Инженер совести

Артём включил монитор. На экране загорелся логотип «Новой Этики» — стилизованное дерево, корни которого опутывали идеально ровное сердце. Он был одним из тех, кто нарисовал этот логотип десять лет назад. И одним из тех, кто разрабатывал ядро системы.

Чип «Совесть v.2.0» не был имплантом в привычном смысле. Это была сеть нанороботов, внедряемых через ингаляцию. Они оседали в префронтальной коре и лимбической системе, образуя нейро-этический интерфейс. Они не управляли мыслями. Они взвешивали их. Любой импульс — солгать, ударить, украсть, просто пройти мимо чужой беды — проходил через их фильтры. Если импульс признавался «социально деструктивным», чип вызывал едва заметное, но физически ощутимое чувство дискомфорта: лёгкую тошноту, головокружение, внезапный озноб. Сделать плохое становилось так же неприятно, как ткнуть пальцем в гнилой фрукт.

Артём стал первым добровольцем. Не из героизма. Из любопытства творца, желающего испытать своё творение. А ещё — из страха. Внутри себя он знал тёмные, липкие уголки: злобу на начальника, похоть к жене друга, жадность, лень. Чип обещал порядок. Душевную гигиену.

И он сработал. Безупречно.

Жизнь Артёма превратилась в плавное, ясное течение. Он стал идеальным мужем для Лены: терпеливым, внимательным, всегда готовым помочь. Даже когда её истерики из-за пустяков достигали пика, чип гасил его гнев, переводя в состояние спокойного анализа: «Она устала. Ей нужна поддержка». Он стал образцовым отцом, никогда не срывался на дочь. На работе его ценили за бесконфликтность и альтруизм. Он исправно платил налоги, уступал место в транспорте, жертвовал на благотворительность ровно 10% дохода — сумму, которую чип определял как «оптимальную для баланса личного и общественного блага».

Он был счастлив. Нет, не так. Он был удовлетворён. Как отлаженный механизм.

Пропаганда была повсюду, но он её не замечал. Вернее, замечал, но чип маркировал её как «социально одобряемую информацию». Новости говорили о мудрости правительства, о коварстве внешних врагов, о том, как хорошо жить в строгости и порядке. Лозунги «Единство через чистоту помыслов!» и «Твой долг — быть счастливым и правильным!» висели на всех экранах. Поп-звёзды пели гимны умеренности. Всё это было фоном, таким же естественным, как шум дождя. Чип не подавлял критическое мышление. Он просто делал его… бесполезным. Зачем анализировать, если и так всё ясно, правильно и приводит к душевному комфорту?

Сбой случился в среду, в 15:47.

Артём сидел на планерке. Начальник, Макар Сергеевич, в сотый раз присваивал его идею, выдавая за свою. Обычно в этот момент чип вызывал волну умиротворения: «Главное — результат команды. Твое эго не важно». Но в этот раз что-то щёлкнуло. Вместо умиротворения Артём почувствовал ярость. Чистую, животную, восхитительную в своей силе ярость. Он вскочил, чтобы что-то крикнуть. И в ту же секунду его накрыло.

Это не было похоже на обычное «предупреждение» чипа. Это был полный, физический отказ. Зрение поплыло, в ушах встал оглушительный гул, сердце забилось так, что он схватился за грудь. Он рухнул на стол, сметая стаканы. Коллеги в панике бросились к нему. Последнее, что он увидел, — перекошенное от ужаса лицо Макара Сергеевича. Но не от страха за него. От страха сбоя в системе.

Он очнулся в корпоративном медцентре «Новой Этики». Врач, человек с безмятежным, как у всех, лицом, улыбался.

— Артём Викторович, всё в порядке. Микро-сбой в синхронизации. Давно не обновляли прошивку? Обновим, и вы как новенький.

Ему ввели какой-то препарат, и мир снова обрёл привычные, ровные очертания. Ярость испарилась. Но на её месте остался осадок. Холодный, твёрдый, как камень в желудке. Воспоминание о чувстве.

В ту ночь, пока Лена спала, он впервые за годы сел за свой старый, незащищённый ноутбук. Не корпоративный планшет, где каждый клик логировался. Он начал искать. Не «правду о правительстве» — чип бы тут же вызвал мигрень. Он начал искать информацию о самом чипе. О побочных эффектах.

Официальные источники пестрели восторженными отзывами. Статьи о снижении преступности до нуля, о росте «индекса общественного счастья». Но в закоулках даркнета, на форумах, которые шифровались как вирусные угрозы, он нашёл иное. Обрывки. Клички: «Зомби-пак», «Мыслительный колпак», «Этический кастратор». Истории о людях, у которых после «сбоя» начиналась неконтролируемая рвота при попытке усомниться в официальных новостях. О «санитарных бригадах» «Новой Этики», которые забирали тех, у кого чип «отторгался».

И главное — он нашёл схему. Не техническую. Логическую. Алгоритм, по которому чип определял «добро» и «зло». В его ядре был не универсальный моральный кодекс. Туда была зашита идеология. Длинный, постоянно обновляемый список:

· Критика власти = социальный деструктив (уровень дискомфорта: высокий).

· Поощрение индивидуализма = социальный деструктив (уровень: средний).

· Сомнение в данных государственных СМИ = социальный деструктив (уровень: высокий).

· Уклонение от общественно полезного труда (определяемого госорганами) = социальный деструктив (уровень: максимальный).

· Активная лояльность к корпорациям-партнёрам государства = социальный конструктив (вознаграждение: выброс дофамина).

Он был не инженером совести. Он был инженером послушания. Он создал идеального раба, который радовался своим цепям.

Но камень в желудке был сильнее. Сбой дал ему иммунитет. Не полный — чип всё ещё работал, тошнота накатывала, когда он читал запрещённые форумы. Но теперь он знал природу этой тошноты. Это был ядовитый укус сторожевого пса. И его можно было перетерпеть.

Он стал вести двойную жизнь. Внешне — всё тот же идеальный гражданин. Но он нашёл главное: чип имел «чёрный ход». Аварийный протокол для разработчиков, замаскированный под код диагностики. Его можно было отключить. На 72 минуты. Ровно.

Ночь «Х» была холодной и дождливой. Он сказал Лене, что у него сверхурочные. Сесть в машину и просто уехать он не мог — чип вызвал бы паническую атаку при попытке «уклонения от семейных обязанностей». Он активировал отключение, когда вышел вынести мусор.

Эффект был мгновенным. Мир оглох. Исчез привычный фоновый гул одобрения/неодобрения. Он стоял у мусорного бака, и впервые за десять лет слышал только шум дождя и вой ветра в проводах. Это было страшно. Он был голый, без своей этической брони.

Он сел в машину и поехал в центр. Город, который всегда казался ему чистым и упорядоченным, предстал другим. Рекламные билборды, которые раньше внушали уверенность, теперь кричали примитивными, зловещими слоганами. «ДОВЕРЯЙ! ПОДЧИНЯЙСЯ! ПРОЦВЕТАЙ!» Лица прохожих, всегда смягчённые внутренним удовлетворением, теперь казались пустыми, замороженными масками. Они шли, глазели на витрины, улыбались одинаковыми улыбками. Это был не город людей. Это был инкубатор.

Он включил радио. Государственный канал вёл репортаж с праздника «Единства». Диктор с сияющим голосом вещал:

— …и мы видим, как счастливые граждане добровольно жертвуют личное время на субботник! Какое единство помыслов! Какая чистота сердец!

Артём посмотрел на экран своего планшета. Кадры с субботника. Люди убирали улицы. Их лица были спокойны. Но теперь, без фильтра чипа, он увидел отсутствие. Отсутствие усталости, раздражения, даже простой увлечённости делом. Они были куклами, которыми дирижировали. Добровольное рабство. Идеальное, тотальное зомбирование.

Его тошнило. Но теперь это была тошнота от осознания.

Он приехал к старой, заброшенной трансформаторной будке на окраине — месту, которое он вычислил как «слепую зону» в сетях наблюдения. Там его ждал человек с даркнет-форума, «Гном». Тот, кто продал ему схему отключения.

Гном, тощий парень с лихорадочным блеском в глазах, выгрузил из фургона аппаратуру.

— 72 минуты, Артём. Ты решил?

— Что нужно сделать?

— Нужно транслировать. Прямой эфир. Без цензуры. Я взломал пять городских экранов на площади Единства. Ровно в 21:00, на 90 секунд, вместо рекламы «Новой Этики» пойдёт твой сигнал. Ты должен сказать им. Всё, что узнал. Про чип. Про пропаганду. Про то, что их «совесть» — программа контроля.

— Они не поверят. Чип…

— Чип у них вызовет ужас, отторжение, желание закрыть глаза и уши. Но семя будет посажено. Как в тебе. Нужен только первый камень. Ты готов быть этим камнем?

Артём посмотрел на время. До 21:00 оставалось 40 минут. До конца отключения — 32.

— А что будет со мной?

— После эфира «санитары» будут искать тебя минут через пятнадцать. Я дам тебе новый паспорт, деньги, проводника за границу. Там… там есть другие. Кто не ставил чип. Или смог его сломать. Но дорога одна. И ты уже на ней.

Артём кивнул. Он не чувствовал героизма. Он чувствовал лишь ледяную ясность. Он создал болезнь. Его долг — найти противоядие. Даже если это противоядие убьёт его прежнюю, удобную, «счастливую» жизнь.

В 20:59 он стоял перед камерой в темноте фургона. На мониторе — вид на площадь Единства. Тысячи людей с безмятежными лицами смотрели на гигантские экраны, ожидая вечернего гимна.

В 21:00 экраны вздрогнули и пошли полосы. Потом появилось его лицо. Бледное, с тёмными кругами под глазами. Но живое. Настоящее.

Он начал говорить. Без подготовки. Слова лились сами, выжигая ему горло.

— Меня зовут Артём. Я создавал чип «Совесть». Я обманул вас. Это не совесть. Это — тюремщик. Вас зомбируют. Новости — ложь. Ваши чувства — программа. Ваше добро — послушание. Ваше счастье — сон…

На площади люди замерли. Сначала в недоумении. Потом на их лица стало пробираться что-то чужое: смятение, тревога. Чип в их головах, столкнувшись с прямой, нефильтрованной атакой на свои основы, начал давать сбой. Кто-то схватился за голову, кто-то закричал. Поднялся хаос — не бунта, а системной ошибки в запрограммированном стаде.

Артём видел это на мониторе. Его сердце бешено колотилось. Внезапно в кабину фургона ворвался Гном:

— Всё! Бежим! Уже едут!

Но Артём не двигался. Он смотрел на экран. На лицо девушки в толпе. Она плакала. Не от страха. От понимания. Она вырвала из ушей наушники с государственным каналом и швырнула их на мостовую. Это был крошечный, ничтожный жест. Но для Артёма он значил всё.

— Артём! — заорал Гном.

— Едем, — тихо сказал Артём, отрываясь от экрана.

Фургон рванул с места, выезжая из «слепой зоны» в паутину всевидящих камер и датчиков. Сейчас начнётся охота. Его лицо теперь знали все. Его «совесть» — чип внутри — через несколько минут снова включится и начнёт разрывать его изнутри за этот «акт высшего социального деструкционизма».

Но пока он ехал в темноту, в неизвестность, он чувствовал не страх. Он чувствовал то, чего не испытывал десять лет. Свободу выбора. Даже если этот выбор вёл к краю пропасти. Он не был больше инженером. Он был саботажником. Человеком, который вернул себе право на неправильный, страшный, живой поступок.

А на опустевшей площади, среди растерянных людей, мигали погасшие экраны. И один разбитый наушник тихо шипел в луже, выдавая последние, никем не услышанные, казённые слова о единстве и счастье. Семя было брошено в мёртвую землю. Теперь предстояло ждать. Прорастёт ли оно?..