Иной Невилл. Книга вторая

Даже утро не приносило свежести в отделение «Вечного покоя» — лишь стерильную тишину. Её нарушало только тихое, ровное сопение Невилла.

В это утро мальчик проснулся от приглушённых шагов и голосов в коридоре. Он сел на койке, мышцы отзывались вялой ломотой, но в голове была пока ещё непривычная, хрустальная ясность.

Дверь распахнулась, и в палату вошли Августа, Элджи, Мэтт и Рой. Следом за ними, заталкивая небольшую тележку, вошла Роза. Стеклянные баночки для капельниц тихо позвякивали на полках.

Бабушка выглядела уставшей до предела: мантия безвольно висела на острых плечах, а лицо, некогда напоминавшее высеченный из камня монумент, сморщилось, словно помятый лист пергамента. Элджи же, обычно шумный и суетливый, шёл следом, осунувшийся и с растрёпанными волосами. А Мэтт выглядел так, будто годы навалились на него разом — у висков отчётливо проступила седина.

Невилл вскочил с кровати, первым подбежал к бабушке и прижал её к себе. Он чувствовал, как она вся дрожит.

— Невилл… родной… — голос её сорвался, стал хриплым.

Она гладила его по спине, по волосам, по щекам, словно боялась, что он исчезнет. Слёзы катились по её морщинистым щекам, оставляя мокрые дорожки. — Я думала… думала, что больше никогда… Ох, Мерлин, ты живой, ты здесь…

Невилл молчал, просто держал её, чувствуя, как она цепляется за него. Ему было больно смотреть на неё — на эту женщину, которая всегда была скалой, а теперь казалась такой хрупкой.

Элджи, дав им время, потянулся к Невиллу, но Августа резко выставила ладонь.

— Не смей приближаться к нему! — прошипела она, и в голосе снова вспыхнула ярость, придавшая ей сил. — Ни ты, ни Мэттью! Я вам этого не прощу. Никогда.

Мэтт опустил взгляд, Элджи отступил, лицо его побелело ещё сильнее.

Невилл, который это предвидел, аккуратно вышел из объятий бабушки и кивком попросил Розу выйти из палаты. Та недовольно поджала губы, но всё же вышла.

— Дядя, повесь, пожалуйста, на дверь заклятие недосягаемости.

Мэтт молча взмахнул палочкой — воздух у двери слегка задрожал.

Убедившись, что магический барьер установлен, Невилл глубоко вдохнул и посмотрел бабушке прямо в глаза.

— Послушай, у тебя нет причин на них злиться. Наоборот — ты должна быть им благодарна. Они меня спасли…

Мэтт не сдержался — сжал кулак и резко встряхнул рукой, ухмыльнувшись. Элджи тоже улыбнулся, глаза его заблестели. Они уже знали, догадывались: когда им сообщили, что Невилл вышел из комы и говорит связно, они поняли, что причина в действии эликсира. Но им требовалось убедиться в этом воочию. А теперь видели сами — его взгляд, осанка, манера речи. Сомнений не оставалось — перед ними был совершенно другой человек.

От их реакции бабушка и Рой были в замешательстве. Августа нахмурилась, переводя взгляд с одного на другого.

— Что всё это значит? Невилл, объяснись сейчас же.

Он взял её за руку и повёл к кровати, усаживая.

— Сядь, пожалуйста.

Невилл рассказал ей тщательно выверенную историю. О том, как он мучился от последствий той, первой травмы. О том, что существует зелье — Эликсир Надежды, — способное исцелить такие повреждения мозга. О хвосте единорога, который он «выкрал» из кабинета Квиррелла в конце учебного года (он повторил легенду, придуманную Мэттом). Падение из окна он назвал несчастным случаем — из-за побочного эффекта зелья появилось внезапное головокружение, оступился. А потом рассказал о самом главном. О том, что теперь он полностью здоров.

Августа долго молчала, хмурясь и изучая его лицо, пытаясь понять, говорит Невилл правду или нет. Потом её плечи опустились, и она тихо сказала:

— Ох, Невилл… Если бы ты только знал, что я пережила за этот месяц. Я думала, не выдержу. Как же я рада, что тебе лучше… Ты единственный, ради кого я продолжаю жить…

Эти слова до глубины души тронули Невилла. Он присел рядом с ней и снова обнял её, чувствуя, как слёзы наворачиваются на глаза.

— Я знаю, бабушка. Прости меня.

Наконец, когда эмоции чуть улеглись, Невилл повернулся к остальным. Элджи шагнул вперёд, и на этот раз Августа не остановила его. Дядя крепко обнял племянника, бормоча: «Прости, мальчик мой… Это из-за меня ты столько натерпелся». Мэтт подошёл следующим — его объятие было коротким, но сильным, как всегда, с хлопком по спине. Рой, немного неловко, просто пожал руку.

Августа, однако, не могла так просто отпустить ситуацию. Она выпрямилась и строго посмотрела на Невилла.

— Но кража, Невилл… Это совершенно неприемлемо. Безумно рада, что это помогло тебе выздороветь, но ты должен понимать: я воспитывала тебя иначе. Что, если бы тебя поймали? Пообещай, что это в последний раз.

— Обещаю, — серьёзно ответил он.

— И не дай Мерлин, этот разговор выйдет за пределы палаты. За такие вещи грозит Азкабан.

Невилл улыбнулся.

— Об этом тебе не стоит переживать, бабушка. Даже такому родственнику, как Рой, можно доверять. Я почти уверен, что он не выдаст наш секрет.

Мэтт хмыкнул, оценив шутку, а Рой, закатив глаза, скрестил руки на груди.

— Ты у меня доиграешься, пацан. Глядите-ка, язык прорезался.

Завязался оживлённый разговор. Невилла поздравили с прошедшим днём рождения. Мэтт сообщил, что они с женой уже выбрали имя для сына, но пока держат его в тайне. Рой, как выяснилось, расстался с Синтией — та, по его словам, оказалась «слишком приземлённой для его талантов». Августа же с неожиданной теплотой отозвалась об Энид: она часто навещала, приносила еду, поддерживала морально, когда Августе было особенно тяжело. Приходили и остальные родственники, но Мэтта и Элджи она за порог не пускала.

Но больше всего Невилла поразило известие о профессоре МакГонагалл. Почти весь этот месяц она жила у них дома. Пока у Августы не было сил даже поднять палочку, декан Гриффиндора взяла на себя заботу о теплице. Растения там требовали постоянного ухода, и профессор методично выхаживала каждый редкий экземпляр, не давая хозяйству прийти в упадок.

Когда пришло время покинуть палату, Мэтт снял барьер, а Августа, уже более собранным голосом, сообщила:

— Мы пойдём, милый. После обеда тебя проводят в общий стационар. Там ты пролежишь ещё неделю. Не волнуйся, времени останется с запасом для покупки учебников и прочих принадлежностей для Хогвартса…

— Я не пойду в стационар, — твёрдо перебил её Невилл. — Со мной всё хорошо. Пару дней каш поесть я могу и дома.

— Невилл Лонгботтом!

— Я не останусь тут, бабушка! — Невилл покачал головой, не отступая. — Сейчас вы уйдёте, а дядя Мэтт, я надеюсь, согласится проводить меня к моим родителям. Пора, наконец, их навестить. Затем он вернёт меня домой.

Августа открыла рот, чтобы возразить, но Мэтт прервал её.

— Тётя, — сказал он спокойно, но твёрдо. — Я больше не оставлю здесь своего племянника ни на день. Хотите — обижайтесь, хотите — нет. Если вы откажетесь, мне придётся забрать его к себе. И да, идея навестить родителей — правильная. Он имеет на это полное право, он уже достаточно взрослый для этого.

Августа помолчала, переводя взгляд с Невилла на Мэтта. Наконец, она вздохнула.

— Ладно. Но при одном условии: ты пообещаешь мне, что ближайшую неделю будешь сидеть дома, строго соблюдая диету. И готовься к ежедневным визитам целителя для проверок. Это не обсуждается.

— И Невилл… — добавила она тише, сделав паузу. — Когда ты с ними встретишься… не принимай близко к сердцу…

Они покинули отделение «Вечного покоя» и направились к лифтам. Больница святого Мунго жила своей хаотичной жизнью: мимо проносились целители в лаймово-зелёных мантиях, а из-за закрытых дверей доносились то странные хлопки, то заунывное пение.

Поднявшись на четвёртый этаж, выше которого лифт почему-то не поднимался, Мэтт и Невилл прошли по длинному коридору, миновали несколько двойных дверей и оказались перед широкой лестницей. Стены здесь были увешаны портретами знаменитых целителей прошлого. Вид у них был на редкость суровый и надменный. Стоило Невиллу ступить на первую ступеньку, как по рамам пробежал оживлённый шёпот. Портреты не просто наблюдали — они окликали их, на ходу ставя самые невообразимые диагнозы.

— О, посмотрите на этот цвет лица! — воскликнул волшебник в средневековом чепце, перелезая из своей рамы в соседнюю. Он указал на Невилла костлявым пальцем. — Молодой человек, у вас тяжелейшая форма обсыпного лишая! Немедленно в карантин!

Он последовал за ними, проворно перескакивая через шесть портретов подряд и бесцеремонно отпихивая их обитателей — какую-то ведьму с бородавкой и целителя с огромным клистиром.

— Это ещё что такое? — поинтересовался Невилл, стараясь не обращать внимания на преследователя.

— Тяжелейшее поражение кожи, мой юный лорд! — запричитал портрет. — Оно покроет вас чешуёй, оставит рябым и ещё более безобразным, нежели сейчас…

— Очень жаль, милорд. Надеюсь, я доживу до завтра.

— Нет-нет, вы от этого не погибнете, — поспешил успокоить его волшебник, совершенно не уловив иронии. — Но страдания будут ужасны! Единственное средство — взять печень жабы, туго привязать её к горлу и при полной луне встать нагим в бочку с глазами угрей…

— Да-да, мы так и сделаем, обязательно, — раздражённо перебил его Мэтт, даже не повернув головы.

Когда они поднялись на пятый этаж, портрет разочарованно фыркнул и остался позади, ворча что-то о неблагодарной молодёжи.

Наконец они добрались до двери с табличкой: «НЕДУГИ ОТ ЗАКЛЯТИЙ».

За дверью начинался тихий, залитый мягким светом коридор. Их встретила добродушного вида целительница с круглым лицом.

— Добрый день, — улыбнулась она, узнав Мэтта. — Решили навестить Фрэнка и Алису?

Подойдя к двери с табличкой «Палата имени Януса Тики», она подняла волшебную палочку и негромко произнесла:

— Алохомора.

Дверь со щелчком открылась.

— Здесь находятся пациенты на длительном лечении, — тихо объяснила она Невиллу, заметив, как тот озирается. — Непоправимые повреждения от заклятий. Конечно, с помощью сильных лекарственных зелий и чар в удачных случаях мы добиваемся некоторого улучшения, но…

— Но в нашем случае уже ничем не помочь, — мрачно закончил за неё Мэтт.

Целительница сочувственно вздохнула и отошла, давая им пройти.

Палата была светлой, с высокими окнами и белыми стенами. На одной из кроватей лежал пожилой волшебник с землистым лицом — он смотрел в потолок и тихо, монотонно бормотал что-то неразборчивое, словно читал бесконечную молитву. Через одну кровать от него сидела женщина средних лет: вся её голова была покрыта густой тёмной шерстью, из-под которой виднелись только глаза и кончик носа. Она медленно раскачивалась, обхватив себя руками.

В дальнем конце палаты две кровати были отгорожены тяжёлыми цветастыми занавесками. Туда и направились Мэтт с Невиллом. Дядя осторожно отодвинул занавеску.

На двух кроватях, поставленных рядом, лежали Фрэнк и Алиса. Они совсем не походили на ту счастливую, сияющую пару, которую Невилл привык видеть на колдографиях. Отец спал, отвернувшись к стене, его дыхание было тяжёлым и неритмичным.

Мать лежала на спине, уставившись в потолок. Она медленно перебирала что-то мелкое в руках. Почувствовав присутствие людей, она медленно подняла голову. Она выглядела намного старше своих лет. Её лицо исхудало, кожа казалась прозрачной, а глаза на этом фоне выглядели огромными и пугающе пустыми. Волосы, когда-то густые и тёмные, теперь поседели, стали жидкими и тусклыми.

Алиса не произнесла ни звука. Она смотрела на Невилла долго, мучительно долго, будто пыталась выудить из глубин своего разрушенного сознания хоть какой-то образ. Затем она медленно встала и качающейся походкой подошла к нему. Её движения были робкими, неуверенными.

Подойдя вплотную, она что-то протянула Невиллу. Мальчик протянул дрожащую руку, и мама уронила в неё пустую обёртку от «Лучшей взрывающейся жевательной резинки Друбблс».

— Спасибо… мама, — прошептал Невилл.

От этого последнего слова сердце Невилла, казалось, раскололось надвое. По щекам потекли горячие, жгучие слёзы. Краем глаза он заметил, как Мэтт резко отвернулся.

Алиса засеменила обратно к своей постели. Она начала что-то напевать — тихую, лишённую слов мелодию, больше похожую на убаюкивающее мычание.

Невилл так и продолжал стоять. Его не покидало ощущение, что мама узнала его, а мычание — это не просто мычание. Где-то там, глубоко внутри, мама убаюкивает годовалого Невилла.

Его рука оставалась вытянутой вперёд, а пальцы крепко сжимали обёртку. В этой обёртке для него сейчас было больше смысла, чем во всех золотых галеонах на свете. Это был единственный язык, единственный способ, которым мать могла выразить свою любовь, пробиваясь сквозь тьму заклятия Круциатус.

Он не видел лица Мэтта, но слышал его тяжёлое, сбивчивое дыхание. Дядя отчаянно боролся с нахлынувшими эмоциями, стараясь сохранить остатки мужского самообладания перед племянником.

Наконец, Невилл нашёл в себе силы шевельнуться. Сглотнув ком в горле, он тихо произнёс:

— Пока, мама. Пока, папа…

Он осторожно сунул обёртку в карман и направился к выходу из палаты.