Интермедия о сне

В студенчестве рано встать (а то и вообще не ложиться)- бравада естествоиспытателя, вчера прочитавшего главки трех руководств по нормальной физиологии. По общаге ходят байки от мамкиных фармакологов про прием волшебных таблеток для сдачи экзамена. Улучшающий память пирацетам пожалуй, первое чудо-средство, обещающее запомнить половину учебника за неделю. И чифир в качестве бодрящего средства так себе, запоминает блюющий синий студент с квадратными глазами и троящим мотором.

Но все же именно пулеметное чтение первых семестров академии и незаметное наступление волчьей вахты подарило то неожиданно волшебное ясное ощущение гармонии. Когда три пары первокурсного учебного дня отпускают, студент валит на съемную квартиру, на Фабричку, из окон на проспект Ленина постоянным потоком таскают на восток и запад народ транспортные средства. Квадратная от лекций башка, после трех-четырех пар очень быстро сварена каша с мясом, она съедена, попытка почитать домашнее задание с треском провалена, понимает студент, просыпаясь в десятом часу вечера. В режим входишь к концу первого курса, у меня совпало с переездом в общагу.

Десятки килограмм прочитанных по специальности книг вдруг вошли в клинч с прочитанным циклом Янтарных хроник (они же Амбер, Эмбер Роджера Желязны). И -всё. Ни одно произведение Толкиена, ни один фэнтезийный роман, да и вообще мало какой роман (кроме может быть Мастера и Маргариты Булгакова) так не ломал восприятия мира. С затертой книжки издательства «Север-запад» началась не эпоха, но эра.

Просыпание в студенчестве вообще а на первом курсе в частности всегда слегка стрессовое.

Основная фраза-спутник просыпающегося студента- : «Да бл@дь!!» Ощущение непередаваемое, словно выпал в телепорт прямиком на арену цирка под оглушительно гремящую медь парада-алле. И вот ты полуодетый, в затертых домашних джинсах и рубахе, встаешь на нетвердые ноги перед приодетой публикой, с неудовольствием наблюдающей тебя из директорских лож и бархатных секторов. Проспал?! Утро или вечер? Вплоть до шестого курса потеряться во времени суток сырой весно-осени Кемеровских снегослякотностей очень просто. Так вот, ты подлетаешь на полметра, учебник летит в одну сторону, ты с хрустом потягиваешься, смотришь на время, подавляя изжогу (без неё никак, заснул с набитым брюхом) и пытаясь просечь, на сколько встрял.

А где-то пришел в себя в гипсе в незнакомом месте Корвин, и ты всеми силами ему сопереживаешь, проходя вуали Лабиринта и мысленно путешествуя по замку Эмбера, почему-то имеющему некоторое сходство с корпусом академии, построенным люто в семидесятые мадьярами из города-побратима Шалготарьяна. Потому что по внутренностям замков как-то не доводилось ходить, разве что развалины Барнаульских ворот Кузнецкой крепости.

Ночное небо над Ленинским районом Кемерово алеет, майская ночь сжевана рассветными всполохами- с востока, из-за Томи, с Металлоплощадки и Елыкаева катится новый день, ночные сумерки становятся предрассветными, голова свободна от посторонних мыслей, как предутренние улицы от праздношатающихся. Еще не пошли поливалки, еще не погасли фонари, еще не попадали отмечающие очередную пятницу старшекурсники этажом ниже. И вдруг паззл главки по гистологии встает на место без скрипа и щелчка, расслабленная мысль прозревает, как размытая водой глинянная стена у Гребенщикова в «Иване и Даниле». Расслабленный ум прозревает и видит такое и столько, что жуть продувает ребра, остатки разума пытаются заякорить реальность, как хомячок за троллейбусный поручень, цепляясь за распиcание недели.

Иногда утро въезжает в жизнь как асфальтовый каток, и судорожно прыгая по кипящему грудрону по щиколотку в слипающейся щебенке не думаешь, но в охапку хватаешь обувь и сумку, вылетаешь в коридор и в банном гуле коридоров общаги улавливаешь нутром: что-то случилось, что-то происходит, надо наружу, так бегут из горящего муравейника.

Уже потом, стоя среди пыли сентябрьского вечера 2003 года ты узнаешь о землетрясении, и осознаешь себя с магнитофоном в одной руке и гитарой в другой (два ценных предмета, ха).