Инспектор Двора Стальных Чудес. Том 4

В кабинете князя Владислава пахло дорогим воском и тревогой. Сам князь стоял у окна, сжимая в руке свежий номер «Столичного Вестника». Статья, вышедшая утром, была шедевром журналистского расследования. Автор, всё тот же «Старожил», не ругал проект, нет. Он копал глубже. Опираясь на «анонимные источники в канцелярии», он задавал неудобные вопросы: почему никто не видел этого уральского промышленника? Почему все контакты идут через одного управляющего? Существует ли он вообще, или это грандиозная мистификация, призванная отмыть казённые деньги или вовсе обрушить финансовый рынок? Князь скомкал газету. Он дал Рогозину карт-бланш, но не на скандал, который мог погрести и проект, и его самого. Пора было требовать ответов.

****

Удар «Пламенных Риторов» оказался точным и пришёлся в самое слабое место — в саму основу нашей легенды. Статья в «Столичном Вестнике» не оставляла камня на камне от образа таинственного благодетеля. В ней не было ядовитых насмешек, только холодные, неудобные вопросы, подкреплённые намёками на «осведомлённые источники». Это было уже не просто пасквиль, это было расследование.

Слухи поползли по столице с быстротой чумы. Теперь уже не только чернь, но и купцы, и мелкие чиновники начали перешёптываться, глядя на меня с подозрением. Атмосфера сгущалась.

Именно в этот момент пришёл вызов от Князя. Не официальная аудиенция, а срочный, почти частный вызов в его личные покои.

Я шёл по знакомым коридорам, чувствуя, как каждый нерв напряжён до предела. *Ну, червяк, приготовься, — мысленно прошипела Белка, сидевшая, как обычно, у меня за пазухой. — Сейчас будут задавать вопросы, на которые нет хороших ответов.*

Князь Владислав встретил меня не в тронном кресле, а стоя посреди кабинета. Его лицо было серьёзным, а в руках он сжимал тот самый злополучный номер газеты.

— Алексей, — начал он, без предисловий, и его голос был тихим, но от этого только более весомым. — Что происходит? Я не могу закрывать глаза на подобное. — Он швырнул газету на стол. — Они ставят под сомнение само существование твоего инвестора. И, должен признать, их аргументы звучат… убедительно. По городу ползут слухи. Я не хочу скандала. Ни тебе, ни проекту, ни империи.

Он пристально смотрел на меня, и в его глазах я читал не гнев, а тревогу и, что было хуже, — сомнение. Он начинал подумывать, не ошибся ли он, доверившись мне.

Внутри у меня всё сжалось в холодный ком. Это был самый опасный момент. Один неверный шаг, одно проявление паники — и всё рухнет. Князь отзовёт свою поддержку, и тогда «Неприкасаемые» растерзают меня за секунду.

Я заставил себя выпрямиться. Вспомнил все свои тренировки, всё, чему научился за эти недели игры в тени. Я посмотрел ему прямо в глаза, и мой голос прозвучал на удивление ровно и спокойно, хотя внутри всё кричало от ужаса.

— Ваша светлость, всё идёт по плану.

Он вздернул бровь, явно не ожидая такой реакции.

— По плану? — в его голосе зазвучало лёгкое, но ощутимое неверие. — Город на ушах, газеты кричат о мистификации, а твои… партнёры, как я слышал, уже грызутся между собой. Это твой план?

— Это неизбежные издержки, ваша светлость, — продолжал я тем же ледяным тоном. — Мы создали приманку, достаточно жирную, чтобы привлечь самых осторожных и могущественных хищников. Они клюнули. Сейчас они начинают чувствовать крючок. Естественно, они пытаются вырваться, проверить его на прочность. А самый простой способ проверить — попытаться опорочить саму приманку. Статья княжны — это не атака на проект. Это признак их слабости. Они начинают бояться.

Я сделал небольшую паузу, давая ему переварить мои слова.

— Мой… инвестор, — я чуть не запнулся на этом слове, — человек чрезвычайно осторожный. Его невидимость — это его защита. И его сила. Раскрывать его раньше времени — значит губить всё дело. Просто подождите немного. Дайте им проглотить крючок поглубже. Скоро вы всё увидите сами.

Я стоял, стараясь дышать ровно, чувствуя, как взгляд Князя буравит меня. Он искал трещину, признак лжи, колебание. Я не отводил глаз.

Прошло несколько томительных секунд. Наконец, Князь медленно кивнул, но сомнение в его глазах не исчезло. Оно лишь слегка отступило, уступив место усталой решимости.

— Хорошо, Алексей, — сказал он, и в его голосе снова зазвучала власть. — Я дал тебе слово и пока его не беру обратно. Но моё терпение не безгранично. «Немного» — это очень расплывчатое понятие. Убедись, что твой план сработает ДО того, как этот скандал поглотит нас всех.

Это было не одобрение. Это была отсрочка. Приговор, вынесенный, но не приведённый в исполнение.

— Я понимаю, ваша светлость, — я поклонился. — Вы не пожалеете.

Я вышел из кабинета, и только когда тяжёлые дубовые двери закрылись за мной, я позволил себе сделать глубокий, дрожащий вдох. Рубашка на спине была мокрой от пота.

*Ну, что, червяк, пронесло, — мысленно выдохнула Белка. — Но ненадолго. Этот князь не дурак. Он дал тебе немного верёвки. Посмотрим, ты на ней взлетишь или повесишься.*

Она была права. Давление нарастало со всех сторон. Бумагопрядов ищет улики, Красноговорова ведёт расследование, Князь теряет терпение. Моя великолепная афера начала напоминать карточный домик, который вот-вот рухнет от первого же порыва ветра. Нужно было срочно переходить в решающее наступление. Иначе всё было кончено.

*****

В будуаре княжны Евдокии царила гробовая тишина, нарушаемая лишь шелестом бумаги. Она перечитывала анонимное письмо, доставленное ей накануне верной горничной. Её пальцы, обычно безмятежные, сжали уголки листа так, что костяшки побелели. Сначала она не поверила. Потом усомнилась. А потом, по мере того как её острый ум анализировал каждую фразу, каждую деталь, её охватила холодная, безмолвная ярость. Её, Евдокию Красноговорову, решили обойти? Сделать пешкой в её же игре? Этого она стерпеть не могла. Союз «Неприкасаемых» был для неё инструментом, а не семьёй. И если инструмент становился бесполезным или, того хуже, опасным, его следовало сломать. Или перековать. Но уже по своему собственному чертежу.

*****

Ситуация становилась отчаянной. Красноговорова копалась в нашем прошлом, Бумагопрядов проверял наше настоящее, а Князь сомневался в нашем будущем. Нужен был ход. Не защитный, а наступательный. И не просто удар, а удар, который перевернул бы всё поле боя.

Я провёл ночь за изготовлением шедевра подделки. Я взял бумагу, аналогичную той, что использовали в канцелярии Златоустова, и состарил её с помощью чая и аккуратного нагрева над свечой. Затем, тщательно изучив почерки обоих врагов (благо, у меня были образцы их расписок и приказов), я написал короткое, но ёмкое письмо.

Оно было адресовано от Бумагопрядова — Златоустову. В нём дьяк, в своих витиеватых, полных подобострастия оборотах, «советовался» с боярином, как им быть с «нашей вспыльчивой княжной». Фразы были подобраны с убийственной точностью: «…следует её ублажить малым, дабы отвлечь от истинных наших намерений…», «…её доля, разумеется, будет чисто номинальной, лишь бы отстала со своими расследованиями…», «…главное — не дать ей понять, что мы с вами будем контролировать все финансовые потоки…».

Письмо было коротким, но в нём была вся суть — Златокузнец и Бумажный Дракон сговаривались за её спиной, чтобы оттеснить её от дележа и использовать в тёмную.

Запечатав письмо воском с грубой имитацией личной печати дьяка, я продумал канал доставки. Прямая передача была слишком рискованной. Вместо этого я использовал старую, как мир, уловку. Я подкупил уличного мальчишку, чтобы тот, изображая испуг, подбежал к карете княжны, когда та выезжала из дворца, и, пробормотав что-то о «милостыне за важную бумажку», сунул свёрток горничной. Посланник тут же растворился в толпе.

Расчёт был на то, что сама абсурдность и дерзость способа доставки заставит Евдокию поверить в подлинность письма. Кто стал бы так рисковать с подделкой?

Я не видел момента, когда она его прочла. Но я почувствовал последствия.

На следующее утро по городу поползли новые слухи. Уже не о мифическом уральце, а о ссоре внутри «Свода». Говорили, что княжна Красноговорова в ярости разорвала все деловые отношения с Златоустовым и Бумагопрядовым. Говорили, что она отказалась от их приглашений и замкнулась в своём дворце.

А потом пришли новости от нашего слуги в её окружении. Он передал, что видел, как княжна, получив накануне вечером какое-то письмо, устроила в своих покоях настоящий разгром. Вышибала дверцы шкафов, разбила несколько ваз. А потом, остыв, вызвала к себе своего личного секретаря и дала ему чёткие, холодные указания.

— Она сказала, — пересказывал слуга, — что «Свод» себя изжил. Что он стал клубком змей, где каждый готов ужалить другого. И что она не намерена быть одной из них. Она приказала начать собственное расследование. Не против вас, боярин, — он посмотрел на меня, — а против них. Против Златоустова и Бумагопрядова. Она хочет найти на них настоящий, железный компромат. Чтобы уничтожить их, прежде чем они уничтожат её.

Я слушал, и чувство триумфа смешивалось с леденящим душу страхом. Мой план сработал. Я стравил их. Но я выпустил на волю ещё одного, ещё более мстительного и безжалостного хищника. Евдокия Красноговорова более не была просто пауком в общей паутине. Она стала охотником, вышедшим на тропу войны против своих бывших союзников. И её оружием была информация. Та самая, что была и моим оружием.

Теперь в игре было три враждующие стороны, а я, невидимый кукловод, должен был продолжать держать все ниточки, чтобы они, в конце концов, затянулись друг на друге. Игра входила в свою самую опасную фазу.

*****

Дьяк Всеволод Бумагопрядов сидел в своём кабинете, и на его губах играла тонкая, самодовольная улыбка. Его человек вернулся с проспекта Графа Орлова и подтвердил: ни в доме пятнадцать, ни в доме семнадцать никакой конторы «Северного потока» не было и в помине. Пустота. Мышь, притворявшаяся тигром. Теперь он держал их за горло. Эта ночная встреча с управляющим станет кульминацией его карьеры — он выжмет из этих проходимцев всё, а затем, когда они выполнят свою роль, сдаст их князю как мошенников. Он уже представлял, как будет диктовать условия. Он потер руки в предвкушении, не подозревая, что стал пешкой в чужой, куда более опасной игре.

****

Как я и планировал, человек Бумагопрядова, блёклый клерк, вернулся с задания и доложил своему господину. Его отчёт был краток: по указанному адресу находился пустой, пыльный участок, заросший бурьяном. Никаких признаков конторы, строительства или какой-либо деятельности.

Для дьяка это было всё равно что услышать звон золотых монет. Его подозрения подтвердились. Его, мастера бумаг и протоколов, попытались обвести вокруг пальца! Но теперь инициатива была в его руках. Он немедленно отправил Никите — уже не управляющему, а, как он теперь считал, простому посыльному — вызов на срочную встречу. Место было назначено в глухом переулке у старого, заброшенного амбара. Идеальное место для шантажа.

*Ох, червяк, — мысленно прошептала Белка, когда я получил сообщение. — Наш чернильный друг проглотил наживку. И теперь он хочет клевать. Но мы-то знаем, что на крючке сидит не только он.*

Я знал, что не могу послать Никиту. Бумагопрядов будет выжимать из него правду, и мой верный дядька, не искушённый в таких играх, мог не выдержать. Нужен был другой ход. И тут я вспомнил о нашем новом, невольном союзнике — княжне Красноговоровой. Её ярость, направленная на Златокузнецов и Бумажных Драконов, была нашим самым ценным активом.

Через ту же сеть городских слухов, что донесла до неё фальшивое письмо, я передал новой горничной княжны (подкупленной уже нами) информацию: дьяк Бумагопрядов, испуганный её гневом, назначил тайную встречу посреднику уральцев, чтобы сбежать с остатками денег и выторговать себе помилование, сдав всех.

Это была ложь, но прекрасно укладывающаяся в её картину мира.

****

Вечером, в назначенный час, дьяк Бумагопрядов, закутавшись в тёмный плащ, нервно пробирался к заброшенному амбару. Он был уверен в себе, предвкушая, как будет ломать этого ничтожного управляющего. Он вошёл внутрь. В амбаре царила кромешная тьма, пахло плесенью и пылью.

— Управляющий! — позвал он, и его голос гулко отозвался под сводами. — Я здесь! Хватит игр! Выходи и давай говорить прямо!

Из густой, неподвижной тени, залегавшей у основания полуразрушенной стены, отделилась и сделала шаг вперёд невысокая, но плотно сбитая фигура, закутанная в тёмный, ничем не примечательный плащ. Бумагопрядов, затаив дыхание, уже приготовил на лице подобострастную ухмылку для Никиты. Но когда незнакомец приблизился, и бледный, косой луч лунного света, пробившийся сквозь щель между брёвнами, скользнул по его чертам, дьяк инстинктивно отпрянул, будто от прикосновения раскалённого железа.

Это был не Никита.

Перед ним, отрежиссировав этот миг явления с ледяной театральностью, стоял молодой человек с бесстрастным, словно высеченным из мрамора лицом. Его тонкие, чуть поджатые губы, прямой нос и высокомерный, невидящий взгляд — всё дышало холодным превосходством. Бумагопрядов мгновенно узнал его: личный секретарь княжны Евдокии Красноговоровой, её тень, её беззвучный клинок.

— Вы?! — вырвалось у дьяка хриплое, лишённое воздуха восклицание. Вся его напускная уверенность, всё шаткое равновесие, державшееся на ожидании сделки, мгновенно испарилось, будто их и не было. На смену пришёл животный, леденящий душу ужас, сковавший всё тело.

— Дьяк Спиридон Бумагопрядов, — голос секретаря был тих, ровен и невероятно чёток. Каждое слово падало в гробовой тишине сарая с отчётливостью отдельной капли ледяной воды на раскалённую плиту, заставляя дьяка вздрагивать. — Моя госпожа сочла нужным поручить мне лично вручить вам её… ответ.

— Какой… какой ответ? О чём вы? — попытался блефовать Бумагопрядов, но его голос, предательски дрожа и срываясь на фальцет, выдал его с головой. Он бессмысленно потянулся рукой к воздуху, как бы пытаясь отстранить невидимую угрозу.

— На вашу жалкую, паническую попытку сохранить собственную шкуру ценой предательства тех, кого вы же и привлекли в эту авантюру, — продолжил секретарь, даже не удостоив его лепета вниманием. Его речь была гладкой, заученной, будто он зачитывал судебный вердикт. — Госпожа княжна просила передать дословно. Цитирую: «Убирайся из игры, чернильная душа. Сверни свои жалкие бумажные когти. Откажись от всех притязаний на проект, сложи с себя полномочия, растворись в тишине. Или же завтра с первым рассветом все столичные газеты, включая те, чьи редакторы тебе обязаны, узнают о твоих махинациях с казёнными печатями, о таинственно исчезнувших из архивов описях и, что куда интереснее, о точных суммах, которые ты получил с конторы «Вольные возчики» ровно за неделю до того, как их склад так странно и бесповоротно обратился в пепел».

Бумагопрядов замер, будто поражённый настоящим ударом грома среди ясного неба. Кровь отхлынула от его лица, оставив после себя землистый, болезненный оттенок. Она знала. Она знала абсолютно всё, до последней, тщательно спрятанной копейки. И в каждом слове, переданном этим бездушным посланцем, сквозила такая непреложная, убийственная правда, что даже мысль о блефе показалась абсурдной. Это был не выстрел в воздух. Это была прицельная пуля, уже зашедшая в ствол.

— Но… позвольте… я ждал совсем другого человека… — бессвязно забормотал он, отступая к холодной стене, чувствуя, как почва уходит из-под ног вместе со всем его выстроенным годами бумажным миром.

— Это не имеет ни малейшего значения, — секретарь уже повернулся, отбрасывая на полосе лунного света резкую, короткую тень. — У вас есть время до утра. Решайте. Или оглушительный публичный позор с последующим судом, где вы будете мельчайшей разменной монетой. Или тихое, немедленное и полное исчезновение. Госпожа терпеть не может, когда её ум недооценивают. Считайте это уроком в вежливости.

Не добавив больше ни слова, он растворился в темноте проёма, будто его и не было. Бумагопрядов остался один в ледяном, пропахшем пылью и тлением сарае. Тишина, нахлынувшая вслед за ушедшим, была теперь гнетущей и зловещей. Медленно, словно его кости вдруг превратились в свинец, он сполз по стене, опустился сначала на колени, потом на корточки и сжал голову руками, пытаясь заглушить нарастающий звон в ушах. Его мир — хитросплетённый, прошитый официальными бланками и мнимыми титулами, — рухнул в одночасье. Его не просто выследили. Его переиграли, обошли с фланга и поставили перед унизительным выбором без права на ответный ход. И теперь единственной лазейкой из этой клетки было бегство. Позорное, но единственно возможное.

****

Когда чуть позже мне доложили об исходе этой ночной встречи, я не ощутил ни торжества, ни даже простой радости. Лишь холодное, безрадостное удовлетворение от точно выполненной работы. Одна фигура была выведена с доски. Но теперь княжна Красноговорова, в чьих руках оказался не абстрактный слух, а конкретный, неопровержимый компромат, почувствовала вкус настоящей силы и, без сомнения, вознамерилась употребить её в своих целях. Последний акт приближался, и противник в нём стал лишь опаснее и непредсказуемее.