Интендант

Звон колокола в неурочное время показался Готфриду тревожным и сулящим непредвиденное. Так и оказалось: на собрании находящихся в замке членов ордена комендант объявил о восстании пруссов. Рано или поздно чего-то подобного следовало ожидать, ведь та лёгкость, с которой Тевтонский орден продвигался на север и северо-восток, могла быть обманчивой: местные племена слишком строптивы, чтобы легко покориться германскому оружию и принесённой орденом религии. Ведь неспроста здесь, вблизи мощных христианских государств, смогло так надолго сохраниться язычество.

Тем не менее, магистрат Германа фон Зальцы принёс свои плоды: орден продвинулся далеко во владения пруссов, построил несколько замков-укреплений, а крест стал не менее эффективным оружием, чем меч. Однако язычники решили показать, что экспансия тевтонцев не будет слишком лёгкой задачей. Казалось, пруссы неслучайно восстали именно сейчас, ведь после смерти Германа и его преемника Конрада Тюрингского верх взяла пропалестинская партия во главе с новым магистром Герхардом фон Мальбергом. Значительные силы ордена были стянуты на борьбу с мусульманами за сохранение христианского королевства в Святой земле, а завоевания тевтонов в балтийских землях оказались без должной защиты. Вот и сейчас в замке насчитывалась всего пара десятков рыцарей, да ещё сотня пеших воинов, да ещё мужичьё из колонистов, чего было явно недостаточно для успешного отражения натиска прусских племён. Хотя никто не знал численность восставших, схватка обещала быть свирепой, но стены замка крепки, а запас провианта позволял не бояться долгой осады. Уж об этом Готфрид, интендант замка, позаботился.

Однако не только количество пищи, воды и оружия беспокоило его. По взглядам, которые комендант, он же командор гарнизона, то и дело бросал на Готфрида, тот догадался, что от него ждут большего, чем выполнение обязанностей интенданта. Уж слишком легкомысленным расточительством казалось пребывание могучего воина в ризе монашеского смирения. В мирное время на это можно было закрыть глаза, но надвигавшаяся угроза давала коменданту право надеяться, что место ризы займёт железный панцирь с чёрным крестом. Однако в последовавшем за собранием разговоре с глазу на глаз Готфрид подтвердил командору своё нежелание снова брать в руки меч и попенял на непонимание важности религиозной задачи ордена. Война – лишь средство нести слово божие, и горе тем, кто сделает её своей целью. Командор, далёкий от святости стареющий рыцарь, видевший крови не меньше, чем вина, едва ли понял Готфрида, ведь на что тогда орден всюду таскает этих ленивых папских прихвостней, разве не их дело распевать гимны, в то время как доблестные воины сажают язычников на копья? «Это наше общее дело» – получил он короткий ответ и отбыл ни с чем.

Настроение в ожидании пруссов было далёким от воодушевления. Совсем недавно пришло известие о незавидной судьбе рыцарей, отправившихся в северные славянские земли. Сначала всё шло хорошо, было взято несколько городов, но затем в этой кампании наступил перелом и орденский авангард получил серьёзное поражение: тяжёлая битва на покрытом ненадёжным весенним льдом озере окончилась тем, что несколько десятков рыцарей ушли под воду. Родовитые германские юноши, надежда своих семей и ордена, умирали от холода и удушья в толще ледяной воды, корчились в судорогах на дне, тщетно пытаясь освободиться от тяжёлых доспехов. Так далеко от дома, в чужой незнакомой стране, где даже природа к тебе враждебна... Ради чего всё это? Готфрид изначально был против похода, ведь те славяне и так были христианами, а значит, миссионерская задача уходила на задний план перед неприкрытой экспансией. Но кто спрашивал простого интенданта? Молодые рыцари слишком хотели проявить себя, завоевать славу и богатства... А теперь, когда ордену приходилось сражаться на нескольких фронтах, подлое восстание пруссов, наверняка подначиваемых Литвой, ставило под угрозу успехи тевтонцев и в Балтии.

Дни проходили в приготовлениях, размышлениях и молитвах. Дополнительно заготовили оружие и средства обороны, ведь выходить из замка и биться с язычниками на открытой местности было слишком опасно. Казалось, всё замерло наизготове, всё ждало прихода пруссов. И они явились. Серым октябрьским утром тишину прорезала труба дозорного и замок пришёл в движение. Лучники полезли на стены, а рыцари встали в строй возле казавшихся уязвимыми ворот. По ним враги и нанесли первый удар, проверив их крепость тяжёлым тараном. Пруссы не стали лагерем, не предложили условий сдачи, а значит, их цель – взять штурмом замок и убить всех, кто внутри. Под свист стрел первые мертвецы падали со стен.

Готфриду, залезшему на дозорную вышку, стало понятно, что количество воинов с той стороны никто не смог предсказать достоверно. Восстание оказалось более масштабным, чем виделось тевтонцам, и недооценка будет стоить дорого. Неужели ему действительно придётся взять в руки меч? Нет, он дал обет, и теперь его судьба в руках Господа, а не в его собственных. Так тому и быть. Есть более важные дела, чем предаваться сомнениям в выбранном пути, ведь раненые валялись в грязи, требуя помощи. К ним Готфрид и поспешил.

День окончился ничем, но ночь не принесла успокоения. Атаки волна за волной накатывались на замок, и только неумелостью пруссов можно было объяснить то, что обороняющиеся ещё живы. Удалось выяснить, что нападавшие – барты, одно из местных племён, но это мало что давало. Какая, в сущности, разница, от чьей руки умереть? Людей становилось всё меньше, уже и рыцарям приходилось сражаться на стене, и вот с неизбежностью настал момент, когда в одном месте кольцо обороны прорвалось и вражеские солдаты ринулись внутрь. Крохотные оставшиеся силы были брошены на борьбу с ними, а остальные барты в это время начали перелезать через стену в других местах, да ещё и открыли ворота изнутри. Замок был взят, и подавление последнего сопротивления походило уже не на сражение, а на убийство. Готфрид тем временем отправился в часовню, чтобы вознести последнюю молитву и поблагодарить Бога за прожитую им достойную жизнь.

Слыша приближающиеся шаги, он закрыл глаза и приготовился к смерти, но на его удивление удара меча не последовало. Чьи-то руки подхватили его безвольное грузное тело и потащили к выходу. По главной площади, заваленной мёртвецами, прохаживался некто, похожий на предводителя, а за ним увивалась немногочисленная свита. Вождь не скрывал своего удовольствия; в победном раже он то ставил ногу на панцирь поверженного рыцаря, купаясь в громогласном одобрении приближённых, то рассматривал тевтонские мечи, а в довершение всего взял огромную секиру и самолично отрубил голову командору, и без того, кажется, мёртвому. Когда этот варварский ритуал подошёл к концу и вождь окончательно убедился в собственном величии, он отдал подчинённым какие-то приказы и отправился внутрь замка.

Готфрида связали и посадили среди немногочисленных молодых женщин из числа колонистов. Больше, похоже, в живых не осталось никого. Барты принялись отрубать головы павшим и насаживать их на колья по обочине дороги в замок. Женщины плакали: не было сомнений, что с ними собирались сделать язычники во время ночного разгула. Готфрид же молился за успокоение душ погибших и ждал скорой смерти. Однако через какое-то время его вместо казни повели в залу для собраний, где вовсю шло веселье. Вождь минуту буравил его глазами, а затем спросил на плохом немецком:

– Как твоё имя?

– Готфрид фон Аренсбург.

– Ты надел одеяния монаха, но ты не монах. Я видел много монахов, но ты не монах. Я вижу, ты рыцарь. Ты струсил и решил избежать смерти, одевшись монахом?

– Я был рыцарем, но теперь я служу Богу не мечом, а словом.

– Я плюю на твои слова и на твоего Бога! – прорычал вождь и, собрав во рту комок слюны, плюнул в Готфрида. – Твой Бог – змей, а твои слова – яд. Возьми меч и дерись со мной, как мужчина!

– Нет. Я дал обет, что больше не возьму в руки меч. Теперь я служу богу. И людям. Я простой интендант.

– Трус, баба, крыса! – вождь неистовствовал. – ты пожалеешь, что не сдох вместе с остальными!

После этого он дал какие-то распоряжения своим людям, и Готфрида потащили на улицу. Приволокли его к выгребной яме, в которую сливали все нечистоты замка, и теперь от неё тянулось густое и режущее глаза смердение. Падая в яму, Готфрид зажал рот, зажмурил глаза и остановил дыхание, чтобы нечистоты не попали даже в нос. Для полного унижения конвоиры перед уходом помочились вниз, стараясь попасть на торчащую из воды и плохо видную в темноте голову интенданта.

О том, чтобы выбраться, не могло быть и речи: руки скользили по отвесным стенам ямы и не могли ни за что зацепиться, а до поверхности было около двух метров. Оставалось просто стоять и ждать решения своей участи. Можно было опустить голову вниз и утонуть в доходящей до подбородка воде, но мысль о самоубийстве Готфрид сразу же отверг, хотя она продолжала бродить где-то на задворках сознания.

Тем временем небо стало светлеть; день обещал быть холодным и пасмурным. Боясь дождя, барты стали торопиться с церемонией сжигания мёртвых. Они стащили в кучу все деревянные предметы, которые нашли, и запалили костёр. Всех мертвецов сразу бросить в огонь было невозможно, и язычники таскали их за ноги и руки по одному. «Может, и меня сожгут вместе с остальными?» – подумал Готфрид, но этого не произошло. В самый разгар церемонии сквозь гудение и треск древесины он услышал голос вождя; а вскоре увидел его лицо над ямой. Короткий приказ, и вниз полетел конец верёвки. Готфрид схватил его и был вытащен на поверхность.

От долгого стояния тело ныло, ноги отказывались его держать. Интендант повалился на землю и стал снимать вонявшую одежду. Спасаясь от холода, он пополз ближе к огню, пока тот не начал обжигать грязную кожу. Сил и желания двигаться не было, и Готфрид уже проваливался в сон, когда на него стали лить воду. Никогда обычная чистая вода не казалась ему такой прекрасной, он подставлял лицо, старался промыть слипшиеся волосы, счищал с себя успевшие присохнуть к коже испражнения. Сразу после мытья барты принесли платье из грубой ткани. Одеваясь, Готфрид осмотрелся по сторонам и вдруг по ту сторону костра сквозь языки пламени увидел улыбающееся лицо вождя.

После сожжения всех тел барты вновь отправились пировать. Сделанные членами ордена запасы продовольствия шли на пропитание только верхушке племени, большая же часть язычников обреталась где-то за пределами замка, добывая себе пищу в лесу. Зато вождь и его приближённые ели так, будто до этого им приходилось голодать. Готфрида тоже завели в трапезную залу, но за общий стол не посадили: в кузнице ему сделали ошейник, и теперь он сидел на цепи недалеко у входа. Прямо на пол ему бросили край хлеба и поставили миску воды. О чём шёл разговор, он не понимал.

Изрядно упившегося вождя, находящегося в хорошем расположении духа, потянуло на разговоры.

– В юности я пошёл к вам в солдаты, – сообщил он Готфриду, – потому и знаю ваш язык. Среди вас были хорошие воины, я уважал их, но ненавидел, ведь они пришли захватить мою землю. Я сказал себе, что научусь у них всему, а потом убью. Видишь, я держу слово!

– Ты воевал числом, но не умением. К тому же, ты взял только один замок, а у нас их много.

– Ничего, мои воины всему научатся. Вот убьём вас всех, и тогда станем лучшими. Уж не хочешь ли ты научить нас?

– Нет, я могу только рассказать вам о Боге.

– Довольно! – взревел вождь. – Я достаточно наслушался о вашем трусливом Боге! Этим сказкам не верили даже ваши рыцари. Они говорили, что им нужна земля!

Готфриду было тяжело слышать такое от язычника. Если бы он знал, что в этих словах нет правды, они бы не ранили его. Но правда была, хотя вождь недооценивал религиозные мотивы членов ордена, слыша от рыцарей только то, что хотел слышать.

– Почему ты не там, откуда родом твой Бог? – промолвил вождь, словно чувствуя, что попал в больное место.

– Я был там.

– Значит, ты струсил и сбежал сюда под видом монаха, думая, что в наших лесах будет спокойней? Как видишь, ты ошибся.

– Нет, я понял, что нам там не место. – Оправдываться перед этим варваром не было смысла, но Готфрид не хотел, чтобы кто-то ставил под сомнение его веру и честь рыцаря. И он продолжил, понимая, что льёт воду на мельницу обвинений ордена со стороны вождя. – Все забыли, зачем шли в Святую землю. Создали королевство, но это не королевство святых, оно стало таким же, как и все остальные. Только золото на уме у иерусалимских рыцарей, только золота ждёт от них папа. Святая земля утопает в грехах, и нашему ордену не нужно множить грехи, покрывая себя позором. Я мечтал о небесном Иерусалиме, но увидел лишь земной, слишком земной. И он отторгнул меня.

Готфрид замолчал. Вождь смотрел на него всё это время с большим интересом, довольно улыбаясь. В этот момент он чувствовал себя великим спасителем мира от алчности и кровожадности поработителей с запада.

– Что же с тобой случилось? – спросил он.

– Меня тяжело ранили в бою. Начала портиться кровь, я умирал. И тогда я дал обет Богу, что если выживу, сложу меч, а единственным моим оружием будет крест.

– И что же, ты собираешься победить меня крестом? Ты не первый такой, и все спят в нашей холодной земле.

– Я не первый, но и не последний. Когда-нибудь вы станете такими же, как мы.

– Я хочу спасти тебя, – вождь внезапно стал серьёзен. – Откажись от своего обета, возьми меч и сразись с одним из нас. Выстоишь – я дарую тебе свободу.

– Никогда. Ты не можешь даровать мне то, чего у тебя нет. А спасение – не в твоей власти.

Тяжёлый взгляд из-под нахмуренных бровей, короткая фраза на непонятном языке, и Готфрида потащили в подземелье. Он никогда не мог понять, зачем в замке сделали темницы, ведь пленные язычники рыцарям были ни к чему. И уж тем более он не думал, что сам окажется в этих тёмных каменных мешках. Конвоиры путались в незнакомых им коридорах, подолгу не могли сдвинуть тяжёлые засовы, утомительно совещались, какую камеру выбрать, словно меж ними была разница. Наконец Готфрид остался в полной темноте наедине со своими мыслями, ибо даже крысы здесь не водились. Читая вслух молитвы, он заснул.

Вывели его из сна грубые пинки. Снова освещённые факелами коридоры и безотрадная цель пути: камера пыток. Её оборудовали очень скромно, скорее, на всякий случай. Здесь была только дыба, жаровня, кадка с застоявшейся грязной водой, наборы игл и щипцов. «Значит, решили вынудить меня отказаться от обета» – подумал Готфрид. Вот оно, испытание его веры, о котором он часто мечтал. Боязнь впасть в грех гордыни заставила прогнать мелькнувшую мысль, что вождь со всем его племенем был лишь средством в руках Господа, а он, интендант Тевтонского ордена, целью.

Почти с радостью он дал заковать себе ноги и руки железными колодками. К наручникам привязали верёвку, перекинули её через прибитую к двум столбам балку и стали натягивать. Сразу выворачивать руки из суставов, рассуждал Готфрид, едва ли входит в планы бартов, ведь вождь тешит себя надеждой, что ему удастся заставить бывшего рыцаря вновь взять в руки меч. Что ж, он должен убедиться, что не всесилен.

И началось. Неумелые в пытках пруссы били Готфрида палками и цепями, хватали раскалёнными щипцами за все части тела, отрывая порой целые кусочки плоти. Затем решили вырвать ему зубы, но щипцы постоянно соскальзывали, и тогда тюремщики стали просто бить по зубам, надеясь их раскрошить. Отсутствие идей и умений компенсировалось злобой, с которой пытающие снова и снова набрасывались на Готфрида, стараясь причинить ему наибольший ущерб.

В середине дня, когда невредимого места на теле узника уже почти не осталось, в камеру заглянул вождь. С довольным лицом он обсудил что-то со своими людьми, а затем зачерпнул воды и умыл Готфриду обезображенное лицо.

– Каково твоё решение теперь? Отказываешься от своего обета?

– Никогда.

– Посмотри на своих мучителей. Разве ты не хочешь взять меч и убить их?

– Нет, ведь они учат меня любви. – Говорить было мучительно больно, слова булькали в крови.

– Мы не можем оставаться в замке долго, завтра нужно идти на помощь нашим братьям натангам. Оставляю тебя с учителями, они дадут тебе ещё уроков. Завтра утром ты должен решить.

Вождь ушёл, и пытки продолжились. Готфрида прижигали железом и топили в вонючей воде, воткнули в него иглы и надрезали уши. Когда через несколько часов тюремщики утомились окончательно, они просто ушли, чуть приспустив верёвку на дыбе. Пленник опустился на колени и провалился в забытье.

Утром его разбудили, вылив на голову ледяной воды. Перед ним стоял вождь и протягивал абсолютно новый тевтонский меч, выкованный перед самым нападением бартов.

– Возьми оружие и сражайся!

– Моё оружие – крест, – чуть слышно прошептал Готфрид.

Вождь, казалось, ожидал этого; он не выказал удивления, молча направился к выходу и жестом приказал следовать за ним. Отвязав верёвку, тюремщики повели мелко семенящего из-за колодок на ногах Готфрида. На улице лил дождь, очищая тело и утишая боль.

– Вот твоё оружие! – закричал вождь. – Бери его и иди.

Тогда только Готфрид заметил огромный дубовый крест, стоящий чуть поодаль. Резкие толчки в спину заставили его начать движение к нему. Он успел сделать лишь несколько шагов, как его повалили на землю и стали снимать кандалы с рук и ног. После этого идти стало легче, однако ослабшее тело отказывалось держать равновесие. Наконец, пальцы Готфрида прошлись по шершавой необструганной поверхности креста, и замысел вождя бартов явился ему во всей ужасающей простоте. Не в силах противиться неизбежному, он со стоном взвалил крест на спину и двинулся по направлению к воротам. Барты молча расступились, путь на свободу казался открытым. Каждый шаг давался неимоверно тяжело, ноги подгибались и вязли в грязи, спина под тяжестью креста грозила переломиться пополам. Однако Готфрид смог выйти за пределы замка и преодолеть коридор из кольев, с которых на него выклеванными вороньём глазницами с надеждой смотрели орденские братья. Дойдя до конца ряда кольев, интендант повалился на землю, не в силах двигаться дальше.

Подошёл вождь со свитой. Готфрида подняли с земли и положили на крест. Пока один воин рыл яму, другие достали длинные железные гвозди. С кузницы принесли молот. Медленно, удар за ударом гвозди входили в твёрдую древесину, только податливую плоть пробить было легко. Правая рука, затем левая, затем ступни. Несколько человек подняли крест с пригвождённым тевтонцем и поставили в яму, забросав её землёй и притоптав ногами.

Готфрид последний раз открыл глаза и сквозь заливавший их дождь посмотрел на окружившую его толпу. Лицо вождя выражало удовлетворение. Затем оно начало сливаться с другими такими же лицами, барты превратились в неразличимую массу, тонущую в окружающей серости. Вдруг её прорезал мутный рассеянный свет, из которого выступил человек в грубой шерстяной рубахе. Его лицо излучало доброту и сострадание, он взял Готфрида за руку и помог сойти с креста. Непереносимая боль больше не мучила его тело, не тянула к земле. Плоть перестала быть пыточной камерой души. Держа неведомого спасителя за руку, интендант чувствовал давно забытую лёгкость бытия; он ласково озирал оставленную им землю, утопающую в страданиях, стонущую от боли и несправедливости, жаждущую спасения и излечения ран. А впереди в неизбывном сиянии блистал, маня вечным покоем и блаженством, небесный град Иерусалим.