Инкуб на сессию

Солнечный луч, наглый и бестактный, уперся мне прямо в веко. Я застонала, пытаясь зарыться лицом в подушку, но было поздно — сознание уже просыпалось, таща за собой ворох обрывков вчерашнего дня. Нет, не вчерашнего. Позавчерашнего. О дне дедлайна.

«Проект по световому дизайну интерьера кафе в стиле ар-деко».

Звучало изящно и сложно. На деле же превратилось в хаотичную груду распечаток, кривых скетчей в планшете и одну-единственную, выполненную в паническом угаре 3D-модель. Та модель, увы, больше напоминала не изысканное кафе, а подземный бункер с неоновой подсветкой, где в меню явно значились бы только тушенка и вода по талонам. И я сдала это. Боже правый, я действительно отправила это профессору Шену.

Сердце упало куда-то в район желудка и замерло там, холодным, тяжелым комом. Рука сама потянулась к телефону на прикроватном столике, заваленном обертками от шоколада и пустыми чашками. Экран ярко вспыхнул, ослепляя. Уведомлений — десятки. Мемы от Софи, спам от пиццерии, напоминание об оплате за Spotify, которое я игнорировала уже месяц… И одно новое письмо.

Отправитель: Декан факультета дизайна. Время получения: 23:47.

Он работал допоздна. Плохой знак.

Дыхание перехватило. Я села на кровати, обхватив колени. Открыть? Не открывать? Сделать вид, что телефон разрядился? Уехать в Тибет и начать новую жизнь?

Ладно, лирику в сторону.

Лучше узнать сразу. Как оторвать пластырь. Быстро, больно, зато потом только легкое жжение.

Я ткнула в иконку дрожащим пальцем.

«Уважаемая Лея Матье, — начиналось письмо. Уже нехорошо. Обычно мне писали „Дорогая Лея“ или просто „Лея“. „Уважаемая“ — это как „многоуважаемый товарищ“ перед расстрелом. — Рассмотрев Ваш итоговый проект по курсу „Световой дизайн“ и приняв во внимание Ваши предыдущие работы в этом семестре, комиссия в составе профессоров Шена, Альвареса и доцента Берти пришла к единодушному мнению. — Я закрыла глаза на секунду, мысленно готовясь к удару. — Ваш проект не только не соответствует заявленной тематике и техническому заданию, но и демонстрирует вопиющее отсутствие базовых знаний и приложенных усилий. Использование неонового синего в качестве доминирующего цвета для зоны отдыха (слайд 3) является прямым нарушением принципов психологии восприятия… бла-бла-бла… Для обсуждения сложившейся ситуации приглашаем Вас на беседу в деканат в понедельник, в 11:00. С уважением…».

Дальше я не читала. Телефон выскользнул из потных пальцев и упал на одеяло с приглушенным стуком. В голове стоял гулкий, оглушающий звон. «Вопрос о дальнейшем пребывании…». Это же красивая, бюрократическая форма фразы «Тебя вышвырнут отсюда к чертям, и мы все вздохнем с облегчением».

И все. Просто конец. Три года учебы. постоянные пересдачи — всё летело в тартарары. Мама… О, боже, мама. Её ледяной, разочарованный голос в трубке: «Лея, мы же договаривались. Это последний шанс. Я не могу бесконечно оплачивать твоё… времяпрепровождение. Мы, к сожалению, не миллионеры».

Слёзы подступили резко и обидно, горячей, соленой волной. Я схватила телефон снова, пальцы дрожали, смазывая отпечатки по экрану. Найти Софи. Найти Софи. Она всегда знала, что сказать. Или, что чаще, — что сделать. Софи была лекарством от всех моих бед, с острым языком и неистощаемым запасом энергии.

Она ответила на втором гудке. В трубке бушевала приятная фоновая какофония — смех, звон бокалов, далекая музыка, чей-то радостный возглас на испанском.

— Лея! Привет, солнышко! Ты где пропадаешь? Мы тут в «Канделябре» уже вторую питчу осилили, а тебя все нет! — ее голос был слегка охрипшим от смеха и, вероятно, от криков поверх музыки.

— Соф, — мой голос сломался на первом же слоге, превратившись в жалкий писк. — Софи, я всё завалила. Меня отчисляют. Официально. Письмо от декана.

На той стороне на секунду воцарилась тишина, если не считать приглушенного «Эй, Соф, чья это куртка на стуле?» — на заднем плане.

— Что? Кого отчисляют? Тебя? Опять? — её тон сменился с вечериночного на деловой и собранный за полсекунды. Я слышала, как она отодвигает стул, шум фона притих — она явно вышла в коридор или туалет. — Лей, дыши. Глубоко. Сейчас не умирай. Говори по порядку, что случилось.

Я, всхлипывая и путая слова, выпалила про проект, про письмо, про «вопиющее отсутствие», про маму, про всю свою беспросветную, ни на что не годную жизнь, которая катилась под откос с дивным свистом.

— …а он еще написал «опасность возгорания»! Соф, как он мог! Это же просто 3D-модель! Она не может гореть! И синий… ну, мне показалось, что синий — это смело! Инновационно!

Софи вздохнула. Этот вздох я знала.

— Лея, Лея, Лея, — затараторила она, и в ее голосе снова появились энергичные нотки. — Во-первых, перестань реветь. У тебя появятся отеки. Во-вторых, Дюран — тот еще старый пердун, он всем такие письма шлет, чтобы кровь гонять и тонус поддерживать. Помнишь, он Бену в прошлом году писал, что его проект выставочного пространства «пропагандирует эстетику тоталитаризма»? А Бен просто бетон и стекло любит. Ничего, Бен жив, диплом получил. В-третьих, — её голос стал тёплым, заговорщическим, — сидеть сейчас дома, в пижаме с единорогами (а я знаю, что ты в ней), и реветь в подушку — худшее, что ты можешь сделать.

— Я не могу никуда идти, — хныкнула я, вытирая нос рукавом. Пижама и правда была с единорогами. Подарок мамы на восемнадцатилетие. «Для твоего внутреннего ребенка», — сказала она тогда. Внутренний ребенок сейчас был в полной, абсолютной жопе. — У меня лицо опухшее. И я даже встать с кровати не могу… Кажется, у меня депрессия. Клиническая.

— Лея Матье! — её голос стал твёрдым, как подошва ботинка. — Ты сейчас встанешь. Умоешься ледяной водой. Сделаешь десять приседаний, чтобы кровь разогнать. Накрасишь эти свои божественные глаза, наденешь что-нибудь убийственное — то чёрное платье, с открытой спиной до копчика! Вот его! — и приедешь. Такси я уже заказываю. Адрес шлю. Это обсуждению не подлежит. Это терапия. Лучшая в мире.

Она положила трубку, не дав мне вымолвить ни слова. Я сидела, уставившись в стену, где висел постер с Моной Лизой, дорисованной с очками и с сигаретой. Мама ненавидела этот постер. «Вандализм», — говорила она. А мне он нравился. Просто забавно, вот и все. Сейчас Мона Лиза смотрела на меня с немым укором: «Ну, что, тусовщица? Собралась? Или будешь дальше ныть?»

Софи была права. Сидеть здесь, в четырех стенах, в пижаме с рогатыми лошадками, — значило сойти с ума. Нужно было заглушить этот голос в голове, который шептал «неудачница», «разочарование», «мама будет в ярости». Нужен был шум, люди, ощущение, что жизнь не остановилась. Что я еще жива, черт побери, и могу надеть черное платье и туфли на шпильке.

Я поднялась с кровати, как зомби из низкобюджетного фильма, и поплелась в ванную. Холодная вода, действительно, немного привела в чувство. Я даже сунула лицо под струю целиком, что было неприятно, но эффективно. Отражение в зеркале было жалким: распухшие глаза, растрепанные каштановые волосы, торчащие во все стороны. Я потянулась за тональным кремом.

— Замажем, всё замажем, — пробормотала я, включая свет поярче и принимаясь за маскировочные работы.

Процесс сборов занял около часа. Помимо приседаний (я сделала двадцать, потом задохнулась и решила, что сойдет), был выбран правильный лифчик к платью, нанесены тени с блёстками, и даже накручены волосы, что было подвигом в моем состоянии.

Глядя на итоговый результат в зеркале, я, наконец, узнала себя. Собранная, дерзкая, немного уставшая, но в стиле «я провела бессонную ночь, создавая шедевр». Никто бы не подумал, что эта «бессонная ночь» была посвящена паническому листанию соцсетей и поеданию мороженого прямо из банки.

— Вперед, — сказала я своему отражению без особой веры.

Такси довезло меня до старого промышленного квартала на окраине центра. Здесь кирпичные фабричные здания позапрошлого века давно превратились в модные лофты, бары, студии художников и прочие рассадники богемы. Воздух пропитался старым камнем, кофе и легкой сыростью. Лофт Артуро находился на третьем этаже бывшего склада текстиля. Поднявшись по винтовой чугунной лестнице (каблуки отчаянно и гулко звенели о металл, выдавая мое шаткое положение), я услышала приглушённые, но вполне отчетливые звуки джаза — что-то томное, с саксофоном — и гул голосов, смех, звон стекла.

Дверь была массивной, деревянной, с кованой ручкой. Она оказалась приоткрыта. Я толкнула ее и вошла.

Пространство захватило дух. Огромное, с высоченными потолками, перекрытыми деревянными балками, и громадными арочными окнами в чёрных старых рамах, сквозь которые лился мягкий желтый свет уличных фонарей и синева ночного неба. Стены из неотштукатуренного кирпича, пол — отполированный до блеска бетон. Всюду были разбросаны диванчики, потертые кожаные кресла, пуфы в виде кубов, низкие столики из слэбов дерева, на которых горели десятки свечей в банках. Воздух был густым от запаха воска, дорогого табака, вина и кофе. Человек двадцать-двадцать пять, не больше. Они стояли кучками, сидели на полу, подоконниках, кто-то небрежно перебирал струны гитары в углу. Никакой давящей клубной атмосферы, никакого техно, бьющего в виски. Уютный, интеллигентный, слегка хаотичный салон.

— Лея! Ну, неужели!

Софи, заметив меня, стрелой пронеслась через всю комнату, ловко лавируя между гостями и столиками, и обняла так, что у меня хрустнули рёбра. В нос ударил запах сандала, красного вина и какой-то дорогой пудры. На ней было бархатное платье-комбинация изумрудного цвета, и она сияла, как новогодняя ёлка.

— Вот и молодец! Выглядишь просто огонь! Забудь про этого декана-идиота. Знаешь, я слышала, он в молодости сам завалил историю архитектуры три раза, потому что путал барокко с рококо. Просто завидует твоей смелости с синим цветом.

Она вручила мне бокал с темно-бордовой жидкостью.

— Пей. Это не просто каберне. Это волшебный эликсир. Один глоток — и все проблемы покажутся мелкими недоразумениями.

Я сделала глоток. Напиток был густым, терпким, согревающим, с послевкусием танина и чернослива. По телу разлилось долгожданное тепло, смывая часть напряжения.

— Знакомься, — Софи потащила меня сквозь толпу, как буксир маленький кораблик. — Вон тот, в углу, мой однокурсник Тома. Мечтает стать судьёй, но пока просто коллекционирует несправедливости мира и записывает их в блокнот. Не спрашивай зачем, он сам не знает.

Я попыталась вглядеться в Тома, но Софи уже тащила меня дальше.

— А это Клара. Учится на биолога. Утверждает, что нашла способ разговаривать с растениями. Растения, по её словам, жалуются на сквозняки и недостаток кальция в почве. Она сейчас в активной фазе поиска гранта на исследование.

— Софи, — зашипела я, — зачем ты меня со всеми знакомишь? Я же все равно не запомню!

— А это и не важно, — отмахнулась она. — Главное, чтобы ты поняла: ты не одна тут с проблемами. Видишь вон того парня с гитарой? Артуро. Красивый, правда? У него депрессия, потому что его девушка ушла к его же лучшему другу. Теперь он пишет грустные песни и раздает советы по отношениям, в которых сам ничего не понимает.

Артуро, будто услышав, поднял голову и грустно улыбнулся.

— А вон та компания у окна, — продолжила Софи, кивая в сторону троих парней, оживлённо что-то обсуждающих. — Будущие юристы. Спорят о какой-то статье уже третий час. Никто не уступит, никто не признает поражение. Если они когда-нибудь станут судьями, процессы будут длиться вечность.

Я смотрела на неё и в который раз поражалась. Софи знала всех. Не просто имена — истории. Кто с кем спит, кто кого ненавидит, кто кому должен денег, кто вчера провалил экзамен, а кто, наоборот, сдал на отлично и теперь строит из себя гения. Она была ходячей энциклопедией чужих жизней.

— Софи, — спросила я, — зачем ты все это запоминаешь?

— А что ещё делать на юрфаке? — пожала она плечами. — Там такая тоска, что поневоле начнёшь коллекционировать сплетни. Это развивает наблюдательность, кстати. И память. Пригодится в суде, когда надо будет вспомнить, что свидетель говорил три часа назад.

Я улыбнулась. Софи умела превратить любой недостаток в достоинство. Она налила мне ещё вина и подтолкнула к дивану, где уже собралась компания. Кто-то спорил о политике, кто-то жаловался на преподавателей, кто-то просто пил молча и смотрел в одну точку.

— Слушай, — сказала Софи, садясь рядом и понижая голос, — ты только не раскисай. Ну отчислят — и что? Мир не рухнет. Будешь делать что-то другое. Дизайн — не единственная профессия на свете.

— Софи, это три года жизни!

— Три года ты училась плохо, — поправила она. — Значит, училась не тому. Или не так. Или не с теми. Теперь будешь знать, чего не надо делать.

Я хмыкнула. Как всегда она переворачивала всё с ног на голову так, что чёрное становилось белым, а катастрофа — просто поводом начать новую главу.

В углу Артуро заиграл на гитаре что-то грустное, испанское. Компания притихла, кто-то даже зажёг свечи на подоконнике. Стало уютно и немного печально, как всегда бывает под утро, когда веселье уже выдохлось, а спать ещё не хочется.

— Софи, — спросила я, глядя на огоньки свечей, — а ты вообще чего хочешь от жизни?

Она задумалась. Серьёзно, без обычной своей усмешки.

— Хочу, — сказала она наконец, — чтобы было интересно. Чтобы каждый день — новое дело, новый вызов, новый человек, которого можно раскусить. Чтобы я просыпалась и знала: сегодня случится что-то, что заставит мозг шевелиться. А всё остальное… ну, приложится.

— А что насчет любви?

— Любовь — это тоже расследование, — усмехнулась она. — Самый сложный случай. Там и улики подбросить могут, и свидетели врут, и присяжные — твои же гормоны — вечно на стороне обвинения.

Я рассмеялась. Софи обняла меня за плечи, прижавшись щекой к моей голове.

— Ну что? Лучше?

— Да, — соврала я, чувствуя, как тепло вина и компании потихоньку уходит, оставляя внутри утреннюю пустоту. — Спасибо, что вытащила. Ты, как всегда, права.

— Всегда, детка. А завтра, с свежей, ну или не очень, головой, придумаем план. Найдем тебе какого-нибудь репетитора по световому дизайну. Подтянем хвосты. Всё образуется. Главное — не смотреть в пропасть слишком долго, а то засосет.

Я кивнула, прижимаясь к её плечу. Но внутри всё кричало, что не образуется. Что я уже на дне пропасти, и тащить меня оттуда — гиблое дело. Что никакой репетитор не исправит три года безалаберности. Что мама будет права. Что я просто не создана для этой серьезной, взрослой жизни с проектами, дедлайнами и ответственностью.

— Пойду подышу, — пробормотала я, спрыгивая с подоконника. Ноги немного заплетались, и я едва удержала равновесие. — Что-то стало душно от философии и табачного дыма.

Я махнула рукой и направилась не к выходу, а к небольшой черной металлической двери в глубине лофта, которая вела на узкую пожарную лестницу.

Дверь со скрипом поддалась. Меня окатило холодным, свежим, пахнущим мокрым асфальтом и далеким дымком воздухом. Лестница была ажурной, крутой, вилась вдоль кирпичной стены и уходила вниз, в глухой, узкий переулок между складами. Здесь было тихо и пусто. Только где-то далеко, за поворотом, лаяла собака, и из приоткрытого окна этажом выше лилась та же французская мелодия, но уже едва слышно.

Я прислонилась к холодному, шершавому кирпичу и закрыла глаза. Маска веселья, остроумия и показной беззаботности окончательно сползла, размазалась, как тушь под дождем. Осталась только усталость. Глубокая, костная. И страх. И жгучее, унизительное чувство стыда, которое вино лишь приглушило, но не смыло.

«Воешь в подушку, — я почти услышала голос мамы, холодный и ровный. — И что это даст? Ничего. Нужно было думать раньше».

Нет. Я не буду выть. Я просто… я просто не знаю, что делать. Совсем.

Я подняла голову к узкой полоске ночного неба между высокими крышами. Ни звезд, ни луны — только городская мгла, окрашенная в оранжевый цвет уличными фонарями.

— Ну что? — прошептала я в пустоту, в эту темноту переулка, обращаясь то ли к небу, то ли к этим немым стенам. Голос звучал хрипло, сдавленно, без всякой театральности. — Веселье кончилось. А я… я просто стою здесь, в дурацком платье, которое не греет, на каблуках, от которых болят ноги, и мне некуда идти. И некому мне помочь. Вообще. Никто не может взять и сделать так, чтобы я перестала чувствовать себя такой… такой ни на что не способной неудачницей.

Я закусила губу, чувствуя, как подступают те самые, невыплаканные до конца слёзы. Но это были уже не истеричные слезы, а тихие, горькие.

— Понимаешь? — уже почти крикнула я, обращаясь к темным, слепым окнам складов, к мусорным бакам, к луже в конце переулка. — Мне нужна помощь! Любая! Не совет «взять себя в руки»! Мне нужно чудо. Я готова на всё! На сделку с дьяволом, на контракт с феей-крёстной, на продажу души в рассрочку, на что угодно! Просто чтобы кто-то взял и сказал: «Лея, готовься выныривать из дерьма, в которое ты залезла по самые уши. Я тебя вытащу». И чтобы это, черт побери, ПРАВДА было! Хотя бы с учебой. Хотя бы с этим!

Эхо разнесло мои слова по переулку. Они прозвучали жалко, наигранно, как реплика из самой дешевой, слезливой мелодрамы. Меня вдруг охватил приступ истерического, беззвучного смеха, смешанного со всхлипом. Сделка с дьяволом. Очень оригинально, Лея.

Я вытерла глаза тыльной стороной ладони, окончательно смазав остатки туши и теней. По лицу, наверное, были черные разводы. Ноги замерзли в тонких чулках. Пора было возвращаться внутрь, к людям, к теплу, к притворству, что всё под контролем, что завтра мы с Софи придумаем гениальный план. Пора было снова надеть маску «веселой, легкой Леи, которой все нипочем».

Сделав последний, глубокий вдох холодного, колючего воздуха, я развернулась, чтобы идти обратно к черной двери, за которой ждал свет, музыка и ложное утешение.

И в этот момент, на самом краю зрения, мне показалось, что в самом конце переулка, в густой тени, куда не доставал свет из окон, что-то шевельнулось. Не резко, а плавно, едва уловимо, как колеблющийся воздух над асфальтом в сильную жару. Я замерла, прищурилась. Ничего. Только глубокий мрак и смутные контуры сложенных старых деревянных ящиков.

Наверное, кошка. Или просто голова кружится.

— От ликёра «слезы ангела» глючит, — пробормотала я себе под нос и, собрав остатки достоинства, потянула на себя тяжелую, холодную ручку двери.

Внутри было по-прежнему тепло, уютно и пахло свежесваренным кофе — кто-то уже начинал бороться с будущим похмельем. Софи, увидев меня, помахала рукой с дивана.

Я подошла к столу, налила себе кофе в чью-то оставшуюся белую фарфоровую чашку. Рука дрожала, и кофе немного расплескался. Те слова, выкрикнутые в пустоту, будто зависли где-то сзади, в холодном переулке, прилипли к моей спине, как холодный пот. Стыдные, дурацкие, отчаянные, детские.

И где-то в глубине души, под слоем алкоголя, усталости, показного веселья и кофеина, таилась тихая, холодная, абсолютно трезвая уверенность: завтра будет хуже. Намного, неизмеримо хуже.