Инженер Петра Великого - 14

Ледяной шторм, разогнавшись над водами залива, вцепился в сваи Летнего дворца с усердием осадного орудия. Сама природа пыталась сбросить в Неву этот дерзкий, противоречащий здравому смыслу город, едва шагнувший в новый год. За окнами, в непроглядном мраке декабрьской ночи, снежная крупа с сухим шорохом секла слюдяные оконницы, заметая еще немощеные проспекты, но здесь, в эпицентре имперского управления, царила иная атмосфера. В кабинете Наместника, отгороженном от беснующейся вьюги двойными рамами, вместо праздничного аромата хвои висел тяжелый дух горячего жженого воска.

Алексей Петрович, превратив массивный дубовый стол в подобие передового редута, баррикадировался за стопками донесений. Справа и слева высились фортификации из папок, перевязанных пенькой, а перед глазами, прижатая по углам бронзовыми шандалами, распласталась карта западных границ. Пламя свечей, потревоженное сквозняками, металось, заставляя тени от ползти по бумаге.

К восемнадцати годам организм уже сигнализировал о критическом износе материалов. Надавив костяшками пальцев на виски, чтобы унять пульсирующую боль, Алексей с хрустом расправил затекшие плечи. Позвонки отозвались треском, напоминая о десяти часах, проведенных над схемами, но права на отключение системы у него не было. Словно немой укор, на спинке стула дожидался своего часа парадный кафтан василькового бархата — расшитая серебром броня, в которую предстояло заковаться через четверть часа.

Наместник. Гордо звучащий титул в дворцовых залах, на деле означал каторжную вахту у тонущего корабля. Пока отец гонял по Европе, перекраивая политическую карту, Алексей обеспечивал бесперебойную работу тыла. И этот тыл, перегруженный налогами и войной, трещал по швам, грозя развалиться в самый неподходящий момент.

В углу кабинета, утопая в горе мехов, зашевелилась монументальная фигура. Князь-кесарь Федор Юрьевич Ромодановский, который напоминал сейчас разбуженного в берлоге медведя.

— Федор Юрьевич, — голос царевича резанул тишину. — Сводки с ямских станций изучили?

Лицо старого боярина медленно повернулось к свету.

— Изучил, Ваше Высочество. Катастрофа. Зима лютует, дороги встали. Склады в Твери и Новгороде ломятся от зерна и сукна, а купцы, ироды, товар придерживают. Ждут, пока цена до небес взлетит. Дай отмашку, Алексей Петрович — я их живо на дыбу вздерну. К утру обозы полетят быстрее птиц.

В памяти всплыла аксиома Смирнова: «Террор — это кредит. Берешь быстро, отдаешь поколениями, и проценты всегда смертельны. Нельзя чинить часовой механизм кувалдой».

— Не надо дыбу, Федор Юрьевич. Мы применим инструмент эффективнее. — Алексей подвинул через стол пухлую папку, испещренную цифрами. — Экономическая удавка.

— Векселя? — Старый лис брезгливо подцепил верхний лист двумя пальцами, словно дохлую мышь. — Решил пугать купчин бумажками вместо каленого железа? Да они в лицо расхохочутся.

— Смех стихнет, как только они увидят альтернативу. Выбор прост: стать уважаемым кредитором Короны под гарантированные десять процентов годовых или обвиненным в хищениях. Тотальная ревизия страшнее вашей дыбы, князь. Она бьет по кошельку. Ступайте на бал. Весь цвет купечества будет там. К полуночи мне нужны их подписи на контрактах.

Дверь отворилась, впуская вместе с клубами холодного воздуха Якова Брюса. Он выглядел обеспокоенным, стряхивая снег с треуголки.

— Ваше Высочество. К утру ударит мороз, какого здешние болота не видели полвека.

— Для обозов — скверно, зато ледовая переправа встанет надежно, — парировал Алексей, отмечая в уме необходимость усилить пайки для караульных. — Нева выдержит?

— Лед крепок.

Брюс приблизился к столу, бегло оценивая графики поставок и мобилизационные планы.

— Ваша способность усваивать сведения поражает. Смирнов гордился бы. Управлять государством как сложным механизмом, где каждая шестеренка имеет свой вес — это его школа.

Алексей извлек из кармана камзола маленький деревянный брусок — грубо выточенный макет верфи. Пальцы сжали шершавое дерево.

— Я жду их, Яков Вилимович. Хочу предъявить ему результат. Доказать, что система работает. Что я не просто «сын своего отца», а управленец, как говорит Смирнов.

— Вы справились, — голос Брюса звучал гордо. — Пора на бал. Императрица ждет.

Дворец, сияя сотнями огней, бросал вызов полярной ночи. Окна, светящиеся теплым золотом, отражались в черном зеркале невского льда, создавая иллюзию подводного города. Внутри же царил тропический зной: жар тысяч свечей смешивался с запахом пудры, дорогих духов и человеческих тел, затянутых в парчу и бархат. Оркестр гремел, заглушая завывания вьюги, стараясь перекричать саму природу.

Хозяйкой этого вавилонского столпотворения была Екатерина Алексеевна. Бывшая портомоя, ставшая сердцем новой России, порхала по залу в платье цвета бургундского вина, словно экзотическая птица. Она улыбалась, шутила, сглаживая острые углы между чопорной родовитой знатью и дерзкими «птенцами гнезда Петрова», однако за веером пушистых ресниц, в самой глубине глаз, затаилась тревога.

Алексей скользнул в зал, используя колонны как естественное укрытие. Шумные сборища, где каждый взгляд оценивал, а каждый шепот мог оказаться ядом, вызывали у него лишь желание вернуться к чертежам.

Екатерина, обладая чутьем хищника, заметила его мгновенно. Подойдя, шурша юбками, она взяла пасынка под руку. От нее веяло уютом и какой-то домашней теплотой, столь редкой в этих ледяных краях.

— Алеша, ты изводишь себя, — ее голос звучал мягко, почти по-матерински, контрастируя с жестким этикетом двора. — Бледен, как полотно. Нельзя работать на износ.

— Дела, — он обозначил поклон, сохраняя дистанцию. Отношения их напоминали сложный танец, но она оставалась единственной, кто не пытался использовать его в своих интригах.

— Дела подождут до рассвета. Сейчас — время масок. Помнишь, как Петр Алексеевич учил тебя танцевать?

Алексей невольно усмехнулся. Воспоминание было ярким: Игнатовское, вечер, Смирнов с куском мела чертит на полу траекторию движения. «Раз-два-три, вектор тяги вперед! Ты царевич или мешок с картошкой? Политика — это баллистика, Алеша. Главное — рассчитать траекторию и не наступить партнеру на ногу, пока не придет время для подсечки».

— Помню. Методика у него была… доходчивая.

— Он вернется, — пальцы Екатерины сжали его локоть чуть сильнее, чем требовали приличия. — Они оба вернутся. Твой отец и твой учитель. У них нет права бросить нас посреди стройки.

— Не имеют, — эхом отозвался он.

Разглядывая зал, Алексей зафиксировал нужную картину. В углу Ромодановский, нависая скалой над группой купцов, вел «переговоры». Судя по тому, как тряслись руки почтенных негоциантов и как быстро подписывались бумаги, финансовая реформа внедрялась ударными темпами. Князь-кесарь, перехватив взгляд Наместника, едва заметно прикрыл веки. Система работает.

У окна стайка молодых гвардейцев, разгоряченных вином, громко обсуждала стратегию.

— Швед опять шевелится…

— Пустое! Царь в Европе их в бараний рог согнул! А Смирнов, поди, уже новую «адскую машину» изобрел, чтоб до Стокгольма добивала прямо из Петербурга!

Алексей криво улыбнулся. Смирнов превратился в легенду. Эта вера в технологическое чудо цементировала уверенность элиты не хуже штыков.

— Пойдем, — Екатерина потянула его к дверям, ведущим на террасу. — Полночь близко. Пора зажигать огни.

Набережная гудела. Весь цвет Петербурга высыпал на мороз, кутаясь в соболя и лисьи шубы, превратившись в пеструю, дышащую паром толпу. Скрип снега под сотнями подошв смешивался с возбужденным гомоном. Нева, скованная льдом, лежала черным обсидиановым полем, на котором высились странные решетчатые конструкции — каркасы для «огненной потехи». Проект Смирнова: подробные чертежи, формулы смесей, незнакомые русскому уху названия — магний, стронций, барий. Химия на службе у монархии.

Часы на башне, перекрывая ветер, начали отбивать полночь.

Бум!

Первый залп разорвал ткань ночи. В черное небо, шипя, взвилась огненная кобра и рассыпалась мириадами изумрудных искр, заливая лица людей призрачным, мертвенным светом. Толпа выдохнула единым организмом.

Бум! Бум!

Багровые, золотые, фиолетовые сферы расцветали над городом, отражаясь в темной воде полыньи у берега. Это было не просто зрелище. Это была демонстрация силы, торжество рационального разума над первобытной тьмой. Магия, рожденная в ретортах.

Запрокинув голову, Алексей наблюдал, как физика и химия рисуют в небе новые созвездия. Рука в кармане сжала деревянный макет до боли в суставах.

— Смотри, учитель, — шепот сорвался с губ, растворяясь в грохоте. — Формулы верны. Реактивы чисты. Мы смогли. Мы построили.

Гордость распирала грудную клетку, вытесняя холод. В этот миг вера в будущее стала почти осязаемой. Россия стоит на прочном фундаменте из стали и знаний. Отец и Смирнов вернутся, и вместе они запустят этот механизм на полную мощность.

Сквозь канонаду и восторженные крики «Виват!» прорезался чужеродный, тревожный звук. Звон поддужных колокольчиков, храп загнанных насмерть лошадей, матерная ругань кучера. К набережной, безжалостно расталкивая толпу зевак санями, прорывался экипаж. Лошади, покрытые мыльной пеной, дышали тяжело, выбрасывая клубы пара, оседающего инеем на сбруе.

Из саней буквально вывалился человек. Фельдъегерь Посольского приказа. Лицо — маска из обмороженной плоти, мундир превратился в ледяной панцирь. Он шатался, ноги отказывались держать тело, истощенное недельной гонкой.

— К Наместнику! — хрип, вырывающийся из горла, едва походил на человеческую речь. — Срочно! Лично в руки!

Ромодановский, среагировав с быстротой старого цепного пса, перехватил курьера, железной хваткой вцепившись в плечо, не давая тому рухнуть в снег. Взгляд упал на пакет.

Печать траура.

Лицо князя-кесаря приобрело цвет пепла. Он понял все еще до того, как коснулся бумаги. Веселая музыка, доносящаяся из дворца, смех, разноцветные взрывы в небе — все это мгновенно стало неуместным, кощунственным фарсом.

Музыка во дворце продолжала играть, но здесь, на набережной, вокруг Алексея образовалась зона отчуждения. Звуки праздника словно отрезало невидимой звукоизоляционной стеной. Ромодановский и Брюс, обменявшись короткими, страшными взглядами, оттеснили царевича в сторону, под своды продуваемой всеми ветрами ротонды. Екатерина, ведомая женской интуицией, поспешила следом, прижимая руки к груди; ее лицо побелело, сливаясь со снегом.

Брюс принял пакет из рук князя. Пальцы, привыкшие к тончайшей настройке астролябий, предательски дрожали. Хруст ломаемого сургуча прозвучал как выстрел. Черные осколки упали на наст, словно запекшиеся капли крови.

Генерал развернул бумагу. Пробежал глазами по строкам. Губы сжались в нить.

— Что там? — голос Алексея сорвался, став тонким и ломким. Сердце колотилось о ребра, как птица, бьющаяся о прутья клетки. — Отец?

Брюс поднял глаза. В них плескалась пустота.

— Государь жив, — прохрипел он, с трудом проталкивая слова через спазм в горле. — Слава Богу, жив. Однако…

Не в силах договорить, он протянул лист Алексею.

Царевич выхватил бумагу. Знакомый, размашистый, скачущий почерк Меншикова. Буквы плясали перед глазами, расплываясь в черные кляксы, но смысл проступал с безжалостной ясностью.

«…с прискорбием извещаю… при пожаре в Версальском дворце… спасая честь короны и жизнь Государя… героически погиб генерал Петр Алексеевич Смирнов. Тело предано огню…»

Мир качнулся. Земля ушла из-под ног.

Салют над головой продолжал греметь. В небе распускались огненные цветы, рассыпаясь веселыми искрами, но теперь этот свет казался отблеском адского пламени.

Воображение рисовало картину: рушащиеся балки, плавящийся металл, крики, нестерпимый жар. И Смирнов — человек, заменивший ему отца, архитектор его разума, — сгорает заживо.

К горлу подступил жгучий, соленый ком. Хотелось закричать, упасть на снег, выть раненым зверем. Но в голове, перекрывая шум крови, зазвучал голос учителя: «Слезы — это вода, Алеша. А ты должен быть сталью. Сталь не плачет. Она закаляется в огне».

Алексей судорожно втянул ледяной воздух, загоняя рыдание обратно в грудь. Кулаки сжались так. Нет. Он не доставит судьбе такого удовольствия. Не здесь. Не сейчас.

Екатерина, заглянув через плечо пасынка, тихо вскрикнула, зажимая рот ладонью. Ромодановский, этот железный старик, медленно стянул с головы соболью шапку, обнажая седины перед лицом вечности.

Царевич медленно сложил письмо. Рука коснулась кармана, нащупав макет верфи. Подарок, который никогда не будет вручен адресату.

Ужас абсолютного одиночества накрыл его с головой. Отец далеко, и горе наверняка раздавило его. А он, Алексей, остался здесь, один на один с огромной, холодной Империей, с ответственностью, вес которой теперь казался запредельным. Несущая конструкция рухнула.

В небе угас последний залп фейерверка. Темнота навалилась на Петербург. В этой темноте Алексей Петрович, Наместник и наследник, смахнул единственную, предательски скатившуюся слезу, ненавидя себя за эту секундную слабость. Он выпрямился, расправляя плечи под тяжестью невидимого груза. В его глазах в эту минуту умер мальчик. И родился кто-то другой.

— Музыку, — тихо, но так, что услышали все, произнес он. — Пусть играют громче. Праздник продолжается. Империя не должна видеть наших слез.

От автора

Вчера я читал лекции о фотосинтезе. Сегодня пытаюсь не стать удобрением для хищного цветка. 78-летний ботаник в теле юноши в мире, где выживает сильнейший. https://author.today/reader/518180/4898084