Incubus

Я всегда была странненькой. С детства. Знаете, наверное, тот вид девочек, что всегда сидят в сторонке и просто смотрят на происходящее? Создавая вид скучающих и очень несчастных. Таких обычно не очень жалуют, потому что альтруистические попытки их «развеселить» обычно ни к чему не приводят. А очень обидно, когда твои усилия уходят в молоко.

«В тихом омуте черти водятся» - это ещё комплимент для нас, тихонь. Зачастую ничего чертовского в нас не видят, а просто имеют в виду что-то вроде «ещё неизвестно, что там у неё на уме». Конкретно у меня ничего на уме не было. И ничего против других я не замышляла. Просто другими я не особенно интересовалась, предпочитая им выдуманные миры мультфильмов. И могла, глядя на кого-нибудь в упор, мысленно представлять себе сцену из какого-нибудь мультика, перерабатывать её и дополнять. И понятия не иметь, что мне там говорят. И сама разговаривать с кем-то не любила. Наверное, тоже обидно для других.

Собственно, этим я и заслужила репутацию странненькой. Но меня, как ни странно, не обижали – видимо, подобралось хорошее окружение. Просто не звали в свою компанию. Что меня скорее радовало – потому что только наедине с собой я могла мечтать. Главным образом, конечно, чтобы обычная жизнь напоминала тот же мультфильм, а позже – сериал. Просто там всё по-другому. Лучше и интереснее.

Так что я не удивилась, когда у нас дома начало что-то греметь и топать. И не испугалась. В моём мире со мной, как с главной героиней, просто не могло произойти ничего плохого. Подумаешь, открылась дверца шкафа. Её же можно просто закрыть. Да и упавшие с плиты кастрюли – не страшно. Поднять и всё.

А вот маму всё это пугало до чёртиков. На каждый чих она подскакивала так, что я натурально пугалась. Не грохнувшейся картинной рамки, а мамы, которая как ненормальная принималась нарезать круги по квартире, что-то голосить и поливать пространство святой водой. Всё пространство. Включая меня. Очень, надо сказать неприятно – сидеть насквозь мокрой и обтекать: вытираться почему-то было нельзя.

Кроме того, мама постоянно читала какие-то заговоры, молитвы, жгла пучки трав и звала в дом священников и всяких экстрасенсов.

Один экстрасенс говорил, что этот дом стоит на месте древнего индейского кладбища (а я ещё удивилась, откуда в средней полосе России взялись индейцы). Потом предложил изгнать духа каким-то древним шаманским методом. Мама, конечно, сразу согласилась. Но экстрасенс почему-то передумал, как только ему прямо на голову с полки прихожей рухнул старый пакет с маминым вышиванием, обидно зашуршав. Этот пакет преспокойно лежал там ещё со времён до моего рождения. Когда же экстрасенсу под ноги методично посыпались зонты, он окончательно понял предупреждение. Сказал, что для ритуала ему понадобятся особые свечи, которые лежат у него в машине. И что он их сейчас принесёт. Больше этого экстрасенса мы с мамой никогда не видели.

Священник оказался умнее. Сказал, что всё дело в грехах. Посоветовал читать Священное Писание, молиться и поститься. Следующий месяц мы жили без мяса, а рыбу ели не каждый четверг. Мама радовалась, что влезла в прошлогоднюю юбку. Но не радовалась, что на барабашку наша голодовка ни коим образом не повлияла. Хотя может дело было в том, что этот пост был неполным – я быстро научилась обыгрывать одноклассников в карты и забирать их бутерброды с колбасой.

Так или иначе, со временем мама то ли подобрала нужные успокоительные, то ли познала дзен, но к потустороннему присутствию дома попривыкла. А заодно развила хорошую память – заговоры она читала уже без бумажки и с очень хорошей дикцией. Можно было бы идти диктором на радио. Наверное, делала она это больше по привычке. Потому что по-крупному наш гость никогда не гадил.

Я считала его кем-то вроде соседа-приятеля. Или даже друга. В детстве с ним иногда можно было «перестукиваться» - это когда ты задаёшь вопрос и слушаешь: если стукнет один раз – это да; два раза – нет. Не помню, о чём мы так переговаривались, но мне нравилось.

Помню, однажды моя кукла, которая всегда сидела на тумбочке возле телевизора, вдруг оказалась на подоконнике. Я тогда посмотрела на неё и решила, что так даже лучше. И не стала её переставлять. С тех пор она больше не двигалась.

Или как-то раз я решила сделать небольшую перестановку в комнате. Корячась и проклиная всё на свете, перетащила диван примерно на середину комнаты. А стол – оттащила от окна. И после этого зазвонил телефон. Мне пришлось уйти в прихожую и понять, что звонивший ошибся номером. А по возвращении обнаружить, что и диван, и стол стоят на своих прежних местах.

Мне это не понравилось.

- Я бы попросила, - сурово велела я в пустоту. – Привыкай к перестановке.

И заново продолжила двигать диван к окну, а стол – к стене. Кажется, в этот раз было легче. Будто кто-то мне помогал.

Когда я выросла, таких проявлений стало меньше. Хотя это как посмотреть… Например, однажды я так и не смогла открыть дверь, чтобы пойти на свидание. Как только ни висела на равнодушном замке и какими словами ни ругалась в пустоту, замочная внутренность щёлкнула металлом только после того, как прошло часа полтора после назначенного времени. Было это в безмобильную эпоху, так что сообщить о своём казусе тому кавалеру я не смогла. А он как-то слишком уж обиделся. И отказался со мной встречаться. Правда, потом, в состоянии алкогольного опьянения, как говорят во дворе, убил свою более пунктуальную подружку.

Тогда я окончательно убедилась, что со мной – друг. И стала даже по-дружески беседовать с ним. И суеверно оставлять на краю стола угощение – конфетки, печенье… Иногда даже подзуживать, если что-то пропадало:

- Где мой второй носок? Добби хочет быть свободным?

Ответа не следовало. А потом мне всю ночь снилось, как огромный Гарри Поттер гонялся за мной на своей метле. Но я всё равно оттачивала на моём обитателе своё чувство юмора. Потому что больше было, по большому счёту, было не на ком. А так мне нравилось, сидя на балконе, иногда в чём мать родила, дуть на чашку чёрного кофе и болтать о жизни. Зная, что я не одинокий шизик, а веду философские беседы с интеллигентным и тактичным собеседником. Который ни разу не перебил меня и не усомнился в качестве моих умозаключений.

И вообще вот так жить с кем-то было даже забавно. Я не чувствовала себя одинокой. Когда, например, в ванной выключался свет и приходилось в темноте, спотыкаясь, пробираться наружу. Но за это можно было палить в тёмный коридор из водяного пистолетика.

А летом стало вообще здорово. Моя обычная квартира отчего-то наполнилась травянистыми запахами и стала очень уютной. А ещё рядом с моей подушкой по утрам начали появляться цветы. Большие ромашки, сорванные под самый корешок. Которые я засушивала между книжных страниц.

И… Меня немного пугало то, к чему всё идёт.

Так, засыпая, я сквозь сон чувствовала, как с меня сползает одеяло. Не потому, я раскидываюсь. А просто – его кто-то стягивал. Слишком медленно и методично, чтобы принять процесс за обычную шалость. Или короткое прикосновение к икре. Легкий мазок, за который я даже не успевала понять, гладкое оно или шершавое. Но надолго остающееся в тишине и сознании.

Я… Я не знала, хочу этого или нет. С одной стороны, я понимала, что такая «дружба» вряд ли основана на чистой и детской симпатии. С другой… Это всё было слишком сложно для моего понимания. Поэтому я наскоро хватала одеяло и накрывалась с головой. Было жарко и душно. Но я всё равно опасалась сделать хоть малейшую щёлочку.

А меж тем цветы кончились. Вместо них на кухонном столе стали появляться явственные порезы от ножа. Без букв, складывающихся в издевательские слова. Просто неровные и глубокие линии. Что беспокоило ещё сильнее.

Ночные шорохи, к которым я давно привыкла, заменились громыхающими работами, как если бы у меня в квартире делали ремонт. Как только соседи не пожаловались?

Хотя может соседи и не слышали. Может, эта квартира стала чем-то вроде анклава, отдельного островка во всём доме. Потому что я чувствовала, что не смогу из неё убежать, даже если было очень страшно. Будто я оставалась чем-то незримо привязанной ко всему этому.

В воздухе, даже днём, стала появляться какая-то тягучесть. Как если бы кто-то добавил в него крахмала, и пространство постепенно превращалось в кисель. У меня стало меньше сил и я практически постоянно чувствовала усталость – наверное, из-за плохого сна. «Поползновений» в мою сторону больше не было, но меня это не успокаивало. Потому что в темноте мне теперь мерещился не добрый дух, а затаившийся зверь.

Кстати, с темнотой было бороться бесполезно: если я оставляла в квартире свет, он просто сам собой выключался. А если я настойчиво включала его снова, то лампочка просто со страшным хлопком и синим пламенем разлеталась на части. И я начинала чувствовать себя беспомощной. Он всё равно сильнее меня.

Мир вокруг, даже днём, стал терять краски и становиться сероватым. И вроде всё было как обычно, но фоном всё время шла тревога и какие-то мысли. Я начинала жить немного на автомате.

Однажды, придя домой, я просто сползла спиной по двери и опустилась на коврик.

- И чего ты хочешь? – тихо и почти не надеясь на ответ, спросила я пустоту.

Как ни странно, ответ последовал. Мне прямо под ноги бухнулась откуда-то книга.

«Любовник леди Чаттерлей» - значилось на её красной обложке.

Я не смогла сдержать смеха. И, поднявшись, всё-таки пошла готовить себе ужин.

***

Если честно, предчувствие в тот день у меня было нехорошее. Бывает, просто просыпаешься и без видимых причин чувствуешь себя не в своей тарелке. Будто ожидаешь чего-то, сама не зная чего. В течение дня это ощущение обычно рассеивается за повседневными делами. Пока не наступает тот самый момент, в который ты понимаешь: вот оно…

У меня такое случилось уже вечером, когда я, уставшая, подходила к своему подъезду. Самая обычная улица, не предвещающая никакой опасности. Самый обычный мой подъезд. И самый обычный сосед. Вернее, тот, про которого говорят: конченый.

Он выражает явный неадекват и ведёт себя угрожающе: резкие и широкие движения. Малосодержательная речь, за которую он злится, когда его не понимаешь. И явная угроза во взгляде.

Если бы я наблюдала за этим мужчиной со стороны, то может даже посочувствовала бы ему - человек явно терзаем какими-то демонами. И порадовалась бы, что человек этот от меня далеко.

На самом деле сосед далеко не был. А стоял на одной со мной площадке, надёжно закрывая мою дверь своей высокой фигурой в расстёгнутой куртке. Размахивая руками и что-то у меня вопрошая. Что – понять я не могла. И его это явно злило. А я с ужасом понимала, что отсюда уже не уйду.

Наверное, я бы всё-таки деранулась к лестнице и успела бы пробежать несколько пролётов. Наверное, меня бы это всё равно не спасло, и в свои последние минуты я бы молила вернуть меня в тот момент, который до этого считала худшим в своей жизни. Наверное, я бы умерла или сильно покалечилась.

Если бы, как в дурацкой сказке, не случилось неожиданное. Честно, читай я такое в книге, непременно обвинила бы автора отсутствии фантазии и роялях в кустах.

Но я просто стояла, как овца перед закланием, и смотрела, как моего врага и источника угрозы вдруг тряхнуло в воздухе. Это было похоже на компьютерный спецэффект. Как если бы человеческое тело не имело костей и могло трястись куклой во всех направлениях.

Его отбросило в сторону и сильно – я отчётливо слышала – приложило прямо виском о стену. После этого всё его движение прекратилось, и отяжелевшее тело стало неспеша сползать передо мной на колени. Оставляя на светлой стене очень некрасивый тёмный след.

Я могла думать только о том, что путь домой мне больше ничто не преграждает. И рысью бросилась к чёрному прямоугольнику, чувствуя бешеный стук своего сердца и мечтая только о том, чтобы его мстительный призрак меня не догнал.

Обычно не меня не назовёшь сильно ловкой, но тут я буквально в секунду справилась с замком и, не боясь поверить своему счастью, залетела в квартиру.

Здесь – спасение.

Щёлкнула замком и, трясясь всем телом, упала на тумбочку.

Всё.

Спасена.

От этого осознания на меня накинулся десятикратно усиленный ужас и мысли о том, что могло бы быть, если…

Но, стараясь взять себя в руки, я всё же смогла ясно и отчётливо произнести:

- Спасибо.

***

В этот вечер на улице собиралась гроза. Тёплая и почти уже летняя. Когда серость воздуха освежает после осеннего тепла. Даже раскаты грома аккуратные и мягкие, как кошачье мурчание, а редкие молнии – просто вспышки старых фотоаппаратов.

Тепло.

В комнату через открытое окно заползает мягкое ожидание. И я, сама не зная чему, улыбаюсь. И складываю из бумажного листка самолётик – чтобы выпустить его на побледневшую улицу и смотреть, как легко он уносит что-то в затаившуюся зелень двора.

Громовые раскаты становятся чуть ближе. Тяжёлая штора колышется, перебивая по полу своей тканевой гармошкой. А я ложусь на кровать, на автомате укрываюсь одеялом и смотрю в бело-серый потолок. И стараюсь ни о чём не думать. Медленно дышу разреженным воздухом. И наблюдаю, как с каждой минутой комнатная темнота неуловимо сгущается.

А потом, очень медленно и осторожно вытягиваю руки из-под одеяла. Кладу их на самую кромку и не замечаю, как пальцы сами собой перебирают отделённый край пододеяльника. Вижу, как которая вспышка отражается на стене передо мной. И сжимаю ладонями одеяльный край, откидывая само одеяло в сторону.

Ночная на мне не новая. И её ткань давно стала привычной к телу и практически совсем не ощущается. Пока не начинает скользить вверх.

Очень медленно и как будто незаметно. Если не знать, то можно решить, что это просто ветерок гуляет по обнажённому телу. Но я-то знаю…

Ткань проскальзывает выше колен, ненавязчиво лаская внутренние части бёдер. Так, что выше от них даже поднимаются лёгкие мурашки. И останавливается на их самой верхней части. Как будто бы на мне не длинная рубашка, а обычная комбинация.

Теперь мурашек становится больше, и они какие-то волнительные. И не из-за прикосновения, а из-за рождающегося во мне внутреннего замирания. Я очень сильно ощущаю напряжение грудной клетки. И то, как остро собираются мои соски.

Живот сам собой поджимается, когда собравшаяся складками ткань ложится уже на него. Я чувствую кожей непередаваемую свежесть. И внизу живота начинает тянуть.

Ткань движется уже куда медленнее и становится тяжелее. Упирается в приподнявшуюся от позы грудь. И там будто замирает. На столько долго, что меня успевает пронзить мысль, будто бы на этом всё и остановится. И я так и продолжу просто лежать, полуобнажённая, пока приятные мурашки не превратятся в гусиную кожу от холода.

Но в этот момент отяжелевшую ткань будто приподнимают вверх, и она уже не скользит, а бухается мне под подбородок, отчего прохладу свободы я ощущаю ещё острее – кожа на груди гораздо тоньше и чувствительнее, чем на остальном теле.

Образовавшиеся лёгкость и прохлада очень приятны. Будто можно, наконец, делать то, что вроде как нельзя.

Я чувствую прикосновения на бёдрах. Уже не ткани, а кожи. Большой и тёплой. Настолько, что хочется поджаться. А прикосновение, будто не замечая этого, ползёт по мне выше. Не спеша и с чувством. Так, что я всем телом чувствую незнакомые волны, отзывающиеся в сердце.

Одно тело, когда касаешься себя сама. И совсем другое – когда тебя касается кто-то другой. Даже если его совсем не видно.

Прикосновение нагло и уверенно сужается по талии и расширяется к рёбрам. Там будто замирает, а потом накрывает сверху сферы грудей, плотно придавливая их к телу. У меня замирает дыхание. И в то же время я чувствую направленный жар прямо на себя. Он тоже дышит.

Я не знаю, как мне реагировать. Проявить инициативу или лучше продолжать изображать пассивную покорность?

Чувствую, как мои груди продолжают ощупывать и оглаживать. Будто пробуя руками на вкус. Теребя самые ореолы сосков.

У меня от этого всё замирает, и в первую очередь даже не в груди, а в паху. Подтягивается, а потом разносится ухающим пульсом. Заставляя чувствовать прикосновение простыни к коже очень мягким, а прикосновение к груди – очень жадным.

Моё тело будто становится больше. По крайней мере, чувствую я им гораздо больше, чем обычно. По нему течёт кровь, в нём мурашит кожа, на нём проступает пот. И, кажется, оно само, без каких-либо касаний, чувствует того, кто склоняется сверху. Просто физические флюиды.

Открытая форточка бухается о стену. Наверное, порыв ветра. Грохот снаружи. И заметное прогибание кровати около моих плеч.

Теперь я явственно чувствую его дыхание прямо около моего носа. От этого мне самой перехватывает дыхание – воздух будто накаляется и становится реже.

И мне это нравится. Ощущение чьей-то близости рядом. Исходящее тепло и даже жар. Чужое желание. Которое пробуждает собственное.

Я закрываю глаза. Вернее, они сами закрываются от ощущения. Ощущения того, как что-то большое и горячее скользит по месту соприкосновения моих бёдер и упирается, встречая сопротивление лобка.

Кажется, я только сейчас осознаю реальность происходящего. И меня одновременно закручивает жуть, интерес и ожидание. А ещё почему-то – радость и мне остаётся только подчиниться неведомой силе, выбравшей меня.

Непередаваемо медленно – или мне только так кажется – я развожу ноги в стороны. Чувствую себя при этом не очень комфортно и что ли развязно. А уж когда чувствую уверенные и почти навязчивые движения внутрь себя…

Внутри меня уже всё вязко и влажно. Так что я сама чувствую, как половые губы растягиваются, предательски легко пропуская внутрь себя. Там – сопротивление, уже не подчиняющееся моей воле. Будто преграда, которую нужно покорить. И с чем я мало могу помочь. Только постараться расслабиться и не думать о возможной боли. И несмотря на это напряжение там растёт. Как и твёрдый, ощущаемый очень большим внешний напор.

Мне становится немного стыдно. Будто бы это я не хочу и сопротивляюсь. На самом деле это не так, и будто в доказательство я протягиваю руки вперёд. Без особой надежды – не удивилась бы, если бы надо мной был обычный воздух. Но я неожиданно упираюсь руками в чужое тело. Которое даже на такое короткой и не самое спокойное касание кажется большим и уверенным. Обхватываю его, как могу. И одновременно чувствую остро-тянущую боль в промежности. Которая быстро доходит до своего передела и даже причиняет дискомфорт. Чтобы отвлечься, я начинаю водить руками, чтобы убедиться, что мне всё-таки это всё не чудится и я не схожу с ума. Или, по крайней мере, схожу с ума грамотно. Со всеми спецэффектами вроде тактильных галлюцинаций.

И галлюцинации будто мне подчиняются. На нужном месте, будто чтобы успокоить меня, находится круглая голова со вроде как волосами. Плечи вполне себе человечьи. А если сосредоточиться коленками, то можно выделить и чужие ноги. Правда, пустота перед широко открытыми глазами сильно сбивает с толку. Так что я их зажмуриваю. Отчего все остальные ощущения становятся острее.

Они засасывают меня внутрь своего водоворота. И я даже поражаюсь, насколько я чувствительна. Само по себе проникновение оказывается очень приятным и волнующим. Задевающим так много, что перехватывает дыхание. И как женщины говорят, будто ничего не чувствуют во время секса без дополнительной стимуляции? Наверное, врут.

Я такого удовольствия в жизни не испытывала ни от чего. Это какое-то ощущение на новом уровне. Будто захватывающее и возносящее над миром. Будто меняющее жизнь. И будто добавляющее в неё смысл.

И всё это очень быстро, почти стремительно. С концентрацией чистого кайфа.

Я не могу себя сдержать и начинаю стонать. Стараюсь прижаться к телу надо мной сильнее. Углубиться наш контакт. И только выдыхаю всякий раз, когда его толчок отдаётся во всём теле. И то ли толчки становятся резче, то ли реагирую я на них сильнее.

Время, кажется, меняет свою скорость. Зависает, а потом совсем и исчезает. Его больше нет. И вообще ничего нет. Есть только я, он и наше единение. Которое натягивает внутри все нервы. Рождая в голове какие-то нечёткие образы, призванные, наверное, отвлечь от накатывающих ощущений. И которые, несмотря ни на что, окутывают в какой-то тёмный омут, в котором существует только жар и жадная пульсация.

Я со всей силы стискиваю бёдра, отчего пульсирующая волна прошивает меня до самого затылка, заставляя всхлипнуть от переполняющего чувства. На щеках чувствую слёзы. И то, как потрясывается тело в маленьких конвульсиях.

А его напор, наоборот, становится всё сильнее и ненасытнее. Движения – резче и сильнее. Проникающие в меня всё глубже и глубже. Отдающиеся звоном в ушах и чистым, запредельным желанием. Толчки уже такие частые и резкие, как шаманский ритм. Призванный свести меня с ума. И мне, признаться, всё равно – пусть я сойду с ума, умру или стану кем-то другим – только бы это не заканчивалось.

Наверное, всё достигает своего предела. Наверное, чувствительность тоже ограничена. И, доходя до предельных значений, её просто скидывает. Чтобы не допустить полнейшего отключения всех рецепторов от перенапряжения.

Перенапряжения, которое выгибает меня дугой и буквально раздирает удовольствием. От которого сердце словно останавливается, а потом становится новым. И бьётся уже по-новому. Разнося по телу небывалую сладость и облегчение. И ощущение, что ничто и никогда уже не будет прежним. И от этого по щекам не могут перестать течь слёзы.

Мне кажется, я уже никогда не отдышусь. Так и буду задыхаться. И ловить по телу сладкие судороги и абсолютное счастье. Но проходит какое-то время абсолютной неги, и кровь успокаивается, начинает течь по телу привычно и незаметно. И возвращаются нормальные ощущения от тела.

Так кожу на груди начинает потягивать и свербить, как если бы на ней образовались невидимые мне царапины. На руках и плечах – будто фантомные браслеты, давящие то ли снаружи, то ли изнутри. А в промежности очень щиплет и вообще там опасливое ощущение раны.

Я приподнимаюсь. У меня ломит спину. И неприятно в голове – кружится. Тихо и душно. Я одна. Прекрасно ощущаю своё одиночество. Оглядываюсь по сторонам. Даже гроза уже утихла и не составляет мне компании. И у всего мира будто отключили звук.

Мне становится не слишком комфортно на собственной кровати. И я торопливо поднимаюсь. И ощущаю, что абсолютно голая. Ткань ночнушки стремительно покидает тело. Ей нечем держаться, потому что от неё остались больше обрывки, чем монолитная ткань. Идти очень неприятно и склизко между ног. Но, несмотря на это, я перебираюсь ближе к окну. Неловко забираюсь на него, неожиданно чувствуя дурноту. И подтягиваю ноги к груди, чувствуя попой холод крашеного дерева.

На улице никого нет. Даже запоздалых прохожих. Всех разогнал дождь. Поэтому мне не на то отвлечься, и мысли начинают сами собой перемалываться в гудящей голове.

И начинаю чувствовать что-то вроде опоздавшего страха.

Перед глазами из недр память встаёт равнодушно чёрная и густая полоса крови на стене. Безвольно опускающееся на плиточный пол тело, которое уже никогда не обретёт жизненного тонуса. Ощущение жёсткой, грубой шерсти под руками. И зубы. Это были зубы под моими пальцами, остроте которых я не придала значения. А теперь указательный палец неприятно ноет – рассекло. И его рык, даже не животный, а, если вспоминать, какой-то в самом деле адский… И пульсирующее чувство справа в боку – кажется, будет синяк.

Но с другой стороны… Не сказать, чтобы у меня был повод о чём-то жалеть. Сердце до сих пор сладко замирало, едва сознание начинало воскрешать недавние события в памяти. И сердце до сих пор приятно бухало.

Я прикрыла глаза. Сил думать об этом не было. Да и вообще сил стало маловато, как после долго и изматывающей болезни. Меня мутило и болел затылок. Ничего не хотелось.

И что теперь будет?..