Иней в долге крови

«Первая истина Белой Пустоши: весна не наступит».

4 октября 22хх года
«Сегодня по новостям передавали о скором глобальном изменении климата. Пф, кого это волнует, в 2012 году, по рассказам предков, тоже обещали конец света, и ничего — все живы. Я уверена, всё обойдется.»

6 октября 22хх года
«Не обойдётся… прямо сейчас на наш город надвигается «сверхбуря», так сказали по новостям. Мне страшно.»

9 октября 22хх года
15:24
«В нашем городе появился бункер. Сейчас идёт борьба за место в нём. Как хорошо, что у моих родителей есть золотой билет туда. Стоп. А у меня?»

9 октября 22хх года
20:49
«Мы стоим у входа в бункер. Меня не хотят впускать.»

10 октября 22хх года
08:13
«Меня всё-таки впустили. Для этого пришлось доказывать мои знания в области биологии и показать пару приёмов самообороны.»

12 октября 22хх года
Нана сделала очередную запись в дневник и устало выдохнула. Сегодня в бункер завели девочку примерно её возраста. Вся в слезах. Одна. Выбросив мысль о ней из головы, Нана принялась собирать свои чёрные, пушистые волосы с тёмно-синим отливом. Они красиво переливались на солнце, жаль, что в бункере почти нет света. Экономят. «Сверхбуря», как сказали по телеку, должна настичь их города сегодня-завтра.
Девушка не выходила на улицу уже 2 дня. Не хватало тёплого осеннего солнца, какое часто бывает в её части города. В других местах оно ощущается… по-другому. Хотелось подышать свежим воздухом, но тех, кто входил в бункер, больше не выпускали. Особенно детей. Особенно тринадцатилетних.

***

На следующее утро, едва открыв глаза, Нана вспомнила ту девочку. Она была воплощением хрупкой, почти фарфоровой миловидности, которая в условиях бункера казалась жестокой шуткой. Её волосы были необычайно красивого розового цвета. И не просто розовые, а словно сахарная вата на забытом празднике, или как самые нежные лепестки сакуры, по которым она так скучала. Длинные и гладкие, словно две шелковые нити, и собранные в низкие хвостики, которые струились по плечам. Но больше всего Нану заворожили глаза. Потому что ей, украдкой взглянувшей, показалось чудо: один глаз сверкал чистым, как весенняя трава, изумрудом, а другой… другой, правый, был тёплым, как горячий шоколад, глубоким карим. По телосложению она была совсем крошечной, настоящей маленькой принцессой с тоненькой шейкой и худенькими плечиками. Глядя на неё, Нана невольно потрогала свои собственные, досадно пухлые щёки — те самые, которые дома то и дело тискали взрослые, приговаривая: «Ах, какая милашка!».
Рядом с этой воздушной, почти невесомой принцессой она чувствовала себя неуклюжим медвежонком. В этой детской зависти не было злобы — лишь смутное понимание, что бывает иная, почти неземная красота. И эта красота теперь была здесь, в их сером, холодном мире, как живой укор унылому однообразию.

13 октября 22хх года
15:38
«Сегодня я заговорила с принцессой! Вроде мы подружились, правда она была не особо разговорчивой.»
«P.S. в качестве бонуса она отдала мне часть еды, потому что наелась»

Часом ранее

Получив свою порцию, Нана села за один стол с родителями. Внимательно осмотрев помещение, она принялась глазами искать розоволосую принцессу. Найдя её в углу зала, девочка встала из-за стола и сказала родителям, что пойдёт к ней. Чуть ли не бегом обогнув столовую, Нана плюхнулась напротив девочки.
— Привет! Я Нана, а тебя как зовут?
— Эцуко, — едва слышно проговорила малышка.
— Очень красивое имя, ты тоже японка? А сколько тебе лет? — задорно спросила черноволосая, попутно отправляя макароны с тушёнкой к себе в рот.
— Японка… наполовину. Тринадцать.
— Тринадцать? Мне тоже, ты такая маленькая, я думала, ты младше. А это твой натуральный цвет волос? А глаза? Очень красивые. Ты похожа на принцессу. — Слова лились из уст Наны рекой, ей было интересно узнать всё. Откуда она и почему одна. Такая красавица не должна быть одинокой.
— Волосы… мама покрасила. Глаза мои. И вовсе я не принцесса. У принцесс глаза нормальные. Как у тебя, — Эцуко всхлипнула и, будто нехотя, положила небольшой кусок мяса себе в рот.
Глаза Наны были совершенно обычными. Серые, ничем не примечательные. Она задумалась, но не стала продолжать тему.
Вдруг Эцуко поднялась, но поднос с едой оставила. Помедлив, она переложила еду со своего на поднос Наны и пожелала ей приятного аппетита, а после развернулась на пятках и ушла. Хоть рост её и был невысоким, шла она уверено и быстро, перебирая ножками. Черноволосая провожала принцессу взглядом и заметила, что после того, как Эцуко отнесла грязную посуду на кухню, она направилась на пост охраны. Не придав этому большого значения, девочка вернулась обратно к родителям.

***

13 октября 22хх года
18:31
«Бункер сильно трясёт. Это буря? Или землетрясение? Или что похуже? Тут нет связи с внешним миром, не знаю, что произошло снаружи за время нашего пребывания здесь».

Успев спрятать дневник под тонкий матрас, Нана успела найти взглядом родителей, как мир взревел с новой, чудовищной силой. Сначала — глухой, животный гул, идущий из самых недр. Потом бетонный пол дёрнулся. Грохот, всесокрушающий и глухой, обрушился сверху. С потолка посыпалась штукатурка, взметая удушливые облака известковой пыли. Тусклый свет замигал, отбрасывая на стены прыгающие, чудовищные тени. Вселенная сжалась до размеров грохочущей, трясущейся коробки. Нана, сердце которой тут же сорвалось в бешеный галоп, инстинктивно рванулась туда, где только что видела мать и отца. Её пальцы впились в отцовскую куртку, мамина рука обхватила её плечи — якоря в бушующем море паники. Крики, лязг падающего железа, детский плач слились в оглушительный хаос.
И тогда, сквозь этот хаос, сквозь пыльную завесу и мельтешение теней, она появилась.
Маленькая фигурка стояла посреди этого хаоса. Её сбивали, несколько раз на неё чуть не упали неподъёмные коробки с запасами провизии. Эцуко потерянно озиралась по сторонам, и тогда её взгляд зацепился за семью Наны. Луч надежды среди этой неразберихи. Несколько мгновений они смотрели друг другу в глаза. Прекрасные разноцветные глаза на этот раз были бездонно пустыми, непрошеные слёзы застилали обзор. Снова толчок. Эцуко пришла в себя и сорвалась с места.
— Нана! — Её крик прорезал грохот землетрясения, как лезвие. Она врезалась в их сбившуюся в кучу семью, схватив Нану за руку так, что та почувствовала боль в костях.
— Они там! — показывая трясущимся пальчиком в сторону огромной двери, выдохнула она, и её голос был хриплым, сорванным. — Снаружи! Мама с папой… Они… Я их больше никогда не увижу! — Она выкрикнула это, и в её словах не было вопроса, не было надежды. Это был приговор, вынесенный прямо посреди апокалипсиса.
Земля продолжала сотрясаться, с полок падали последние банки, кто-то кричал что-то о трещине в стене, но для Эцуко всё это уже не имело значения. Теперь она стояла в эпицентре собственной катастрофы, одна, абсолютно одна, даже в этой толпе. Нана, всё ещё прижатая к родителям, смотрела на неё, и её собственный, только что обретённый якорь внезапно показался чудовищной несправедливостью. Она отпустила отца и, не раздумывая, обвила руками трясущиеся плечи Эцуко, пытаясь укрыть её не только от падающей пыли, но и от этого всепоглощающего одиночества. В её объятиях маленькая девочка не плакала. Она замкнулась в тишине окончательной, бесповоротной потери.

***

13 октября 22хх года
18:35
«Сегодня в страшной буре не стало родителей Эцуко. Мы знаем. Любой, кто был снаружи, — погиб».

28 октября 22хх года
«Эцуко перестала разговаривать после того дня. Иногда, когда мы едим в столовой, она плачет, отдаёт мне еду и уходит к спальным местам».

5 ноября 22хх года
«Как оказалось, эта буря была не только в нашем городе или стране. По всему миру прокатились катаклизмы. Военные на посту охраны всеми силами пытаются восстановить связь с выжившими. Может, родители Эцуко где-то там?»

19 ноября 22хх года
«Сегодня небольшая группа военных вышла наружу. Всюду снег и льды. Сугробы метра по два, не меньше».

1 декабря 22хх года
«С днём рождения, меня».

4 года спустя
4 декабря 22хх года
«Давненько я ничего не писала. За это время многое изменилось. Кстати, мы с Эцуко больше не общаемся, но я заметила в её глазах в последнее время слишком много тихого отчаяния — того, что толкает человека навстречу опасности, лишь бы не сидеть в четырёх стенах в ожидании конца. И она ушла. Ушла с отрядом на разведку. Хоть сейчас наши отношения и натянуты, но я надеюсь, что мы ещё встретимся. А снаружи — они. Непонятные твари, вылезшие из самых страшных кошмаров. Мы не знаем, откуда они пришли, но одно мы знаем точно. Их почти невозможно убить. Особенно нашим оружием. Военные выходят на разведки, а в бункере пахнет страхом, сыростью и гниющей надеждой. Зима не заканчивается. Иногда я закрываю глаза и изо всех сил пытаюсь воскресить в памяти ощущение: тёплое солнце на коже, почти осязаемое, и лёгкий ветер, несущий запах земли, а не смерти. Простое, глупое, невероятное чудо. Оно становится тускнее с каждым днём. И я боюсь, что однажды не смогу вспомнить его вовсе. Тогда и писать будет не о чём».

***

Убрав дневник в походный рюкзак, Нана твёрдо решила, что и она отправится в следующую разведку. Во время обеда она подошла к посту охраны, где остались только дежурные.
— Извините за беспокойство, — девушка вежливо постучала и приветливо улыбнулась.
— А, это ты, Нана, чего хотела? — ответил один из дежурных, другой тихо посапывал в соседнем кресле.
— Я хотела спросить, когда вернётся отряд?
— Дня через два, а с какой целью интересуешься? — будто о чём-то догадываясь, спросил мужчина.
— Праздный интерес, благодарю, хорошего дежурства. — Девушка развернулась на пятках и умчалась к спальным местам, чтобы подготовиться к предстоящему тяжёлому разговору с лидером отряда: генералом Кэмероном. Этот тип был весьма холоден к Нане, но с Эцуко вёл себя учтиво и вежливо.
Черноволосая порой думала, что их связывают весьма странные отношения, но тогда вспоминала про её «парня», который вечно ошивался возле Эцуко, и успокаивалась. Не могла же бывшая принцесса измениться настолько.

***

6 декабря 22хх года
07:47
«Сегодня мне не спалось: возвращается отряд. А это значит, что предстоит разговор с генералом. Очень волнуюсь».

Несколькими часами позже

Глухой, ржавый стон огромной двери разрезал тягучую тишину бункера. Он означал одно: вернулся отряд. Вскочив с места, Нана побежала к дверям, встречать тех, кто вернулся. Первым в просвет двери, засыпанный колючим снегом, шагнул генерал Кэмерон. Его лицо было каменной маской усталости. За ним, хромая и опираясь на плечо сослуживца, вошла Эцуко.
К слову — этим сослуживцем была Иви. Девушка словно несла с собой не холод снаружи, а тишину мороза. Высокая, с фигурой, отточенной лишениями, она была неестественно красива в этом мире уродства. Идеально стекловидно-чёрное каре обрамляло лицо с чёткими, почти скульптурными линиями. Миниатюрный нос, большие глаза цвета промёрзшей речной воды и пухлые, бледные губы. Но эта красота была пустой скорлупой. Её выражение лица было вечно застывшим, серьёзным и отстранённым, что выглядело чужеродно. Словно парадный костюм на скелете. Нана застыла, впитывая картину. Облегчение от того, что они живы, тут же было отравлено ядом деталей. Раненая Эцуко. Её взгляд скользнул по бывшей подруге, и сердце сжалось в ледяной тиске. Эцуко казалась ещё меньше и хрупче, чем раньше. Инстинктивно Нана сделала шаг вперёд, рука сама потянулась — дотронуться, убедиться, спросить хоть что-то.
Их взгляды встретились.
В глазах Эцуко не было ни признания, ни боли, которые можно было бы утешить. Только усталая, вселенская злоба. Злоба на холод, на рану, на этот мир, на саму себя за то, что выжила, пока другие — нет. На Нану за этот порыв, за эту нормальность, которой больше не существовало. Это был взгляд, который отталкивал сильнее, чем физическая сила. Нана одернула собственную руку, будто обожглась. Она сглотнула, комок ледяного беспокойства встал в горле. Нужно было действовать, говорить, чтобы заглушить этот взгляд. Она резко развернулась к Кэмерону, перекрывая ему путь.
— Я хочу пойти с вами в следующую вылазку.
— Нет, — ответ генерала был мгновенным.
Секундный ступор. Кэмерон попытался обойти девушку, но та пришла в себя и резко зашагала с ним в такт.
— Но почему? Я могу быть полезной!
— В следующую нашу разведку идут только работоспособные мужчины, — генерал остановился, посмотрел на девушку, и его взгляд потеплел, а губы тронула слабая улыбка. — Мы нашли небольшую деревушку, где поселились выжившие с другого бункера. — Кэм выждал минутную паузу. — Объявлю позже. Всем.
В следующее мгновение генерал повернулся спиной, мягко, но твёрдо отстранив её, и подошёл к Эцуко. Без лишних слов, движением, полным странной, отеческой бережности, он подхватил хрупкую девушку на руки, будто она была не солдатом, а сломанной куклой. И понёс её в сторону медпункта.

6 декабря 22хх года
20:51
«Буквально только что Кэмерон сказал, что недалеко от нашего бункера есть деревня, где поселились выжившие из другого убежища. Новость всех обрадовала. Так как мы не можем вечно сидеть здесь, пора выходить. Первым делом они немного починят деревню и улучшат её оборону, а следом в ход идут биологи, как я. Наша задача — сделать план по искусственному земледелию, чтобы мы могли выращивать прежде всего овощи и тому подобное».

Утром следующего дня Нана проснулась с ощущением каменного груза на рёбрах — вина, холодная и неумолимая, въелась в кости. Она не смогла простить себе того мгновенного оцепенения, той трусливой немоты, что сковала её при виде кровавой раны на плече Эцуко. Вчерашнее молчание висело между ними незримой, колючей стеной.
Собрав волю в кулак, она поднялась с жалкой имитации постели и направилась в сторону медпункта. Шаги отдавались в тишине коридора глухим эхом. Что сказать? Как разбить лёд лет молчания? В голове метались обрывки фраз: «Почему ты так злишься на весь мир?»; «Почему оттолкнула меня?». В глубине души, конечно, понимала — почему. Но слабая, детская часть её всё ещё отказывалась верить, что в сердце той, розоволосой принцессы, не осталось тёплого уголка для неё.
Остановившись у двери медицинского кабинета, Нана прислушалась. Из-за двери доносились приглушённые голоса. Один, низкий и мужской, звучал на повышенных, сдавленных тонах, будто его владелец пытался кричать шёпотом.
— …и теперь типа дурочкой прикидываешься? Почувствовала запах свободы снаружи и на ручки к генералу прыгнула? — голос был пропитан едким, ядовитым презрением. — А рана-то у тебя, погляжу, не такая уж и серьёзная. Беспомощную из себя строить решила? Дешёвый трюк.
Нана застыла, кровь похолодела в жилах. Каждый удар этого голоса был похож на удар тупым ножом.
— Пожалуйста, давай просто расстанемся, — ответил тихий, до предела истощённый голос Эцуко. В нём не было ни злости, ни просьбы — лишь полная, бездонная усталость.
Последовала тишина. Не просто пауза, а густая, давящая тишь, впитавшая в себя весь воздух из коридора. Казалось, она длится вечно.
Мёртвую тишину разрезал оглушающе звонкий звук пощёчины, от которого Нана невольно вздрогнула.
— Ты не посмеешь, — мужской голос зашипел уже без всяких прикрас, низко и животно. — Не посмеешь от меня уйти. Поняла? Иначе я тебе жить не дам. Мы договорили.
Тяжёлые шаги направились к выходу. Нана, охваченная слепой паникой, метнулась в сторону, юркнув за груду пыльных коробок у стены. Сердце колотилось так, что, казалось, эхо его стука выдаст её с головой. Она слышала, как дверь скрипнула, и шаги, тяжёлые и злые, удалились.
Прислонившись лбом к холодному картону, она ловила ртом воздух. И тогда, сквозь шум в ушах, пришло осознание, ясное и жуткое. Вся эта броня, вся эта озлобленность Эцуко… Это не просто следствие войны с холодом и тварями. Это была стена, возведённая для защиты от другого, куда более близкого монстра. Ей нужна была помощь.
Подождав, пока в коридоре воцарится мёртвая тишина, Нана вышла из укрытия и неслышно вошла в кабинет.
Эцуко сидела на краю койки, спиной к двери, её худые плечи были неестественно прямыми. Она с яростной, почти механической решимостью растирала ладонями глаза, смахивая предательские следы влаги. Услышав шаги, движения её рук стали ещё лихорадочнее.
Сердце Наны сжалось. От той маленькой девочки с разноцветными глазами осталась лишь бледная, хрупкая красота, но теперь её нельзя было назвать ни малышкой, ни принцессой. Перед ней сидел солдат, израненный не только снаружи.
— Эцуко? — тихо позвала Нана. — Как ты?
— Нормально, — голос прозвучал монотонно, как заученная мантра, лишённая каких-либо интонаций. Она не обернулась.
Нана сделала шаг вперёд, ощущая, как от волнения спина покрывается липкой испариной. Не зная, куда деть руки, девушка принялась заламывать пальцы.
— Прости, я… случайно подслушала ваш разговор. Тебе… нужна помощь? — слова вышли с трудом, сбивчиво.
— Нет. Не обращай внимания, — наконец Эцуко медленно повернула голову. Её взгляд, пустой и отстранённый, скользнул по Нане. В нём не было ни признания, ни гнева — лишь ледяная, непробиваемая стена. — Я не настроена на разговор. Прости.
— Да… я понимаю, — Нана кивнула, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. — Но… я хотела бы поговорить. Не сейчас — так потом. Когда ты будешь готова. Хорошо?
— Конечно, — Эцуко попыталась сделать нечто, отдалённо напоминающее улыбку. Уголки её губ дрогнули, но глаза остались пустыми. Казалось, она просто забыла, как это — искренне улыбаться.
Нана вышла из кабинета, оставив за спиной тяжёлое молчание. Удовлетворения не было — лишь горечь и щемящая тревога. Но теперь она понимала. Пока Эцуко залечивает видимые и невидимые раны, она сама начнёт готовиться. К вылазке. К тому дню, когда они покинут эти стены, чтобы — с хрупкой, как лёд, надеждой — больше никогда не возвращаться в эту холодную, тёмную клетку, где страшны не только твари за дверью, но и те, кто притворяется людьми внутри.