Иное поле битвы

Кветагон остановился прямо у начала ступеней, которые уносились далеко ввысь, образовывая дорогу из белого камня, которая вела прямо к зданию Совета. Зданию. Кветагон отлично помнил те времена, когда эльфийский народ был един с природой, и эта гармония была нерушима, а советы проводились в дубовых рощах, но никак не в каменных строениях, как было у смертных. Сейчас же, спустя столетия, что, по сути, мелочь для его народа, все изменилось. Война, прошедшая пять столетий назад, оставила свой отпечаток. Слишком многие тогда не вернулись с поля брани. А те, кто тогда не держал в руках оружия и не сражался против демонов, были молоды, однако пытались изменить мир, в котором были рождены. Но они совсем не осознавали, что это им не под силу и что их намерения губительны для них самих.

Вступив на твердую ступень, Кветагон Фесалагос двинулся наверх, его ждало очередное сражение, только не на поле брани, что его разочаровывало, а на политическом поприще, где Кветагон был далеко не лучшим полководцем. Как только высокородный эльф вспомнил о ратных делах, бок обожгло болью. Рана, полученная в том ужасном сражении, никогда не забывала напомнить о себе.

Он ступал не спеша, все больше погружаясь в свои думы. Кем теперь он стал? А кем был? Был воином, полководцем, героем. А стал политиком, правителем, отцом. Но неужели одно затмило другое, и теперь взоры, обращенные на него, уже не такие, как раньше? Война, всему виною война. Она меняет все, в том числе и время. На плечи Фесалагоса легла ноша, которая многим была бы непосильна, однако эльфийский военачальник принял вызов судьбы, как всегда, стойко. Хотя в тот момент, когда Терноэль загадочно покинул свой народ, Кветагон был как никогда близок к смерти. Целители старались не дать расплестись нити его жизни, потому как он был единственным, кто мог повести эльфийский народ, его авторитет и твердая рука должны были провести его сородичей через реки времен. Военачальник, лежа на смертном одре от полученной раны, еще не знал, что ему выпала такая честь и что, очнувшись, он уже не будет тем, кем был до битвы за Равновесие.

Многие говорят, что каждый выбирает сам свою судьбу, однако Фесалагос ее не выбирал и с удовольствием передал бы эту ношу другому. И таких желающих было немало. Именно с ними Кветагону предстояло вести дебаты, дабы удержать власть в своих руках. Власть, которой он не желал. Но чувство долга не позволяло ему отдать судьбу его народа в те руки, в твердости которых он не был уверен, не говоря уже о помыслах. Полководец знал: тот, кто жаждет власти, обязательно сломается под ее гнетом. И вот теперь, поднимаясь к зданию Совета, Кветагон Фесалагос продумывал стратегию, каким образом ему дать отпор тем мечтателям, которые желают «править», но при этом абсолютно не понимают, куда ведет выбранный ими путь.

Здание Великого Совета, или, как называют его те, кто желает изменить этот мир, здание Сената, было возведено относительно недавно. Эльфы из высших сословий решили, что им необходимо показать свою власть над другими, и после появления этой идеи началось строительство. Само это слово, позаимствованное у смертных, уже раздражало Кветагона. Фесалагос наблюдал за всем происходящим, и ему все это не нравилось, однако он оставил все как есть и не вмешивался, хотя порой его не покидала мысль, что он обязан был запретить возведение этого монумента перемен. Сейчас же военачальник не собирался поступать данным образом. Сегодня он планировал не просто отстаивать свою позицию, он решил сражаться, только не оружием, а словом.

Белоснежное здание было выстроено прямо внутри мирового древа, кроны которого простирались до самых небес. Тысячи мастеров приложили руку к этому творению, денно и нощно трудясь над созданием Сената. Их труды были высоко оценены, и данным произведением труда и искусства можно было восхищаться, однако, глядя на него, Кветагон понимал, что именно с началом его строительства наступил переломный момент в эпохе эльфийского народа. Нельзя было допускать его возведения, теперь же ему приходилось пожинать плоды своего невмешательства. В какой-то момент внутри высокородного эльфа вспыхнул гнев, который Кветагон всегда держал в стальной клетке своей души. Ему захотелось созвать все свои мечи и силой заставить умолкнуть те голоса, которые хотели править народом эльфов. Снова надеть свой боевой доспех и обязать их отказаться от тех намерений, которые будут сегодня озвучены. Кветагон даже представил себе весь этот спектакль, и его глаза сощурились, как когда-то в те далекие времена, когда перед ним был его враг и цель жизни была предельно ясна. Сейчас же все запуталось. Времена лучше не становились, и это огорчало Фесалагоса. Но он все же запер свой гнев, не дав ему и крупицы воли.

Погруженный в свои тяжкие думы, Кветагон Фесалагос вышел на террасу, там он встретил всего несколько эльфов, стоявших у входа и о чем-то беседовавших. Увидев правителя эльфийского народа, каждый устремил в его сторону свой особый взгляд, а затем поприветствовал небольшим поклоном. Высокородные эльфы не особо-то любили гнуть спину перед эльфийским военачальником, а ныне правителем, он же в свою очередь удостоил их лишь коротким кивком, после чего те быстро удалились внутрь здания Сената. Кветагон отчетливо слышал доносившийся шум, но не торопился заходить, так как понимал, что он для основной массы собравшихся там ‒ кость в горле, преграда на пути воплощения их великих замыслов. Осталось решить, кем являются они для Кветагона Фесалагоса, великого военачальника и правителя эльфийского народа. И пусть судьба будет с ними милостива, если они станут для него врагами.

Солнце возвышалось над зелеными просторами владений эльфийского народа. Кветагон, стоя на террасе, смотрел вдаль, за горизонт, он понимал, что судьбы всех живых существ, находящихся в пределах его зрения, сейчас зависят от его умения убеждать.

Кивнув самому себе, военачальник развернулся и двинулся внутрь огромного здания Сената, где его уже ждали.

Дир-Ноэл. Молодой, своенравный эльф. Он был всего лишь игрушкой в чьих-то умелых руках. Кветагон смотрел, как эльф показывал всем свои ораторские способности, говорил, словно читал с листа. Речь была подготовлена, да и каждый, кто пришел сюда выступить против Фесалагоса, готовился. Сам же правитель к таким мерам не прибегал. Он молча сидел на отведенном ему месте, не возвышаясь ни над кем, но наравне со всеми. Такова была суть Сената. Все были равны и говорили без страха то, что думали. Возможно, именно это равноправие и привело их к этому моменту. Каждый хотел высказаться, и каждому дали волю. Но не у каждого хватало мудрости, чтобы понять, что можно говорить, а о чем лучше промолчать.

Правитель сидел в окружении своих доверенных эльфов ‒ ветеранов, которых знал уже много веков, с кем стоял перед ужасом, вырвавшимся из другого мира. Это были его воины, его опора. Он знал, что может на них положиться в любой ситуации, но здесь, где правили хитрость и обман, даже сам полководец не знал, как поступать, и потому молча слушал речи, наполненные ядом.

‒ Кто-то скажет, что я молод для таких высказываний.

После этих слов Дир-Ноэл бросил взгляд в сторону Кветагона. Тот в свою очередь взирал на говорившего эльфа абсолютно спокойно.

– Однако нигде не сказано, что речь молодого не может быть мудра. Я говорю голосом тех, кто выступает за перемены! Перемены, которые сделают эльфийский народ сильнее! Нам необходимы новые шаги, чтобы самим управлять своей судьбой!

Последние слова Дир-Ноэл буквально прокричал, изобразив на лице гримасу серьезности. Что было удивительно, ему ответили аплодисментами. Большое помещение снова наполнилось гулом голосов. Фесалагос внимательно изучал всех, кто одобрял высказывания молодого эльфа. Он примерно понимал, к чему все идет, и, когда с трибуны поднялся и взял слово Элендир Уландрос, догадки эльфийского полководца подтвердились.

‒ Это очень правильное высказывание, достопочтенный Дир-Ноэл. ‒ Уландрос слегка улыбнулся и кивнул в знак почтения к только что прозвучавшей речи. – И я не могу с ним не согласиться, так как отчетливо понимаю, что всем нам необходим глоток свежего воздуха. Эльфийский народ тысячелетиями вел тайную жизнь, не вдаваясь в секреты чужих и не раскрывая своих. Да, мы поддерживали дружеские отношения со смертными, но всегда держали их на расстоянии. Но вы все спросите меня: почему мы вели такую политику?

Элендир сделал паузу и встретился взглядом с Кветагоном. Если бы он хоть слегка разбирался в военном ремесле, то сразу заметил бы, что эльфийский полководец смотрит на него взглядом, каким воины взирают на своего противника. Но поскольку Уландрос участвовал только в словесных битвах, то он, естественно, ничего не понял, однако продолжил раздувать пожар интриг:

‒ Я вижу на ваших лицах этот незаданный вопрос и отвечу на него. Мы заблуждались! Сама судьба велит нам открыться, выйти в свет, поделиться со всеми своей мудростью, а самим впитать новые знания. Заключить союзы, которых не было доселе! И показать всем ту силу, которой мы являемся! Усмирить негодующих! Дать прибежище нуждающимся!

Пылкость речи говорившего возрастала. Сейчас Кветагон осознал, откуда прорастают семена раздора. В этот самый момент его противник пустил в ход все свои силы, сказав:

– Время дать власть тем, кто ее заслуживает, кто стремится вывести свой народ в свет!

Все прихвостни Элендира аплодировали своему предводителю, сопровождая его речь одобрительными криками. Кветагон взирал на весь этот разыгранный спектакль спокойно, понимая, что большая часть находящихся здесь эльфов, по сути, его враги. Он поймал себя на мысли, что теперь действительно считает их таковыми. Остается решить только одно: как закрыть возникший вопрос?

Элендир в своей речи подвел к тому, чтобы именно сегодня решить судьбу эльфийского народа. Элендир Уландрос жаждал власти, а если говорить прямо, он хотел сместить Кветагона Фесалагоса и править вместо него. Открыто он, конечно же, этого не утверждал, так как был хитер и понимал, что, скажи он это прямо, ему никогда не достигнуть своих целей. Фесалагос это тоже прекрасно осознавал и потому отчетливо видел, каким образом решил действовать Элендир, а именно: загребать жар чужими руками.

‒ Я призываю всех задуматься о будущем! ‒ воскликнул Элендир Уландрос и, помолчав минуту, закончил свою речь: – Сегодня все мы обязаны принять решение о судьбе нашего народа и сделать тот первый шаг, которого все мы ждем не одну сотню лет. Решайте! Мое же предложение таково: голосование! И если большинство встанет за перемены, то эльфийский народ примет их со всей своей стойкостью. Ну, а ежели будет иначе… ‒ В этот самый момент Элендир еле заметно ухмыльнулся. – Ежели будет иначе, значит, такова воля судьбы.

Эта речь буквально вывела Фесалагоса из себя, однако он изо всех сил старался сдерживать свой гнев. Голосование? Ведь это был открытый вызов той власти, которой обладал эльфийский военачальник. Власти, которую ему передал сам Терноэль, верховный король, чьё слово было свято для любого из эльфов. Но времена изменили свой ход, и тотчас же нашлись те, кто попрал всю эту святость в угоду своим амбициям, в угоду той алчности, что крылась в их сердцах.

Толпа гудела, одобряя речь Элендира Уландроса, однако слово правителя было более значимым, поэтому он поднялся со своего места, устремив взгляд на тех, кто хотел его свержения, а потом посмотрел на Элендира, причем так, как смотрят на врага, но всем видом выказывают дружелюбие. Крики стихли в тот момент, когда эльфийский правитель и военачальник поднялся на трибуну, чтобы ответить своим оппонентам.

‒ Скажите, кто-нибудь из вас умеет видеть то, что скрыто за пеленой времени?

Вопрос был обращен к каждому, кто присутствовал на совете.

Недоуменные взгляды были ответом правителю эльфов. Другого ответа не нашлось. Да он и не требовался, все и так было очевидно.

‒ Я знаю, что нет. ‒ Кветагон кивнул, принимая молчание за ответ. – Вы все так уверенно лопочите о будущем, будто сами оттуда вернулись и видели, что в нем нас ожидает. Однако никто из вас там не был, как и никто не был там, где был я! – Последнюю фразу Фесалагос буквально выплюнул, гневно сверкнув глазами. – Все вы живете в мире, добытом мечами воинов, не вернувшихся с поля битвы, их жизни были отданы за этот мир, но никого из вас там не было, вы не проливали свою кровь и не смотрели в глаза тому ужасу, с которым пришлось столкнуться. Так как же вы смеете так легко отрекаться от завоеванного такой ценой настоящего в сторону неизвестного будущего, при этом наплевав на то, какой ценой куплено это настоящее. Вы жаждете открыться миру, познать его тайны. ‒ Теперь настала очередь Кветагона лукаво посмотреть в глаза Элендиру. – Но так ли это на самом деле?

Негодующий ропот прошел среди высших эльфов, и Элендир Уландрос понял, что Кветагон Фесалагос принял брошенный ему вызов. С этого самого момента обе стороны будут говорить открыто, а это и нужно было Кветагону, хотя, по сути, у него иного выбора уже и не оставалось. Он продолжил выступать с кафедры:

‒ Вы говорите о голосовании. Вам хочется обладать властью и принимать решения за свой народ. Мне интересно, подняли бы вы свои головы, если бы наш великий король Терноэль сейчас правил нами?

Военачальник сощурился, ожидая ответа на вызов, но каждый знал ту грань, по которой можно было двигаться, и Кветагон подвел их к этому. Однако нашлись те, кто посмел ступать по выбранному Фесалагосом пути.

Поднявшись с места, Элендир Уландрос обратился к эльфийскому правителю:

‒ Достопочтенный Кветагон Фесалагос!

Сделав небольшую паузу и склонив голову в небольшом поклоне, Элендир продолжил:

– Никто из присутствующих ни в коем случае не хочет умалить вашу воинскую доблесть и заслуги перед эльфийским народом. И уж тем более запятнать память великого короля Терноэля. – Элендир окунулся в свой омут, где с ним было нелегко тягаться. ‒ Здесь все чтут подвиг героев, которые сражались в битве за Равновесие. И потому я, как и большинство присутствующих, желаю народу процветания.

Речи этого эльфа заставляли ритм сердца Кветагона меняться, а внутренний голос напоминал разуму, что Фесалагос в первую очередь воин, а уже потом правитель. Но в этом противостоянии первое было исключено. Проявить эмоции значило осознать свою слабость, а слабым Кветагон Фесалагос, пока он был предводителем всех эльфийских воинов, точно не являлся.

‒ Ваше желание открыться миру недопустимо, ‒ сказал он. ‒ Эльфийский народ всегда был в стороне от мирской суеты смертных. Когда нам было необходимо, мы вели диалоги и давали советы, разговаривали с королями и их послами, но не позволяли себе выйти в тот мир, от которого отгородились. Только благодаря тому, что мы не позволяем чужакам ступать на нашу землю, а сами не делимся нашими знаниями и ресурсами с другими, мы сильны.

Кветагон говорил громко и пламенно. Как и у Элендира, в Сенате у него тоже были приверженцы, которые встретили его речь одобрительными возгласами.

Элендир в свою очередь только начал наступление.

‒ Вы говорите пылко, и нельзя не согласиться с вашими речами. Однако вы не учли, что рано или поздно наша скрытность может сыграть против нас самих. Явится упадок нашего народа, и тогда уже будет поздно что-то предпринимать. Я же предлагаю не допустить этого и расширить наши возможности за счет знаний и ресурсов соседних с нами народов. В этом будет только польза для эльфийского народа.

‒ Как только мы выйдем из-под защиты наших родовых лесов, явимся миру и начнем заключать союзы и договоренности, как только мы пожмем руки в торговых связях, в наш дом хлынут тысячи смертных, жаждущих наших сокровищ и знаний, а вместе с ними придут воры, убийцы и насильники, которым плевать на честь и моральные устои. Мы увязнем в болоте, из которого только огонь и сталь смогут вытащить нас, а вместе с тем прольются реки крови невинных. Это недопустимо. – Фесалагос изо всех сил старался сохранять спокойствие, однако резкость его речей становилась все сильнее.

‒ Неужели все смертные такие гадкие, как вы описали? Нам вполне под силу вести строгий отбор тех, кого мы хотим пускать в наш дом. А союзы, возможно, пойдут нам только на пользу. Мы могли бы использовать союзников в наших целях. – Элендир говорил громко, постоянно поворачиваясь к своим сподвижникам.

‒ Мы – это кто? – Фесалагос прищурился, глядя на Элендира.

Хитрая улыбка исчезла с лица эльфа, и Уландрос продолжил серьезно и с некоторым вызовом:

‒ Я говорю от лица эльфийского народа и выражаю его желание.

‒ Лишь король Терноэль имел право говорить от имени своего народа и выражать его волю, – ответил на вызов Кветагон.

‒ Тогда почему вы говорите от имени эльфийского народа? Вы ведь не являетесь королем по праву. ‒ Элендир поймал военачальника, и теперь чаша весов качнулась в его сторону.

‒ Я Кветагон Фесалагос, нареченный королем Терноэлем правитель эльфийского народа, в его отсутствие я – его воля! – Последние слова Кветагон буквально прорычал, ярость потихоньку начинала брать верх над ним.

‒ Однако вы не король, а значит, право принимать решения за эльфийский народ не должно быть только вашим! – Элендир повысил голос, за его спиной послышались одобрительные крики его сторонников.

‒ Вы отвергаете волю Терноэля, не считая нужным подчиняться тому, кто был поставлен самим королем на его место? – немного успокоившись, прямо задал вопрос Фесалагос.

‒ Я не присутствовал, когда король Терноэль провозгласил своего преемника.

Это были изменнические слова.

В ту же секунду со своих мест вскочили сторонники Кветагона и начали яростно осуждать Элендира и его прихлебателей. Те ответили тем же, и в Сенате поднялся гвалт. Кветагон Фесалагос же молча смотрел на своего соперника, или уже врага.

Высшее сословие эльфийского народа вело себя как самое обычное отребье, готовое разорвать друг друга за какую-либо мелочь. Кветагон Фесалагос огорченно взирал на происходящее, понимая, что те прекрасные времена, когда эльфами правил Терноэль, канули в Лету и теперь они пришли вот к этому. Но каким образом эльфы подступили к этой пропасти? Когда был сделан тот выбор, который повлек за собой все эти последствия? Фесалагос с грустью понимал, что ответственность лежит на нем и только ему расхлебывать всю эту кашу, ведь Терноэль возложил на него, своего зятя, такую ответственность, в надежде, что Кветагон мудро поведет народ дальше. Однако все подошло настолько опасно близко к тому, что эльфийский военачальник просто-напросто не справился с возложенной на него обязанностью и подвел своего короля.

Кветагон медленно покачал головой, как будто не соглашаясь со своими мыслями и тем приговором, который вынес сам себе. Битва еще не закончилась, и он не проиграл, а значит, и не подвел своего короля.

Его взгляд полководца, который умел высматривать на поле битвы нужного ему командира, метнулся в сторону верных ему эльфов, которые продолжали криками и руганью доказывать свою правоту. Умудренный опытом полевой командир, который, как и Фесалагос, участвовал в битве за Равновесие Сил, почувствовал на себе взгляд своего командира и в то же мгновение оглянулся. Фесалагос кивнул, отдавая молчаливый приказ, и тут же свита правителя, которая состояла в основном из воинов, как по команде умолкла и уселась на свои места на трибунах. Элендир сразу отметил это, и кривая усмешка тронула его губы. Воцарилось молчание, которое требовалось для продолжения дебатов.

‒ Никакого голосования не будет. ‒ Выждав какое-то время, первым нарушил тишину Кветагон. – Все останется так же, как и прежде. Эльфийский народ не откроет своих границ, дабы пустить в наш дом смертных. Политика по отношению к другим народам остается прежней.

Его ровный, спокойный тон, но уже с ноткой твердости и угрозы заставил бы задуматься тех, у кого имелся разум, но нашлись те, у кого его не было.

‒ Здесь собралась большая часть эльфийской знати, а те, кто не пришел, примут ту сторону, которая сегодня тут восторжествует.

С этими словами со своего места поднялся Дир-Ноэл, от Фесалагоса не укрылось то, как на него покосился Элендир. Была ли это спланированная игра, или же выходка выскочки, военачальник пока не знал, и потому выжидал.

– Ваша власть над эльфами ослабла, достопочтенный Кветагон Фесалагос, ‒ продолжил Дир-Ноэл, ‒ и я вынужден согласиться с Элендиром Уландросом в том, что никто из нас не присутствовал, когда король Терноэль провозгласил вас вместо себя. И потому скажу открыто: вы ослабли, а значит, судьбу нашего народа необходимо передать в сильные руки, которые поведут эльфийский народ к его судьбе, – завершил он свою речь и гордо вскинул голову, показывая свое бесстрашие перед действующей властью.

Кветагон Фесалагос усмехнулся. Это у Дир-Ноэла-то сильные руки? Этот выскочка тяжелее пера ничего не держал, однако готов вести целый народ навстречу той судьбе, которая ждет их. Кветагон уже вел свой народ к такой судьбе, и шрам, оставшийся с тех времен, ежедневно напоминает об этом. Дир-Ноэл, случись ему увидеть то, свидетелем чего был Фесалагос, опорожнил бы содержимое своего кишечника в штаны. В ответ на дерзкое заявление военачальник спокойно произнес:

‒ Как бы вы присутствовали при назначении меня правителем королем Терноэлем, если ваша мать произвела вас на свет двести лет спустя? А те из вас, кто и помнит битву за Равновесие, знают о ней только по рассказам тех воинов, которые вместе со мной вернулись с той кровавой бойни, потому как у вас не хватило смелости и присутствия духа взять в руки копье и лук и встать на защиту своего народа. И теперь мне интересно, о каких крепких руках идет речь, если никто из вас даже не знает, как накладывать стрелу на тетиву и как стоять в щитовом строю? Как вы защитите свой народ в час нужды? Мой ответ – никак!

Эти слова произвели фурор среди эльфов ‒ сторонников Фесалагоса, и они одобрительно закричали, поддерживая своего военачальника. Чаша весов склонилась в пользу действующей власти.

‒ Неужели вы хотите назвать тех из нас, кто не отправился на поле битвы пять столетий назад, – трусами? – Уландрос взял слово, понимая, что сейчас никто, кроме него, не сможет выровнять ситуацию.

‒ Элендир Уландрос! ‒ Кветагон специально не стал уважительно обращаться к нему. – Вам бы стоило переживать, как бы я не назвал вас своими врагами.

Холодный блеск глаз Кветагона Фесалагоса заставил всех умолкнуть. В данный момент это было открытое проявление той силы, которой обладал правитель. На лице Элендира еле заметно промелькнула тревога, которая не укрылась от Фесалагоса. Но эльфийский правитель понимал, что у этого высокородного эльфа есть еще как минимум один ход, которым он сегодня воспользуется.

‒ Никто не вправе назвать нас предателями своего народа лишь за то, что мы хотим для него другого будущего. Даже правитель. – Элендир не назвал Кветагона королем, но это того нисколько не укололо, он и сам себя таковым не считал. – Я, Элендир Уландрос, во всеуслышание заявляю, что правитель эльфийского народа Кветагон Фесалагос больше не может вести свой народ, так как выбранный им путь ведет к увяданию. И потому предлагаю Сенату изменить положение, согласно которому решения принимаются одним эльфом, пусть и назначенным самим королем, считаю, что следует предоставить это право группе высокородных эльфов, которые будут отвечать интересам их народа. – Это был тот ход, о котором и думал Фесалагос. – А если же кто не согласен, я призываю к древнейшему из обычаев! Поединок! Проигравшая сторона подчинится победителю. Поединщиком с каждой стороны может быть любой эльф. – Глаза Уландроса хитро сверкнули. – Таков древний обычай, такова наша история.

Теперь Фесалагос понимал, к чему все шло. Это был запасной ход, на который Элендир возлагал все свои надежды. И, надо сказать, на то были основания. Дальнейшее развитие событий не трудно было угадать. После объявления о праве на поединок Фесалагос уже знал, кто будет с клинком представлять интересы Уландроса, потому-то глаза последнего так и сверкали радостью. По сути, Кветагона загнали в угол, и даже подвели к тому, чтобы не просто сместить правителя, а убить его, и сделать это, не нарушив закона.

‒ Я принимаю вызов! – гордо вскинув голову и не отводя своего взгляда от глаз Элендира, произнес Кветагон. Ему не требовалось смотреть в сторону своих эльфов, он и так знал, что на их лицах была тревога. Кветагон же не терял самообладания и снова сделал выпад: – Кто же из вас готов взять клинок в руки и отстоять свое дело? Может, ты, Дир-Ноэл, или вы, достопочтенный Элендир Уландрос? – Военачальник смерил тех, кого он назвал, свирепым взглядом.

‒ Поединщиком с нашей стороны будет Гелендир Эйронд.

Из уст Элендира это имя прозвучало как приговор. Он был настолько уверен в своем выборе, что уже возомнил себя победителем. Ничего удивительного. Гелендир был лучшим клинком эльфийского народа. О его мастерстве шла стоустая молва, и вряд ли нашелся бы хоть кто-то, готовый бросить ему вызов. Однако он был молод и не участвовал в масштабных сражениях, как, например, ветераны Кветагона. Гелендир был одиночкой, способным один на один разорвать своего соперника за какие-то мгновения. Не зря эльфы Фесалагоса с тревогой посматривали на своего правителя, они понимали, к чему все идет. Но Кветагон Фесалагос был военачальником с многовековым военным опытом, многократно заглядывал врагу в глаза, и иногда приходилось собирать все свое мужество, чтобы устоять и не поддаться страху. Кветагон знал, что такое смерть, не понаслышке, он видел те ужасы, которыми потом пугали молодежь, и потому пугать его именем лучшего воина было глупо со стороны Уландроса.

Кветагон кивнул, принимая информацию о том, кто будет его соперником, после чего произнес то, чего Элендир не ожидал:

‒ Сообразно с древними обычаями у стороны есть три солнечных дня для того, чтобы подготовиться к поединку или же назвать имя поединщика. На исходе третьего дня я явлюсь сюда и либо сражусь сам с Гелендиром Эйрондом, либо вы все увидите того, кто будет представлять своего правителя.

После этих слов Кветагон Фесалагос сошел с трибуны и двинулся к выходу. Возражать не было смысла, так как все знали, что правитель имеет на это полное право, осталось только дождаться исхода третьего дня.

Вечер был на удивление приятный. Лучи заходящего солнца ласкали лицо стоявшего на террасе эльфа. В его чертах отражался многовековой опыт мирской жизни, вот только во взгляде, устремленном далеко за горизонт, читалась озадаченность, граничащая с тревогой. Он думал о том, почему именно ему выпала такая судьба. Ведь он был воином, и управление целым народом было для него тяжким бременем. Именно сейчас ему больше всего хотелось вернуть те времена, когда эльфийским народом правил король Терноэль и его воля для всех была непоколебима, а сам Кветагон Фесалагос являлся военачальником многотысячной армии и стоял подле своего короля. Тех дней не вернуть, а за новые придется бороться.

Шелест ткани и легкая поступь шагов не смогли вернуть Кветагона в реальность, однако нежный, ласковый голос все же сокрушил стены его тяжелых мыслей.

‒ Закат сегодня по-особенному прекрасен. – Ее голос был так мил сердцу Фесалагоса, что в груди его невольно защемило.

‒ Для каждого последние мгновения всегда кажутся прекрасными. ‒ С этими не столь приятными словами он повернулся к своей возлюбленной супруге.

Высшей силой было предопределено, что время в своей неумолимой сути не властно над эльфами. Они не были бессмертными, но для тех, чья жизнь измерялась столетием, эльфы представлялись именно такими.

И сейчас, взирая на любовь всей своей жизни, Кветагон Фесалагос благодарил судьбу за то, что им дарована такая участь: жить несчетно много, но оставаться прекрасными.

Элениэль воплощала собой красоту всего эльфийского народа. Будучи дочерью короля Терноэля, она унаследовала все то, что было в ее отце. Гордый взгляд темно-зеленых глаз излучал властность, однако был наполнен добротой и любовью. Черты лица сияли, побуждая душу каждого, взглянувшего на Элениэль, забыть обо всем плохом и дать своей душе выйти к свету. Волосы, отливающие серебром, в солнечный день могли вспыхивать такой ослепительной яркостью, что невольно приходилось отводить взгляд. Тонкая, статная фигура была будто вытесана из мрамора.

Многие знатные мужи предлагали ей сердце и жизнь, они были готовы отдать свою бесконечность лишь за миг, проведенный с ней. Однако ее сердце принадлежало только Кветагону Фесалагосу. Увидев его, молодого эльфийского воина, недавно поступившего на службу к ее отцу, Элениэль поняла, что это ее судьба. В тот миг сердце прекрасной эльфийки учащенно забилось, и этого было достаточно, чтобы осознать, что теперь их нити судьбы будут сплетены воедино. Судьба преподнесла Фесалагосу подарок в виде редкого драгоценного цветка, за что он неизменно был ей благодарен, так как любил свою жену, ведь она для него всегда являлась путеводной звездой, без которой его душа угасла бы в тот же миг.

‒ Даже когда тебя нет рядом, я чувствую твою тревогу. ‒ Ее голос был нежен, но в нем чувствовалась нотка печали.

Кветагон повернулся к своей супруге. Он всегда восхищался ею. Фесалагос прожил много лет с нею вместе, но при каждом взгляде на нее он чувствовал неодолимое желание любить ее еще сильнее. Элениэль предстала перед своим супругом в легком, полупрозрачном шелковом платье, отблески заката выделяли каждый изгиб ее восхитительного тела. Кветагон Фесалагос взглянул на свою возлюбленную, и его сердце запылало от желания сблизиться, обнять, вдохнуть аромат ее серебряных волос. Хотелось укрыться от всех забот и быть только с ней, ибо он выбрал ее, а она выбрала его. Но сила разума оставалась несломленной, и тягостные мысли, которые так мучили душу правителя, тут же напомнили о себе.

‒ Видимо, ты чувствуешь то, о чем я раньше устыдился бы сказать. Мой страх.

Произнося эти слова, Кветагон не нашел в себе силы посмотреть в глаза возлюбленной. И потому снова отвернулся в сторону заката.

‒ Столько столетий мы прожили рука об руку. Я люблю тебя, я отдала тебе свою вечность, неужели ты думаешь, что раз ты сказал мне это, то мои чувства остынут?

Элениэль вплотную подошла к супругу и обняла его со спины, прижав свои нежные руки к крепкой груди, почувствовав, как бьется его сердце.

– Я знаю тебя, как никто другой. Стук твоего сердца говорит мне о том, что в нем нет страха. Тебя тяготят твои мысли, именно они влекут твою душу в мир печали и отчаяния.

С этими словами она аккуратно повернула лицо возлюбленного, и они посмотрели друг другу в глаза. Для них обоих это всегда был восхитительный момент. Они любили друг друга самой чистой любовью, которая обитала в мире. Кветагон приложил свою руку к нежной щеке Элениэль, он знал, что возлюбленная всегда выслушает его и примет любое его решение, каким бы тяжким оно ни было.

‒ Это чувство, которое мне так чуждо, оно не за мою собственную жизнь. Тревога, которая одолевает мою душу, она за весь эльфийский народ, за то бессчетное количество душ, за которые я в ответе. Я был обязан оберегать их, и теперь лишь шаг отделяет меня от неудачи.

Голос Фесалагоса был спокоен и мрачен. В нем не чувствовался тот гнев, который так бурлил при дебатах в Сенате. Ему требовалось решить проблему, которая возникла, но важнее всего то, что он понимал, каким именно образом он собирается ее решить.

‒ Мой отец не поставил бы тебя, не будь он уверен, что ты, его самый верный подданный, самый мудрый военачальник, справишься с возложенной на тебя миссией. – Элениэль посмотрела прямо в глаза своего мужа. – Он верил в тебя и знал, что ты его не подведешь. Не подведешь свой народ. И я верю, и никогда не переставала верить. Я знаю, что нет эльфа благороднее, честнее и чище душой, чем мой возлюбленный муж.

Ее легкая рука прикоснулась к его щеке. Они оба тонули в омуте наполненных любовью глаз.

– Ты найдешь решение возникшей проблемы, – спокойно и уверенно произнесла Элениэль.

Легкая улыбка появилась на лице Кветагона. Он тронул ее волосы, ощутил их аромат, затем стал вполоборота и кинул взор в сторону солнца, которое уже скрылось за кронами великих деревьев.

‒ В этом вся суть. Я уже решил, каким образом поступлю, и от этого тревога становится сильнее.

Элениэль знала, что Кветагон не собирается быть поединщиком, но только сейчас догадалась, куда клонит ее муж.

‒ Но ведь он же безумен. Есть хоть шанс, что он тебя послушает? – Тень тревоги легла на прекрасное лицо эльфийской правительницы.

‒ Я его командир. Он мне обязан подчиниться. Мы оба были там, оба проливали кровь за свой народ. Однако его душа сломалась, после того как король покинул нас, и он ушел в отшельничество, укрывшись от всех, мне же такой привилегии не досталось. А возможно, сидеть в роще, среди деревьев, было бы куда лучше, чем управлять народом, – с презрением произнес правитель последние слова.

‒ Его не видели уже несколько столетий, что, если ты его не найдешь, или же он не захочет тебя слушать? – Элениэль знала, куда собрался ее муж, и пыталась его удержать.

‒ Я найду его и заставлю вспомнить, кто он такой, кем он был и кому служит. И если он откажется следовать за своим командиром, тогда я сам скрещу свой клинок с Гелендиром.

С этими словами Кветагон резко взглянул на свою супругу и двинулся внутрь своего дома. Солнце зашло, и ему предстояло отправиться туда, куда он хотел меньше всего.

Роща Духов, или, как ее еще называют, Роща Заблудших, являла собой огромный лесной массив из многовековых дубов, поистине дикое место, где нашли свое прибежище те, кто потерял себя в этом мире, чьи душа и разум были сломлены, и только тишина и умиротворение могли снова сплести их воедино. Эльфийский народ старался держаться подальше от этого места, так как, по сути, в нем обитали безумцы. Чтобы не случилось беды, на границе с рощей денно и нощно несла службу безмолвная стража, которая была напоминанием, что здесь проходит граница между миром здравомыслия и безумия. Надо сказать, что все воины стражи были тоже по-своему безумны, так как навсегда отказывались от своей речи. Дав вечную клятву нести стражу на границе Рощи Духов, они навеки умолкали. Их подернутые дымкой глаза отслеживали каждое движение, и если вначале могло показаться, что воины чем-то одурманены, то вблизи, при виде их быстрых движений и слаженных действий, мнение сразу менялось. Безмолвные стражи стояли спиной к роще, обратив свой взор к миру разумных, так как было сказано: «Роща не выпустит своего обитателя, однако здравомыслящего может привести сюда любопытство».

Кветагон Фесалагос был здравомыслящим, однако сюда его привело не любопытство, а долг перед своим народом. Когда безмолвные стражи, увидев, кто перед ними, расступились и пропустили своего правителя, Фесалагос на мгновение ощутил себя одним из безумцев, который направляется в Рощу Духов, дабы обрести покой. Вспомнив, для чего он пришел в это место, эльфийский военачальник усмехнулся, про себя признав, что его план действительно крайне безрассуден.

Тишина этого места временами гнетуще действовала на сознание Кветагона. Спокойным шагом он ступал по тропам, будто по венам живого организма, струившимся среди могучих деревьев. Порой ему мерещились чьи-то силуэты, которые сновали, словно призраки. Кветагон Фесалагос, отправившись в это место, не взял с собой оружия, не облачился в боевое снаряжение. Он был одет в свою тогу правителя, с накинутым сверху плащом цвета ночного неба. Военачальник понимал, что, если хочешь показать силу своих намерений, лучше всего быть безоружным. Ему был не ведом путь, по которому требовалось идти, он уповал лишь на то, что судьба сама выведет его к цели, и потому его твердый шаг не нарушался много часов, не сбиваясь даже тогда, когда на тропе у него на пути появлялись безумцы. Кветагон проходил мимо них, не удостаивая их даже взглядом, и продолжал двигаться вперед, пока сама судьба не вывела его к тому, кто его уже ждал.

Небольшой водопад почти бесшумно ронял потоки воды в ручей, уходящий в глубь леса. У самого подножия водопада как будто нарочно находился огромный валун, достигающий в высоту почти середины водопада. Лишь шум воды нарушал царившую здесь тишину. Это место было каким-то особенным. Здесь чувствовалось присутствие силы. Кветагон остановился у края ручья, рассматривая ночной пейзаж загадочного места. А что, если Роща Духов ‒ это место, где у каждой души есть возможность побыть в уединении, отрешиться от суеты, которую преподносит нам суровый мир? Смог бы он сам обитать в таком месте, оторванный от всего, оставшись лишь наедине с самим собой и со своими мыслями? Ответ пришел почти мгновенно. Нет, не смог бы. Его собственные мысли свели бы его с ума. И самое главное, он не смог бы жить без своей возлюбленной, его душа угасла бы быстрее, чем распустившийся цветок на морозном ветру.

Лишь только он погрузился в свои мысли, как раздался голос, который вернул его в суровую реальность.

‒ Это место поистине удивительно. Оно дает покой даже самой терзаемой душе. Только здесь можно достичь полного умиротворения. Но только тем, кто этого желает, тем, кто готов оставить все мирское, Роща Духов раскроет свои объятия. Однако я чувствую, что ты явился сюда не за этим.

Голос звучал отовсюду. Фесалагос не подал вида, что это его тревожит, и продолжил смотреть на водную гладь ручья. Лишь раз его сердце ёкнуло, и это было оттого, что он узнал, чей это был голос.

‒ С давних времен всех обитающих здесь называли безумцами. Возможно, это так. Но я бы с уверенностью сказал, что обезумевшим является тот, кто в полном здравии своего рассудка явился сюда.

Слова звучали без укора, все так же спокойно, и Кветагон усмехнулся оттого, что то ли это было в какой-то мере правдой, то ли он знал, чьи это уста философствуют.

– Так скажи, Кветагон Фесалагос, ныне правитель эльфийского народа, знаменитый военачальник, герой битвы за Равновесие Сил, ты и вправду обезумел, раз решил явиться сюда, или же нужда твоя настолько сильна, что сам король ищет помощи у потерявших рассудок?

Это был упрек, удар по чести, хоть и осторожный. Брови Кветагона сурово сдвинулись к переносице, красивое, благородное лицо исказилось гримасой жесткости, он медленно повернул голову в сторону валуна, и там, где несколько минут назад никого не было, восседала, скрестив ноги под собой, освещенная лунным светом фигура, взгляд которой был обращен в пустоту.

Какое-то время Кветагон Фесалагос смотрел на сидевшего на валуне эльфа.

‒ Эзекалон!

В устах эльфийского правителя это имя прозвучало не как простое обращение к собеседнику, оно походило на оскорбление. Тот в свою очередь проявлял не свойственную ему умиротворенность.

Некоторое время они так и оставались на своих местах, после чего Кветагон отвлекся на всплеск воды, а когда повернулся, Эзекалона уже не было на месте. В этот самый момент он пожалел, что не взял свой клинок с собой. Раз ты рожден воином, то носи свое оружие при себе, ведь таков твой путь. Иногда такие ошибки стоят жизни.

‒ Как же теперь мне к вам обращаться? Командир? Правитель? Или же король?

Голос, прозвучавший за спиной, заставил сердце военачальника сжаться, а воздуха в легких мигом не стало. Однако Кветагон спокойно развернулся и стал лицом к лицу с тем, кто много лет назад ходил под его началом, кто гордо носил имя первого клинка эльфийского народа.

‒ Это смотря кто для тебя важнее, ‒ спокойно ответил Фесалагос.

Он окинул взглядом своего собеседника. Эзекалон сильно изменился с тех пор, как стал отшельником. Фигура стала крепче, волосы стянуты в тугой пучок. Теперь все его тело было испещрено неизвестными письменами. Но самое главное ‒ это глаза. На веки, под которыми светился ныне блуждающий взгляд мечника, были нанесены татуировки черного цвета. Раньше эти глаза излучали надменность и насмешливость, сейчас же их пересекали две татуировки от бровей до скул. Складывалось ощущение, что эльф отдавал дань тому сумасшествию, которое творилось в этом месте. Первой мыслью Кветагона было сомнение: а стоило ли вообще сюда приходить? Какое из безумий лучше было выбрать: сразиться самому в поединке или же попросить безумца сделать это вместо себя? Ни то, ни другое не казалось идеальным.

‒ Я отрекся от важности титулов, зачем они здесь? ‒ Склонив голову в поклоне, Эзекалон развернулся и обвел рукой место, где они стояли.

‒ Даже от своего титула?

Фесалагос хорошо знал воина и начал с того, чтобы прощупать его гордость. Но был ли в этом толк сейчас?

‒ Первый клинок? – проговорил с усмешкой мечник. – Духи нашептали мне, что у эльфийского народа есть тот, кто носит такой титул. Мое же имя давно забыто.

Эзекалон безразлично пожал плечами и подошел к ручью, устремив взгляд на водную гладь.

‒ Ты сам отвернулся от своего народа.

Свой упрек Кветагон кинул в спину Эзекалону. Однако тот держал свои эмоции жесткой хваткой.

‒ А разве я мог поступить иначе? – не отрывая взгляда от воды, ответил на обвинение мечник.

‒ Тысячи наших воинов нашли в себе силы продолжить бороться и защищать свой народ, ты же почему-то решил, что такая жизнь тебе больше не нужна.

‒ Я никогда не относился к простым воинам. Мой долг был выше. ‒ Тон Эзекалона слегка поменялся, и это не ускользнуло от Фесалагоса.

‒ Твой долг был таким же, как и у всех. Защищать свой народ. А в час нужды ты его бросил! – Эльфийский правитель процедил эти слова сквозь зубы. Его терпение было далеко не таким, как у его собеседника.

Резко развернувшись, оба воина и старых товарища посмотрели друг другу в глаза.

‒ Не всем дарована такая честь: после проигранной битвы становиться королем, ‒ полушёпотом произнес Эзекалон.

‒ Битва не была проиграна, раз мы тут с тобой стоим. И я не король. Для меня эти полномочия как наказание, и я бы охотно сложил с себя это бремя, попадись мне достойный эльф. Однако я не такой, как ты, не отступаю при первой же возможности.

‒ Аккуратнее, Кветагон Фесалагос. Мы находимся в Роще Духов, и с безумца не будет спроса в случае чего.

‒ Да неужели я слышу угрозу от того, кто присягал мне на верность? – Фесалагос удивленно вскинул брови. ‒ И что же ты намереваешься предпринять?

‒ Не надо испытывать судьбу, она бывает порой жестока. ‒ Успокоившись и покачав головой, Эзекалон снова отвернулся в сторону ручья.

‒ Не тебе говорить, как жестока судьба. Ты укрылся, возложив на себя вину в исчезновении нашего короля. Ты сражался в самой гуще битвы, но его там не было, с какой стати ты приписал вину себе? В тебе нуждались как в лидере, как в герое, однако ты выбрал путь отшельника, неужели ты так слаб, что решил сбежать?

Фесалагос говорил прямо. С того момента, как пропал Эзекалон, он всегда хотел задать ему этот вопрос. Однако ответ все равно его шокировал.

‒ А что, если это так? Тогда, на поле брани, я заглянул в лица павших воинов, тех, кто сражался в рядах Чертовой Сотни, и не увидел в них ничего, просто пустоту. Эти люди не боялись смерти, и они сделали то, что даже нам было не под силу. Эти воины сделали себе курган из врагов. Тогда я нашел в себе силы отнестись к ним со всем уважением, и в тот момент я понял, что эти люди были сильнее, чем я.

То, что говорил Эзекалон, было тяжелым откровением для его гордой души.

‒ В их рядах были не только люди.

Кветагону вспомнился конфликт первого клинка с одним из воинов Чертовой Сотни, темным эльфом по имени Лаксан.

‒ Ты про темного эльфа? – Эзекалон на мгновение задумался. – Возможно, я был не прав, когда так задирал его, учитывая, кем являлся его отец.

‒ Это всего лишь слухи, не более того.

Данную тему Фесалагос совсем не желал развивать.

‒ Но все равно. Он погиб вместе со своими боевыми братьями, которые приняли его в свою семью. Возможно, даже он был лучше меня.

‒ Братство, семья, ‒ нервно продолжил Кветагон. – Ты ничего этого не лишился, Эзекалон. Да, каждый, кто отдал свою жизнь на поле той кровавой битвы, – герой. Но, поверь мне, тем, кто остался в живых, выпала не менее тяжкая доля.

‒ Ты все негодуешь, что тебе выпало нелегкое бремя вести наш народ?

В голосе Эзекалона послышалась ухмылка. Это еще сильнее начало выводить Фесалагоса из себя.

‒ Бремя?! Это проклятье! Я не желал этого. Я не мечтал о власти, я не мечтал о славе. Мой долг был служить моему народу, и, в отличие от тебя, я стойко принял удар судьбы. – Пыл эльфийского правителя потихоньку начал угасать. – Ты всегда думал только о себе, Эзекалон. Ты мечтал о славе, и, честно, я не знаю, что могло тебя сломить.

‒ Ты помнишь, как наш строй прорвали демонические твари и как началась неконтролируемая бойня?

Вопрос немного ошеломил Кветагона, однако он ответил:

‒ Я был там. Я помню.

‒ Мы тогда сильно просели, и казалось, еще чуть, и уже выровнять строй будет невозможно, и нас сметут.

‒ Так и было, ‒ кивнул Фесалагос.

‒ На меня тогда набросились сразу три твари, одну я успел зарубить, две повалили меня и начали рвать и царапать мои доспехи. Клинок вылетел из рук, а помощи ждать было неоткуда, мы отступали в бойне, которую нам устроил враг. Я как сейчас помню: бил кулаком одну тварь, а второй рукой удерживал клыки другой твари. В те самые мгновения по мне шли отступающие солдаты, которые даже не знали, что я нахожусь у них под ногами. В какой-то момент я смирился со своей участью, подумал, что буду разорван тварями неизвестного мне мира, как многие тысячи тех, кто пришел на битву за Равновесие. И никакой славы, никакой доблестной смерти. Я был готов умереть.

Оба умолкли. Повисла минутная тишина.

‒ Я помню, что тогда произошло, ‒ произнес Фесалагос. ‒ Имперское ополчение помогло выровнять строй. Они схлестнулись с врагом, жертвуя своими жизнями, чтобы мы выровняли шеренги и сомкнули щиты. Я все это помню.

‒ Это были даже не воины. Ремесленники, крестьяне, пахари, они дали нам шанс, потому что верили, что мы сможем. Именно такие люди убили тварей и подняли меня, поставив на ноги. Я посмотрел им в глаза, они были полны решимости. Именно тогда на меня нашло озарение, что все они лучше меня. За что сражался я? Я жаждал славы. А у них были дома семьи, дети, родные, которые верили в них и ждали домой. Я же со своей горделивой душой верил только в себя, тогда как должен был поступать иначе. Больше тех людей я не видел. Да ты и сам знаешь, что тогда случилось с ополчением. Однако они выполнили свой долг. Мы выровняли строй, и враг снова наткнулся на ряды наших копий, перед которыми лежали тысячи обычных людей, веривших в нас и отдавших свою жизнь за нас.

‒ Они были лучше, чем мы, ‒ закончил за него Кветагон Фесалагос.

Повернувшись к своему командиру, глядя ему в глаза, первый клинок повторил его слова:

‒ Они были лучше, чем мы.

Последовавшее затем молчание двух боевых товарищей было красноречивее всяких слов. Кветагон понимал, что как командир обязан был поговорить с Эзекалоном еще тогда, по горячим следам битвы. Но в те времена было все иначе. Сам он лежал на смертном одре, а на нем уже лежало бремя ответственности по управлению народом. Он не желал оправдывать себя, судьбе было угодно, чтобы все случилось именно так, как случилось. Однако сейчас они могли исправить то, что тогда им было не под силу.

Подойдя к Эзекалону, Кветагон протянул ему свою руку. Эльфийский правитель теперь четко осознавал, что они оба нуждаются друг в друге, как арка нуждается в обеих колоннах. Первый клинок медленно перевел взгляд на протянутую длань своего командира. Он почувствовал, как невидимая игла прошила его душу и нити судьбы запустили первый стежок на разорванных краях его заблудшей души.

Он принял руку командира по старому воинскому обычаю, обхватив запястье. Его разум буквально просветлел, а ритм сердца на мгновение участился.

‒ Снова, как в те времена. Командир эльфийского воинства и первый клинок народа эльфов. Ты приказываешь – я подчиняюсь.

Серьезность в тоне нравилась Кветагону, но он пришел сюда не только для того, чтобы вернуть в строй лучшего мечника, ему нужен был товарищ, с которым они вместе встанут против тех, кто стремится учинить зло их народу.

‒ Нет, теперь все будет иначе. В этот раз мы вместе поведем наш народ и не дадим врагам, внутренним и внешним, причинить вред нашей земле и всем тем, кто здесь обитает.

‒ Я надеюсь, такому, как я, найдется применение в мире, где война отгремела пять сотен лет назад, ‒ отпуская руку, с ухмылкой произнес Эзекалон.

‒ Поверь мне, войны еще будут, а для первого клинка всегда найдется применение, ‒ положив руку на плечо своего товарища, сказал Кветагон. – Кстати, насчет первого клинка: этот титул тебе необходимо будет еще вернуть, надеюсь, в этом месте ты не забыл, с какой стороны браться за клинок?

Эзекалон весело посмотрел на эльфийского правителя.

‒ Интересное начало…

Этот момент должен был стать его триумфом, началом свершения новой истории, его истории. Но он проиграл, хотя не должен был проиграть, опозорен, однако ждал совсем другого чувства. Элендир Уландрос как никогда уверенно стоял на ногах в этой игре и был абсолютно уверен в победе. Кветагон Фесалагос на политическом поприще не представлял для него никакой угрозы. Да, он был непревзойденный военачальник, но интриги и политика были не его полем битвы. Это было иное поле битвы, на котором он должен был почувствовать вкус поражения. Вот только привкус пепла во рту ощутил именно Элендир, и это случилось почти сразу, как только правитель эльфийского народа, в своей белой тоге, без оружия, поднялся по ступеням в сопровождении своих ветеранов.

От Уландроса не укрылось, что Гелендир Эйронд крепче сжал копье, которым он собирался сражаться в поединке, а на скулах молодого, красивого лица заиграли желваки. В принципе, все присутствующие ощутили то же самое, что и молодой поединщик, только было одно отличие: им не требовалось сражаться с тем, кто явился вместе с Кветагоном.

Эзекалон шел, укутанный в мантию, оставив лишь голову не укрытой, из-за его спины торчала рукоять катаны. Хоть его лицо было исписано татуировками, оно все равно не могло быть неузнаваемым. Даже тот, кто ни разу в жизни не встречался с первым клинком, понимал, кто перед ним. Легенды говорили об этом слишком красноречиво.

Кветагон шел в сопровождении десяти своих ветеранов, которые были его полевыми командирами и боевыми товарищами. Каждый из них был в доспехах и при оружии ‒ явный намек на суровость намерений правителя. Сам же Фесалагос был, по обычаю, безоружен. Ему это и не требовалось. Когда обе стороны вышли на террасу перед входом в Сенат, именно здесь должен был состояться поединок, от полководца не укрылся тот факт, что Гелендир занервничал, это было очевидно. Он был молод, хоть и являлся отличным бойцом. Но в таком поединке опыт решает все, а у Эзекалона его было неимоверно много. К этому еще добавлялось то безумство в его душе, которое он накопил за долгие годы скитаний, и потому неизвестно, чего стоило ожидать от него. Фесалагос знал, что первый клинок уже оценил своего соперника, возможно, тот заставит Эзекалона попотеть, но все случится быстро, ужасающе быстро.

Как правитель, Фесалагос не желал пролития крови, тем более крови Гелендира Эйронда, молодого, крепкого воина, которому должна быть уготована великая судьба. Вот что значит политическая игра. На пути к победе в ней жизни ничего не стоят, и Кветагон с печалью сознавал, что ему пришлось вступить в эту игру. Но был долг, а выше долга ничего нет.

Никто не нарушал воцарившегося молчания, и Фесалагос развел руки в стороны, показывая, что участники готовы к поединку. Сейчас не требовалась словесная перепалка, теперь пришло время действий, а не слов, и именно в этом Кветагон был хорош.

Тишину разорвал стук древка и металла о белый мрамор. Гелендир вытянул руку с копьем, выровняв его горизонтально, и отпустил, тем самым признавая свое поражение. Кветагон Фесалагос молча выдохнул, признав мудрость молодого бойца. Это был неожиданный поворот событий, однако лицо правителя оставалось все таким же непроницаемым. Он смотрел, как наливается краской лицо Уландроса, как тот выжигает своим гневным взглядом спину своего поединщика. Мудрость восторжествовала. Белый мрамор останется белым, и этот день не будет окроплен кровью, эльфийской кровью.

Гелендир проходил молча, глядя в глаза Эзекалону. Поравнявшись с ним, молодой эльф произнес:

‒ Время еще придет. Но не сегодня.

‒ Всегда готов, ‒ не глядя на Гелендира, спокойно ответил Эзекалон.

Это были единственные слова, сказанные этим утром на террасе здания Великого Совета. Но слов и не требовалось. Уландрос со своей свитой прихвостней скорым шагом покинул террасу вслед за молодым Гелендиром. Краска гнева, заливавшая все лицо эльфа, не сходила еще долго. Кветагон с ветеранами не сдвинулся с места, они всем видом показывали свое презрение к тем, кто решил бросить им вызов, и другим эльфам пришлось бочком протискиваться между суровыми воинами.

Когда шаги удаляющихся эльфов стихли, а свита Фесалагоса начала расходиться по террасе и переговариваться, эльфийский правитель продолжал стоять на месте. Рядом с ним стоял Эзекалон, погруженный в свои мрачные думы, и лишь ему одному было известно, куда именно ведет эта тропа темных мыслей. Однако Кветагон думал сейчас не о своем товарище. Он наслаждался победой, благодаря которой его народ сможет жить спокойно, хотя бы какое-то время. Это была победа на ином поле битвы, но для военачальника, привыкшего к триумфам, это не имело значения.

Кветагон Фесалагос вдыхал полные легкие воздуха, вглядываясь в даль эльфийских земель, и его сердце стучало чаще. Он знал: сегодня долг перед его народом выполнен. А завтра будет новая битва, будет новый враг, против которого он выступит уже не один. Но это будет завтра, сегодня же он имел право насладиться своим триумфом, он это заслужил.