Инстинкт

За стеной нудно орал ребёнок, повторял одно неразборчивое слово. Сергеич мотнул начинающими седеть космами в сторону соседской квартиры:

– Третий день так. Мамаша знала, что ненормальный родится, все врачи аборт советовали, нет, не смогла. Инстинкт сильнее нас.

– Какой инстинкт? Или который? – спросил я. Разговор поддержать.

– Согласилась бы – сейчас бы здорового воспитывала, на год-два младше. Нет. Называется добротой, а на самом деле инстинкт, – он почесал бороду.

Я отхлебнул чаю, захотелось поменять тему:

– Почему не бреешься?

– Ещё и не расчёсываюсь. Отпуск, отдыхаю.

– На разбойника похож.

– Здорово! – обрадовался Сергеич. – В кино сниматься можно, про Стеньку Разина. Стенька княжну в воду бросает, а я к борту подбегаю и багром её по голове, багром.

Он тоже отхлебнул и вернулся к инстинктам. Видимо, не все мысли донёс:

– Жизнь поменялась. Раньше рожали чем больше, тем лучше – земля огромная, а людей мало. Сейчас наоборот – перенаселён шарик, думай кого производишь. Но внутри инстинкты сидят, которыми ещё кроманьонцы пользовались. Всё рушится, климат меняется, а мы по старинке.

– Так что, сдвиги тоже из-за перенаселения? – спросил я.

– Про сдвиги никто не знает, – пожал плечами Сергеич. – Может, и нет сдвигов никаких, мало ли что телик врёт про Южную Америку.

Сдвиг начался будто от его слов. Не в Америке, а прямо здесь. Поплыл рисунок на старых обоях, комод подобрался вплотную. Стена исчезла, открыв соседскую кухню и ребёнка-идиота, теперь молча косившего глаза в угол.

– Оп-ля, – успел сказать Сергеич, и пространство дёрнулось опять.

Комод впился в трещащие рёбра, я попытался вдохнуть – получилось плохо. Больше не получалось ничего, даже рукой пошевелить, не то что выбраться. Хлынула зелёная волна а-ля Айвазовский, неслась сантиметрах в тридцати, но на лицо падали только редкие солёные брызги, пространство слоилось. Сергеич стоял на стене – той, в которой окно. Не висел, а стоял горизонтально над волнами. Справа от меня наполнялась водой соседская кухня, в дальний угол смотрел неспособный понимать ребёнок. Я тоже мало что понимал.

Мелькнула разбитая лодка, Сергеич дёрнулся, поймал длинную палку. Багор? Размахнулся. Показалось – ударит идиота по голове, как ту княжну из нашего разговора. Нет, зацепился крюком за кран в соседской кухне, прыгнул, наваливаясь на слабую опору. В последний момент жердь сломалась, саданув Сергеича в живот, сам он схватил ребёнка, вода перевернула опустевшее инвалидное кресло.

Сдвиг кончился внезапно. Я сидел приплюснутый к стенке, комод стоял на своём месте. Окно выбито, на полу лужи, мокрые полотенца. Стол, стулья, Сергеич пропали.

Сергеича я нашёл в больнице, глуповато улыбающимся. Он хихикнул и ответил на незаданный вопрос:

– Хорошо! Печень вдребезги, всё равно помирать, морфия не жалеют, давай общаться.

– Давай, – согласился я. – Говорят, ты ребёнка спас.

– Спросишь почему? – понял он.

– Спрошу, – признался я.

– Потому, что мы все – потомки тех кроманьонцев.