбольное поле. Класс. Прям именно та постсоветщина, которая у меня теперь ассоциировалась со спортом. То, где мы шли, на карте называется «Микрорайон Энгельс один». Мы шли всё дальше и дальше. И вскоре там была какая-то военная часть или что-то такое. Мы зашли в какую-то проходную, там были хряки в военной форме, какой-то комендант, какие-то люди, не понимающие, что мы там делаем — как и мы сами. В итоге я как-то попал на какую-то армейскую спортивную площадку в каком-то огороженном дворе. Там были всякие гимнастические лестницы и вроде даже рвы для солдатских тренировок. Брусья, слишком широкие для меня. Были какие-то солдатики. В общем, прям всё то, что до гимнастики меня бы ввергло в адское отвращение. Теперь это было нормально, это было частью возлюбленного ассоциативного ряда. Я даже стал хотеть в армию. Я бы там, научившись к тому времени, крутил солнышко на турнике, делал соскоки с брусьев, все бы на меня смотрели, все бы мне говорили: «Здарова, чувак», «Как жизнь, братуха?» — ну и прочее.

Просто пиздец вспоминать это всё. Насколько я был сильно одержим, сколько во мне было дофамина, раз я на нём мог любить даже моё самое ненавистное. Что бы было, как бы мог развиться за те годы, если бы я вышел на своё дело, к которому у меня была предрасположенность, а не на то говно, которое в итоге меня ещё и искалечит.

***

В то время началась тема энгельсского аллергоцентра. На дяде Сереже или на маршрутке, часто перед моей тренировкой, мы ехали с мамой в Энгельсе на проспект Строителей, дом двадцать четыре — это на другой стороне проспекта от места, куда когда-то дед возил меня с Алиной. Край энгельсской цивилизации, дальше — только район «Химволокно», и потом — всё. Этот аллергоцентр, как и саратовский, — что-то типа мини-поликлиники. Тут всегда назойливые — но не больные — то ли анализы, то ли процедуры. Я это всё терпел нехотя — был уверен, что ничего из этого не поможет. Мы ездили на постоянной основе пару раз в неделю или даже чаще. Там было быстро, и потом мы выходили, и, если это день тренировки, мама сажала меня на маршрутку до стадиона, и я ехал на треньку.

Но потом, когда стало теплее, началась дополнительная тема в этом районе. Ну, она была на несколько раз — мы переходили проспект Строителей и, углубляясь во дворы здешнего микрорайона, шли к адресу: Ленинградская улица, дом пять. Там панельный дом с аркой, мы проходили во двор и поднимались в квартиру к какой-то маминой знакомой. Я не помню, с чем это было связано, возможно, это была какая-то знакомая портниха, с которой мама всё моё детство пересекалась на тему ушивания всяких пиджаков и брюк для меня и для себя. Но скорее всего — что-то другое. Один раз мы зашли в квартиру и зачем-то пару часов сидели вдвоём и что-то ждали. Там были игрушки какого-то тамошнего ребёнка. Я всё делал стойки на руках в главной комнате.

Прямо сейчас я выковырял из памяти ещё какую-то поездку к кому-то тех давних времён. Это было уже на чьей-то машине, тоже в какой-то другой район Энгельса, и вот там было связано с портнихой и какой-то тёмной прихожей и скучным ожиданием мамы по её делам с ней. Скорее всего, до гимнастики, может, даже ещё на «Ниве». Потому что по памяти это было ещё бесцельное время. Я стал цельным — то есть целевым, имеющим цель, — а также «надеждным» — только с гимнастикой. По сравнению с описываемым временем, до этого был вакуум, беспросвет и безнадёга. Было совсем не ясно, как прийти к удовлетворённости. А теперь была надежда к ней прийти — через чувство победы над страхами и спортивного овладения своим телом. К этому моменту уже давно было понятно, что гимнастика — это не про соревнования с Ерокиным и другими, а про борьбу со своими страхами. Мне нужно было стать не столько мастером спорта, сколько мастером себя самого, победителем страха. Мечтал, что, став смелым в гимнастике, я перестану быть реактивным истероидом и плаксой — ну и так стану привлекательным девочкам. Но пока это особо не маячило, и я продолжал ходить как инвалид, как я рассказывал.

По этой же теме тогда был как раз эпизод. Мы сидели с мамой, учили уроки на кухне, была калина-рябина, она принесла ремень, а я уже сидел, хлюпал. И она чуть обмякла и заговорила про моё хлюпание. Она спрашивала, почему я хлюпаю как маленький. Я говорил, что из-за ремня — больно. И тогда она сказала: «Ну а вот если мы будем идти по улице, и к нам пристанут злоумышленники, ты что, не будешь защищаться и убежишь, потому что больно?». Не помню, что я ответил. В любом случае, я на самом деле плакал из-за другого — я уже рассказывал, из-за чего.

В памяти есть мелкий эпизод, как я единожды в жизни ударил маму. Только я не могу сказать, этой весной он был или следующей осенью. В любом случае я вспомнил про него, только описывая аж лето следующего года (а это я сейчас пишу на этапе правки), и там уже есть наилучшая разъяснительная подводка к нему, поэтому об этом прочитаете там.

***

.:::.

>>> Часть 43 текст 3. Акробатика дома в зале,,, радио Максимум,,, Биттер Энд.

.::::.

Вся моя надежда была на гимнастику.

Я брал те шесть клетчатых подушек, которые у нас были от какого-то старого дивана, — из которых я строил лабиринты в три-четыре года, на которых выучил вставание в мостик из положения стоя и по которым гонялись Зося с Муркой, — и раскладывал на полу, на ковре в зале. Сверху клал плед, чтоб не расползались. Гимнастическим мостиком — то есть тем, с чего я отпружинивал, — служили мне зелёные подушки от наших кресел, на которых педалировала Мурка (но, кстати, всё реже, потому что взрослела). Четыре штуки. В них поролон был более упругий. Где-то до апреля я делал лишь рондаты, перевороты вперёд, ну и ещё сальто вперёд с разбегу из маленькой комнаты. Для сальто вперёд я пружинил с двух зелёных подушек, а на месте приземления расстилал в два слоя оставшиеся восемь подушек и задействовал ещё все остальные одеяла в квартире. За всю историю моей домашней акробатики практически никогда я переднее сальто на ноги не делал. Я всегда плюхался на жопу, да и на трясущихся двух подушках было не устоять, и иногда они и вовсе проскальзывали вперёд по ковру — ну и в общем, полная хрень. Иногда, когда силы были свежие, я борзел и клал только один слой подушек на место приземления. Но всё равно приземлялся из сальто вперёд на корточки и руки, что было даже хуже, чем в спортзале. А главное — из-за тонкого слоя я сотрясал пол квартиры, и уже с весны было понятно, что соседи ниже — мучаются. Вскоре они начали стучать в батареи. В этом однослойном варианте периодически подушки и вовсе разъезжались там под пледом, и я тогда ударял пяткой прям о пол — и замирал в ожидании стука в батарею.

В марте-апреле, начав мучение с фляком в спортзале, я попробовал первый раз фляк и дома, на двух слоях подушек — на первых попытках, прощаясь с жизнью. Были и другие жёсткие страхи в тренировках дома. Например, когда я тренировал стойку на руках — которую я никогда так и не научусь делать — падая из неё назад и выворачиваясь, чтобы не кувыркаться, можно было удариться об угол книжной стенки ногой — той выпирающей костью, которая называется латеральная лодыжка. И это была бы сильнейшая жопа. Я думал — я перебью вену на этой кости. Я думал — я ударюсь прям самым краешком, и будет адская боль. Меня, ещё не ударившись, уже заранее выворачивало на изнанку от одного воображения. Ну и были бесконечные фобии удариться виском и умереть, ну и прочее. И это — только дома. А сколько таких фобий было на улице, в спортзале — просто жопа. Если бы тогда был Ютуб, и я посмотрел, что делают турникмэны и паркурщики, типа ютубера Домтомато, я бы сдался в самом начале. Потому что на риски их элементов и в тех условиях, в которых они их делают, я со своим неврозом — никогда бы не пошёл.

Тем не менее, в дерзкие моменты прощания с жизнью я чуть позже делал даже рондат-фляк с небольшого разбегу — что было чревато, что меня занесёт в бок, на пианино, и жопа вообще. А ещё и пианино упадёт на меня и убьёт. Или провалит перекрытие.

С фляком начиналась сильнейшая проблема и депрессия — я ещё буду описывать.

Будет проблема и с сальтом назад. С трёх зелёных подушек, конечно, любой дохлик смог бы, и я тоже делал — и приземлялся на ноги, не касаясь руками пола. Но стоило сократить толщину мостика до двух подушек — и я уже приземлялся на четвереньки почти всегда. А если место приземления было из одного слоя, то я, опять же, пробивал поролон до пола и только бестолку сотрясал перекрытие. Если с фляками у меня не получалось просто никогда, то сальто, которые изредка получались как надо и совсем без привязки к силозатрате, превратились в азартную игру, коей было, например, бросание ножика в забор или мамино печение блинов.

Но параллельно была ещё другая тема. Все эти тренировки в зале уже с самого начала я делал под музыку по радио в нашем Кенвуде. Первое время я тыкал туда-сюда по станциям, но к весне я сконцентрировался на радио «Максимум». Там включали современный, модно звучащий, очень лёгкий, но зарубежный рок. На детской кассете на фоне всегда что-то играет — и особенно в том отрывке из какого-то счастливого летнего дня, видимо, когда я не пытался сделать фляк или наоборот сделал его и смог себя убедить, что сделал правильно. Там играет эта очень американско-звучащая молодёжная песня Гуд Шарлот — «Зы Энтем». Она в воображении рисовала мне молодость по типу фильмов «Американский пирог», ну или той же «Баффи». То есть какой-то колледж, какие-то компании, сидения на газонах, вечеринки, уединения с подружкой в комнате. Весь вот тот рай, которого у меня никогда не будет. Удачно напрыгавшись, я лежал и воображал себе это всё.

Но чаще же я прыгал неудачно, и были все те остальные причины чувствовать себя дерьмово — и тогда я ждал другие песни. И вот главная из них — была песня группы Пласибо «Биттер энд». Я не знал названия почти никаких групп, включая этой, и никогда не смог расслышать, когда радиоведущие её анонсировали, и до взрослости поэтому так и не узнал. Она выделялась из всех остальных, что играли на том радио: самая тяжёлая и при этом самая депрессивная, и самая мелодичная именно моим мелодизмом. Какой-то близкий к Сплину, кошачий вокал, без претензии на маскулинность, как у других рокеров. Я даже не был уверен, что это поёт мужчина. Это было прям то, лишь каким я мог быть, хоть и не хотел это принимать. Чувствовал просто подсознательно, что стану этим, если ничего не получится.

Слишком скрежечуще звучащая в дисторшне терция и вовсе пока поставила меня в тупик в вопросе, на каком инструменте это играется.
Эта песня вышла в марте, и воспоминания всего того времени — поездки в аллергоцентр и потом на тренировку, наши с мамой мыкания по постсовковым дворам с турниками и заходы к одинокой бабКлаве, и просто дни поездок после школы на тренировку — прям пропитаны ею. Первая хеви-метал песня, которую я слышал и полюбил. И, поскольку для меня она была о проигрыше и ущербной жизни, мне, когда она играла, было стыдно перед мамой показать, что я её ждал, и я поэтому вёл себя также, как когда в телевизоре показывали постельные сцены.

***

.:::.

>>> Часть 43 текст 4. Ненавидел школу и просыпаться с утра,,, Арик и Гужик как компаньоны утрачивались,,, загон по футболу,,, в библиотеке с книгами и угнетающая зависть к гимнасткам,,, бумажный мяч,,, въебал мелкому ублюдку со спины,,, броски мячика.

.::::.

Я ненавидел школу, мне она мешала жить, и я ненавидел просыпаться и куда-то вставать. Не только в шесть утра и зимой, а вообще. Чувство вынужденности, обязанности что-то делать. С первых осознанных походов в поликлинику в девяносто пятом году я это ненавидел, и с каждым годом всё больше. И к этому году, учитывая, как много невроза уже было, я не знаю, как бы я это терпел, если бы не преследовал теперь спортсменские ценности, включающие ранний подъём, зарядку, всякое умывание холодной водой. Ещё — будила же меня всегда мама, и надо было сразу вставать, потому что она и так давала максимально много поспать, а у меня никак не мог лечь вечно стоящий утренний член, и вечно всю школу была эта проблема — как с ним встать.

Гужик и Арик становились для меня второстепенными компаньонами. Они же были далеко не самые смелые, но при этом в них не было должного комплекса из-за этого, и уж тем более — они не стремились стать мастерами себя. Мне ближе были теперь Андрей, Витя и Слава с гимнастики, хотя и они со стороны выглядели как занимавшиеся гимнастикой ради какой-то другой, не невротической цели. Даже непонятно, кто был мне ближе. Спортсмены-пацаны — такие. Гужик и ему подобные — такие. Вот Ерокин, Эльчин, а также тот Слава Сталлоне из параллельного класса и Земсков — вот они были нетерпимцы к лузерству и чмошничеству, ну то есть смелые… Но в том-то и дело — они же были уже смелые, уже «мастеры себя». А я был нетерпим к трусости, но при этом сам был трус. И я не знал таких, как я. И, забегая вперёд, я никогда в жизни не встречу таких, как я. Либо я их встречал, но там был огромный сдвиг в сторону вредительства от отчаяния, причём — всем, включая себе подобных, то есть и мне в том числе. Потому такие мне были всегда врагами. Например, старший из тех двух пацанов на Фрунзе. Он же там тоже был какой-то трус, что аж даже никогда со мной не подрался. Но вот он же был отъявленным вредителем. Ну, в основном я таких встречал в следующей жизни — интернетной.

Но Гужвиев и Арик — даже Арик, несмотря на свою толстяцкую комплекцию, — имели ярко выраженный интерес к футболу. У меня было чувство, что они даже знали друг друга вне школы — может, летом, — и там у них формировались общие интересы. Я про это, опять же, не спрашивал, но почти точно так и было. Они же жили в километре друг от друга, и у них под боком была городская площадь, где по вечерам, так же как в Энгельсе, собирались все, и они по-любому там встречались и корешились. Всё к этому в итоге и придёт, в смысле — что они сойдутся ещё ближе, а у меня с ними не останется ничего общего.

Но пока был футбол, которым я был готов увлечься за цветовую схему и то, что некоторые футболисты, забив гол, делали сальто. Арик с Гужиком были путеводителями. Мы с мамой купили мне какую-то большую, в плане размера, журнал-газету по футболу того времени. В основном там были какие-то таблицы со счетами команд, забитых голов и вся вот эта хрень, но были и фотографии. Там тогда был какой-то Зидан, Бекхэм, Роналдо, Рональдиньо. Гужвий с Арой ценили первых двух, а мне нравились последние — за их эмоциональность. Из российских я выбрал болеть за Локомотив, а из наших футболистов выбрал любимым Сергея Овчинникова — за его длинный хвост и неандертальскую форму лица. Типа тогдашнего Нагиева.

Записка маме тех дней (видимо она ушла куда-то совсем рано, а я выходил с отцом или вовсе уже один):

--------

мам, приезжай за мной в школу к 13.20, я поиграю в футбол. буду бегать, где сухо.

--------

На пустом краю листка — рисунок сидящей кошки. Кошки, и особенно Мурка, были главным символом нашей жизни.

В то время я был по каким-то причинам из поликлиники освобождён от физкультуры (что, впрочем, не мешало мне ходить на тренировки). Но я был этому и рад, потому что вместо физкультуры я шёл в библиотеку и просиживал там, читая какую-то энциклопедию, где была куча страниц про гимнастику. В то время, изредка улавливая обрывки соревнований по гимнастике по телевизору и читая про них тут в книгах, я стал завидовать девушкам, а точнее — даже девочкам-гимнасткам. Они казались младше гимнастов-мужчин, при том что у них были все те же убийственные перелёты Ткачёва и сальто над брусьями, где можно было проломить череп о брус, а ещё и бревно, по которому я не представлял, как можно даже кувыркнуться, а они на него падали копчиками, ключицами, бились щиколотками — и даже не плакали. До сосания между ног и своих бёдренных дрочек, прям там же, в библиотеке, я мучился. Они выглядели на пару лет старше меня, а уже делали это всё — и даже на олимпийских играх.

Иногда ко мне в библиотеку приходил и Гужвий, и тогда мы брали и сидели, читали тамошнюю толстую энциклопедию по футболу. Я ни фига не хотел разбираться в правилах игры в футбол. Там была целая куча каких-то правил и нюансов. Я не видел, чтобы эти мелкие правила учитывались в дворовом футболе, в который наш класс в составе урока физкультуры стал играть на заднем дворе гимназии, когда уже стало тепло.

На первом этаже гимназии, перед выходом в неотапливаемый хореографический зал, был тот холл с колоннами, где год назад мы часто, разбегаясь, катались по скользкой плитке, а теперь с Гужем, Ариком и даже Земсковым, который иногда тусовался с нами, мы приходили туда футболить какой-нибудь бумажкой. Но мне это надоело, и я дома накомкал в шар много бумаги, обмотал скотчем, сделал мяч и привёз в школу. Компаньоны мои не сильно ценили то, что я сделал, как и сам этот мяч, и когда он начал рваться, вместо того, чтоб футболить побережней и хотя бы не наступать, чтоб продлить его на оставшиеся перемены, Арик наоборот затаптывал его до последнего.

А потом была одна физра, на которую я пошёл. Она была на главной асфальтной площадке перед зданием гимназии, и там занимались одновременно два класса — наш и тот агрессивный параллельный. Там был этот Слава Сталлоне, которого я бы хотел победить, но не решался. В смысле — там снова начались какие-то нападки пацанов двух классов друг на друга, но только серьёзного ничего не могло произойти, потому что мы были на виду у учителя, а не в какой-нибудь закрытой раздевалке. Поносили друг друга и замахивались ногами. И там в их классе был один мелкий тонкий пацан — я таких называю гнутиками, — он был меньше меня весом, с маленькой головой, с длинной шеей и в водолазке. И он, видимо, надеясь, что из-за того, что он такой мелкий и несерьёзный, его всё равно не побьют в ответ, делал самые грязные нападки в нашу сторону — в том плане, что он позволял себе, собственно, бить нас ногами, прям подошвой. Разбегаясь, наносил по кому-то из нас удары ногой в прыжке, в духе восточных единоборств. И вот он зарядил так и мне в бок. Из-за его веса это было несущественно, но мне уже достало быть амёбой, и я, выждав момент, когда он был ко мне спиной, разбежался и со всей силы в прыжке ударил ему в спину ногой, что он упал. Я бы мог, наверное, сместить ему позвонок или что-нибудь такое. Я после этого сразу быстро ушёл в здание и в раздевалку, как тогда, когда я попал камнем в голову пацану на Фрунзе — полу-ликуя, полу-боясь последствий в виде моей мамы в тюряге. Но, конечно же, ещё было то, что я знал: если тот пацан очухается и увидит, кто его поразил, и расскажет другим своим, то тот Слава непременно принесётся ко мне, и я снова окажусь в его вонючей подмышке, на земле — и в этот раз наверняка в слезах.

Ну и последнее воспоминание о тех физкультурах — это то, что на той же площадке мы метали на расстояние теннисные мячики. Мы с учителем стояли у входа в гимназию и кидали вдоль здания, а кто-то из одноклассников стоял вдалеке и кидал нам их обратно. С детства покидавший камней в Волгу, я кидал на хорошие расстояния. Только тут учитель говорил кидать выталкиванием, а я не видел в этом смысла. Я брал мячик наоборот в кончики пальцев и делал как можно больший размах своей тонкой длинной рукой. Но потом во двор вышли какие-то старшеклассники, и один взял у нас мячик, чтоб понтануться, будто он был в поле зрения своей возлюбленной. И он кинул его так далеко, как я не представлял возможным — мяч улетел во двор соседствующего университета. Учитель сказал ему: «Ну иди ищи», — и он пошёл. Но он быстро нашёл и вернулся.

.:::.

>>> Часть 43 текст 5. К Кате интерес угасает,,, но привожу им ящериц,,, с мамой начали смотреть квартиры,,, география домов,,, с классом на пикник,,, матернулся в игре в футбол с отцами.

.::::.

К моей возлюбленной у меня уже не было ярого интереса, потому что не было надежды. Слишком долгий и откровенный ноль интереса ко мне сделал своё дело. Я, может, даже уже не сидел с ней за партой.

Один раз я доходил с Гужиком после уроков до его поворота с Горького на Киселёва — я, видимо, встречался с мамой там. И там, на повороте на его улицу, была бабулька, продававшая цветы — то ли мимозы, то ли ромашки. Она говорила: «Купите, подарите девочке». Мы не купили — нам не было смысла.

А потом, перед какими-то выходными, — это был уже май месяц и уже жарко, — Катя и Дубинина, давно понявшие, что я — безобидный, не садящийся на тело комар и относившиеся ко мне нейтрально, как к комару, как к призраку, вдруг подошли ко мне и попросили поймать и привезти им ящериц. Деда с его машиной уже давно не было, как и «Нивы» у нас тоже уже давно, и я съездил на дачу с бабКлавой и мамой на автобусе. Это, скорее всего, последний раз, когда я ездил на бабКлавину дачу. Я поймал девочкам по ящерице и привёз в обрезанной бутылке на уроки. Они их взяли, тут же про меня забыли и ушли. Все уроки они с ними игрались, вытаскивали и носили в руках, а в конце уроков отпустили на смерть в газон во дворе гимназии. На следующий день ко мне прицепилась одноклассница Елена Захарова. Это которая переросток, сильная тройко-двоечница и с заметной отсталостью. Она стала просить меня поймать ей тоже. Целый день она ко мне приставала, но в итоге отстала.

Несмотря на весь такой пиздос, я не падал духом, и у меня было настроение песни «Люди ночами делают новых людей», в слова которой я сначала не вдумывался, а потом вдумался, узнал вдруг свою тему и всё время теперь эту песню напевал.

С мамой состоялся второй в жизни поход на осмотр квартиры. Ну, в смысле — связанный с выбором квартиры. В будущем, в этой биографии и во взрослой, эти квартиросмотры будут у нас частым делом. Про самый первый квартиросмотр я не сообщал, потому что не пойму, когда он был. Это было ранее, то ли какой-то осенью, то ли весной, — к дому на набережной Рудченко, тринадцать, который тогда был в состоянии долгостроя и замороженный. Мы никуда не входили и только стояли на набережной, и мама указывала на какое-то окно и говорила, что вот там была бы моя комната. Вид был прям сразу на Волгу, только на тёмную сторону. Я тогда вспоминал Динару, которая должна была быть из частного сектора тут рядом. Был ветер, серо, и жить там не хотелось, несмотря на потенциальную элитность.

Ну а теперь этой весной мы пошли недалеко от нашего дома — по Халтурина, к дому двадцать три, который построился и заселялся. Там была большая двухкомнатная, с тем, что называется «соцремонт», то есть самая простая отделка, с линолеумом. Там был большой коридор, и я стоял и оценивал глазом — смогу ли я тут делать рондат-фляк-сальто. Но окна снова были на север, а мама совсем ненавидела окна на север. Да и купить было не на что. У мамы было тысяч двести пятьдесят, а эта большая квартира — наверное, четыреста пятьдесят — пятьсот. Требовалось продать Льва Кассиля.

В Энгельсе, точнее — в привычной нам его центральной части, на этот момент были следующие новостройки, в которые имело смысл переезжать из Львы Кассиля. Тот Рудченко, тринадцать — бело-кирпичная десятиэтажка, — но он всё ещё был долгостроем. Потом — шесть элитных монолитных свечек, начиная с дома Рудченко, один (это возле колеса обозрения, Стелы и бетонного спуска к воде) — они пока были монолитными каркасами. Потом — уже более чем наполовину построенная кирпичная десятиэтажка на Персидского и Московской, дом тридцать, — мимо которого мы всегда шли к бабКлаве. Ещё — большие кирпичные дома возле тридцать третьей школы, в стадии долгостроя. Ещё — пара строящихся десятиэтажек за тридцать третьей школой, но для нас это было уже захолустье, настолько мы были привыкшие к самому центру. Ну и этот Халтурина, двадцать три, в который мы сходили.

Упомяну ещё три мелочных. На углу Площади Свободы и Петровской — соседний от дома Серебряковой, видный из окон нашей квартиры — начал строиться дом, с которым у нас никогда не будет связей. Потом — несколькоэтажный маленький дом на перекрёстке Коммунистической и Площади Свободы, наискосок от памятника советской Бабине (как я её называл в ранней биографии), на входе в детский парк. В этом доме, казалось, жили какие-то мажоры, тем более он примыкал к первому в городе взрослому пивному ресторану «Жигули» на Коммунистической, на парковку перед которым вечно втискивались на машинах богатые, но явно блатные мажоры города. Это было совсем не «наше» место. Ну и ещё — возле дома с Пельменной, адрес улица Ленина, дом два, — начинал строиться ещё какой-то дом, тоже из тех, в который у нас с мамой никогда не было ни походов, ни связей с ним.

Ну и напоследок списка: на месте нынешнего дома по адресу Зелёный переулок, тринадцать, — это прям недалеко от нашего Льва Кассиля, на другой стороне Петровской, — на тот момент был заболоченный пустырь, где позже начнёт строиться, собственно, этот дом тринадцать, с переездом в который моя детская история кончится.

Вот это, в общем, все новые дома, кроме которых до конца детской биографии других и не будет. В Энгельсе мама рассматривала только новые дома. Тем более в единичных уже построенных кирпичных домах, типа дома Серебряковой, были высокие цены, а если в квартирах было ещё и то, что называлось «евроремонт», то вообще огромные. А нам евроремонт был не нужен: всякие лампочки, как у нас на кухне в подвесном потолке, и вытяжки — мама с этим всем всё равно не могла совладать, и она хотела теперь простое.

Район аллергоцентра для нас поэтому был совсем как другой город. Но большинство населения Энгельса жили именно там, и летом такая куча народу по вечерам в парке была оттуда.

Это был уже глубоко май месяц, и это были последние дни поездок в аллергоцентр и тех походов через дворы не-помню-к-кому. И один раз, когда мы вошли в первый двор со стороны проспекта Строителей, я увидел на турнике слишком ловко раскачивающегося на нём парня, похожего на Славу с гимнастики. Мы не стали задерживаться, и я не разобрался, он ли это был, и надеялся, что он ещё будет на нашем обратном пути. Но его не было. И этот Слава уже всё реже ходил на тренировки, и летом закончит приходить вовсе — он ушёл в какой-то другой вид спорта. Я думал, командный. Для меня с ним уйдёт целая часть детства, потому что я же наверняка видел его ещё мелким в тот день, когда я приходил пробоваться в спортзал в мои четыре года. Но, как и когда-то с Динарой, с ним будет ещё один эпизод.

***

Ну и теперь — к последнему событию учебного года пятого класса. Скорее всего, в гимназии это было нечто традиционное — в конце мая, на двух автобусах — для детей и для родителей — мы снова все поехали на пикник. Только теперь — за город. Мы поехали на северо-восток, к новому мосту, который ведёт к тому Голубому озеру на Энгельсской стороне. Мы, вроде, проехали даже дальше нового моста, и там мы заехали на какие-то овраги, откуда было видно Волгу. Некоторое время мы провели там. Только это странно, потому что у меня в памяти осталось, что прям оттуда мы поехали в другое, окончательное место, но только уже даже на тех первых оврагах на берегу был вечер. Возможно, это были всё-таки две отдельные поездки. Вот это первое — поэтому не знаю, когда, может, в майские праздники. Ну а второе место — точно перед самым летом, когда уже в футболках.

Это было на Энгельсскую сторону и никуда иначе, как прямо в то место, где был тот еловый лес, в котором я собирал грибы, куда мы ездили на «Ниве». Очень странное совпадение, и у меня была мысль, что это моя мама подбросила инициаторшам идею поехать сюда. Но только мы приехали не просто в тот лес — а там рядом оказалось место со столиками, и вроде бы там даже была какая-то турбаза, потому что откуда там иначе вскоре возникло много приготовленной еды? Мамки сели в тени за какой-то там длинный стол, а дети пошли гулять недалеко в лес. Вроде бы там были турники. Ну а дальше, в сторону, так сказать, Казахстана — после этого леса было немаленькое футбольное поле. Откуда-то возник мяч, и мы, пацаны, играли против наших отцов (моего не было, со мной была только мама). Среди прочих был отец Насти Березиной — это которая с фотографии, где я стою спиной к трём девочкам. По слуху от моей мамы, которая ранее общалась с родителями и узнала, он в прошлом занимался спортивной гимнастикой. У меня поэтому было к нему особо завистливое отношение. И как раз с ним случилось то, что, когда я отнимал у него мяч ногами, я в этот момент сказал: «Сука, блять». Только я не был матерщинником — даже на моих акробатских видеозаписях дома позже я не матерился при падениях. А это прям неконтролируемо вырвалось — и скорее благодаря моему завистливому отношению к нему. Он ещё был коренастый и подходящий для гимнастики — в отличие от меня. Пока дальше играли, я боялся, что он мне сделает что-нибудь в отместку (хотя я не его обозвал, а просто матюгнулся). Или, боялся, что маме скажет. Потом, как мы доиграли и были ещё на поле, он, проходя мимо меня вместе с отцом Гужвиева, с пацанской интонацией сказал мне: «Ну, как ты там меня назвал?» — и они посмеялись.

Ну а потом мы ели шашлыки за тем столом, а я всё мусолил в голове матерный инцидент.

Мы с Гужиком, кстати, обменялись телефонами перед этим летом.

.:.