Иные пути: Точка невозврата.

Глава 1

Моя жизнь мало чем отличалась от тысяч других, затерянных в сером лабиринте будней. Трудное детство, словно терновый венок, впивалось в сердце острыми колючками: отчужденность в отношениях с родителями, болезненные столкновения с суровой реальностью, разочарование в тех, кто должен был являться опорой.

Я с завистью наблюдала за ровесниками, чьи семьи, казалось, купались в теплом свете настоящего счастья. Их беззаботный смех звучал для меня как напоминание о том, что есть миры, где отец не прячется в бутылке, а мать не утопает в истерике.

Для моего детского восприятия счастье выглядело удивительно просто: отец, который возвращается домой с доброй улыбкой, а не с мутным взглядом, полным гнева; мать, чьи объятия пахнут теплом и заботой, а не горечью бессонных ночей; холодильник, в котором всегда есть еда, а не пустота, зловеще зияющая за потрескавшимися полками.

Подростковые годы принесли с собой новый виток испытаний. Сверстники, словно стайка хищных птиц, безжалостно клевали мою самооценку. Их колкие фразы оставляли незримые, но глубокие шрамы. Я пряталась от этой боли, возводя вокруг невидимые стены. В моем мире было уютно и тихо, но этот островок безопасности постепенно превращался в темницу. Я грезила о доброте и любви, которых мне так не хватало. Иллюзии становились моими верными спутниками, унося туда, где можно вздохнуть полной грудью, не опасаясь удара.

Но годы шли, и стены моего внутреннего мира начали сжиматься все сильнее, словно пытались задушить собственной тишиной. Я осознала, что одиночество, которое я так долго считала спасением, обернулось пленом. Страх перед болью парализовал, но именно он подтолкнул меня к решению: я должна найти дорогу наружу. Каждая попытка сделать шаг к реальности казалась подвигом. Я спотыкалась, падала, отступала, но вновь вставала, с каждым усилием становилась сильнее, училась прощать не только других, но и себя.

Теперь я знаю: счастье — это не идеальная картинка из детских грез. Оно живет в мелочах, в искорках, которые мы зажигаем в сердце, даже когда вокруг царит мрак. Это чашка горячего чая в холодный вечер, добрый взгляд случайного прохожего, теплая рука, сжимающая твою в трудный момент.

Я всегда инстинктивно пряталась в себе, когда не видела выхода из ситуации. Невидимость являлась моим щитом. Родителям было все равно — у них хватало своих битв. Отец уходил в алкогольный туман или исчезал на неделю, преследуя иллюзию счастья в объятиях очередной любовницы. Мать, измотанная жизнью, уставшая от разочарований, находила утешение в злых словах. Ее язвительные замечания, словно раскаленные иглы, безжалостно пронзали мое сердце. Она не замечала, что каждое обидное слово оставляет рубец.

Но я научилась выживать: собрала себя из осколков, бережно склеивая трещины собственными мечтами; научилась видеть свет даже сквозь густой туман прошлого. И пусть мои шаги не всегда уверены, а прошлое тянет назад, я знаю: жизнь — это движение вперед. И у меня есть силы идти дальше.

Больше всего я боялась ночей. Сколько раз меня будил пьяный, пронзительный голос матери, настойчиво пытавшейся прорваться в мою комнату, словно та искала не меня, а способ вылить свое горе наружу. Однажды я забылась и оставила дверь открытой — эта ночь стала самой страшной в моей жизни, больше этой ошибки не повторилось.

Та ночь врезалась в память, как кошмар, от которого невозможно проснуться. Я помню каждый миг: резкий запах алкоголя, тяжелые шаги, приближающиеся к моей кровати, и горящий взгляд, полный ярости. Мать, пьяная, с перекошенным лицом, ворвалась в комнату с ремнем в руках…

Она не просто била — ее слова проникали в самую глубину, разрушая меня сильнее, чем боль от ударов.

— «Ты — падаль!» — кричала она, захлебываясь злобой. — «Рожденная от скотины, ты пьешь мою кровь, как паразит, и даже сгинуть не можешь с этого света!»

Эти слова стали частью меня — словно клеймо, выжженное на сердце. Они звенели в голове, наполняя сознание болью и страхом. Я не могла понять, чем заслужила такую ненависть. Почему человек, которому суждено быть моей защитой и опорой, стал источником самого сокрушительного страха?

Та ночь научила меня не оставлять двери открытыми, но еще больше — не оставлять открытой душу. С того момента я жила за стеной, которую воздвигла вокруг себя. Я старалась не слышать, не чувствовать, не надеяться. Мир за пределами этой стены был опасен, а доверие — слишком дорогой ценой, которую я больше не могла себе позволить.

Именно ненависть в глазах я запомнила ярче всего из детства. Этот взгляд, полный пожирающего безумия, навсегда остался в моей памяти, словно ожог, который невозможно залечить. В те страшные минуты я осознала одно: если это повторится, то могу убить, чтобы защитить себя. Именно тогда на двери моей комнаты появился замок — хрупкая преграда между мной и хаосом снаружи.

Я росла, словно пробираясь через густые заросли терновника. Каждый шаг давался с болью. Но я смогла: поступила в университет на бюджет полностью своими усилиями, бессонными ночами, проведенными над учебниками.

В этом новом для меня мире появились первые подруги, и только тогда я начала понимать: в нашей стране счастливое детство — скорее исключение, чем правило. Здесь нередко пьют и дерутся, либо оставляют ребенка в одиночестве, предоставляя его самому себе. А иногда они, напротив, возводят его на пьедестал без всяких на то оснований, ослепленные своими несбывшимися надеждами.

Я узнала, что мир не делится четко на черное и белое, а человеческая душа — это бескрайний океан, в котором может соседствовать и свет, и мрак. Даже у тех, кто казался счастливыми, часто были свои внутренние демоны. Но я решила, что мое прошлое не станет моим будущим. Я стала сильнее, чтобы никогда больше не смотреть в глаза ненависти, не испытывать того липкого, всепоглощающего ужаса; научилась жить, несмотря на ожоги детского отчаяния. И каждый новый день напоминал мне: я — это больше, чем боль, через которую прошла.

Эти откровения стали горькими, но освобождающими. Я осознала, что прошлое — не основа темной истории. У многих за плечами такие же тяжелые воспоминания, полные боли и разочарования. И, несмотря на это, мы продолжаем жить, бороться, искать свое место в этом мире.

К слову, есть, конечно, еще один вид воспитания, который я замечала у многих родителей — чрезмерный контроль или завышенные ожидания от ребенка. Порой казалось, что они ломают жизнь своим детям, а осознанно или по глупости — кто их знает? Когда я поняла, что так живут многие, просто у каждого свои проблемы, стало проще. Даже, пожалуй, легче.

Я дала себе обещание: если у меня будут дети, они получат все то, чего была лишена я. Постараюсь изо всех сил научить их жить в этом непростом мире, не только справляться с трудностями, но и обрести броню, которая защитит от ударов судьбы и предательства. Я буду опорой, надежным щитом, которого мне самой так не хватало. Это стало моей самой сокровенной мечтой.

Годы шли. Из всех подруг у меня осталась только одна — Илона. Она оказалась самой стойкой к моим закидонам и самой понимающей. Когда я уходила в себя, Илона умела незаметно проникнуть под мою отчужденность, достучаться до той части, которая отчаянно нуждалась в поддержке, и вернуть в общество. Она была из зажиточной семьи: модные наряды, дорогие машины, а вокруг нее всегда кружили самые красивые мальчики. Но несмотря на всю свою блестящую оболочку, девушка была настоящей. Она видела во мне не только замкнутого человека с тяжелым прошлым, но и подругу, чье общение ценила по-настоящему.

Мы с ней часто смеялись: судьба свела нас, таких разных, но таких близких. И каждый раз, когда она звонила мне среди ночи со словами: «Ну что, как ты там, панцирная черепаха?», я знала, что не одна.

Она — дочь самого Кудрявцего Геннадия Васильевича, владельца металло-перерабатывающего завода. Очень завидная невеста, меня всегда удивляло отношение парней к Илоне. Они искренне считали, что, став мужем богатой наследницы, мгновенно войдут в разряд влиятельных людей, хотя по факту все было совсем иначе.

Илона была умничкой, которая прекрасно понимала, что из себя представляли эти «товарищи». Между нами зародилось нечто большее, чем простое чувство привязанности — это был глубокий, эмоциональный союз, где каждый взгляд и любое слово были наполнены пониманием и тихой силой. Для нее я была островком спокойствия в бурном океане тщеславия и притворства, а для меня она становилась источником света, способным рассеять любую тьму сомнений.

Глава 2

С годами наша дружба становилась все крепче — мы стали сродни сестрам, неизменной опорой друг для друга перед лицом любых жизненных испытаний. Мы понимали все без слов: в ее глазах играла веселая непосредственность, оттененная глубокой мудростью прожитых лет, а во мне рождалось единственное желание — уберечь ее от мира, полного иллюзий и притворства. В этой тонкой, почти неразрывной связи мы находили утешение и уверенность, ведь истинная дружба не знает преград и не подчиняется социальным условностям.

В моей жизни Илоны было немного — она бесконечно путешествовала, ускользая, словно ветер. Появлялась внезапно, как девочка-праздник, освещая будни вспышкой радости. Порой мы не виделись месяцами, но неизменно созванивались или переписывались хотя бы раз в неделю.

Однажды Илона ошеломила меня известием: она решила бросить наш экономический факультет — и это на третьем курсе! Я пыталась ее убедить хотя бы перевестись на заочное обучение, довести начатое до конца, получить диплом. Но Илона, как всегда, шла своей дорогой, движимая одним ей понятным порывом.

Мне популярно объяснили, что жизнь у нас одна, и, если ты учишься, но больше не чувствуешь притяжения к своему пути, значит, пора менять маршрут. Конечно же, Илона поступила так, как решила: бросила экономический и улетела за границу учиться на дизайнера.

А я после этих слов крепко задумалась. Ведь на экономический, со специализацией в менеджменте, я поступила исключительно из прагматичных соображений — хорошие профессионалы всегда востребованы. Но вот парадокс: меня никогда не тянуло к офисной рутине, и все же я училась на отлично.

Бросить университет, как Илона, я не могла себе позволить — для меня это было недосягаемой роскошью. Но искать себя в новых профессиях никто не запрещал. Так я увлеклась созданием сайтов — от разработки с нуля до вывода в топ поисковых систем.

Я быстро поняла, что вовсе не обязательно тратить баснословные суммы на SEO-продвижение и контекстную рекламу. У меня была интуиция и хорошо наточенный взгляд на тренды. Я умела анализировать конкурентов, предлагающих те же товары, что и мои клиенты, выявлять слабые места, неработающие стратегии и отбрасывать все лишнее.

Поначалу было непросто собрать клиентскую базу, но шаг за шагом я росла, а вскоре заработало сарафанное радио. Люди передавали мои контакты друг другу, и с каждым новым проектом я становилась увереннее в том, что нашла свое дело.

Один клиент посоветовал меня другому, затем третьему — так и пошло. Всем было выгодно: им услуги обходились недорого, а для меня это был бесценный опыт. Со временем, набравшись знаний и уверенности, я стала предлагать дополнительные услуги — рекламу и развитие проектов.

Однако работать однообразно мне было скучно. Я установила для себя правило: не брать больше двух заказчиков одновременно. Знала: иначе начну зашиваться, плохо спать, переживать, что не успеваю и подвожу людей. Поэтому и сроки выполнения задач я всегда назначала с запасом, чтобы не работать в аврале.

Однажды я решила попробовать себя в команде, но быстро поняла, что это не мое. Скажем так, мы не сошлись характерами. Мне начали указывать, как надо работать, ведь всех учили по одним и тем же методикам, а я была самоучкой. Я честно пыталась объяснить, что эти схемы давно устарели, но быстро осознала пустую трату времени — спорить и что-то доказывать — не в моих правилах.

Тогда просто поставила заказчиков перед фактом: я работаю одна, без руководства и контроля. Мне дают задание, а я выполняю его в строго оговоренные сроки — так, как считаю нужным.

Как именно я работаю, их больше не должно было беспокоить. Либо так, либо никак. В итоге мне пошли навстречу, даже повысили гонорар. Так я начала зарабатывать первые приличные деньги, и со временем смогла купить квартиру без ипотеки.

Но самое большое счастье было в том, что я наконец съехала от родителей. Эти бесконечные эмоциональные качели выматывали до изнеможения. Мать пила, отец гулял — и ничего в их жизни не менялось. Единственное «изменение» заключалось в том, что я больше не была у них под боком. Обуза съехала, и слава богу.

Хотя, будь у меня желание спорить, я бы еще могла доказать, кто для кого был обузой. Но не стану, дороже выйдет. Так мы и разъехались, тихо, без драм. Жизнь у меня продолжалась по-прежнему — отдельно от людей, которые умудрились меня родить… и не убить.

Началась новая жизнь, и вместе с ней пришла первая любовь по имени Юрий. Он был всего на год старше меня, учился на параллельном потоке филологического факультета. Скромный, серьезный, даже немного занудный зубрила, но при этом — настоящий интеллигент. Меня покорили его начитанность и умение говорить о книгах так, словно они были живыми.

Как-то незаметно мы съехались.

Через год приехала Илона. Она не слишком оценила мой выбор. В ее глазах Юрий выглядел чем-то средним между тараканом и приживалкой. Я впервые на нее обиделась. Она искренне не понимала причин. Я говорила ей о великих чувствах, а она — об амбициях.

Илона сразу сказала, что тот ничего не добьется и будет сидеть у меня на шее. Тогда я не поняла, с чего вдруг она сделала такой вывод. Но через год после выпуска Юрий так и не смог найти работу. Точнее, у меня складывалось ощущение, что он ее особо и не искал.

А я зашивалась. Учеба, работа, дом — все на мне. Но вместо поддержки я получала претензии. Юрий все чаще твердил: женщина должна заботиться о доме, создавать уют, а у нас, мол, срач. Я искренне не понимала, чего он от меня хочет — ведь я работаю, приношу деньги, тащу на себе и быт, и его заскоки. Ни разу не упрекнула, что вся финансовая часть нашей семьи висит на мне. Только один раз сказала, что я работаю и у меня нет свободного времени для идеальной чистоты дома.

На что получила спокойный ответ:

— Дорогая, ты же работаешь дома. У тебя полно свободного времени, а твоя работа — вообще не бей лежачего.

Меня это возмущало до глубины души, но наружу я ничего не выпускала. Терпеть и замалчивать — вот, пожалуй, самое ценное «наследство», которое оставили мне родители.

В таком эмоциональном демпинге[1] я прожила еще полгода, пока не приехала Илона. Моей замечательной девочке хватило всего одного разговора со мной, чтобы все понять. И, к моему удивлению, я только кивнула, когда она предложила помочь разрулить эту ситуацию.

Юрий, разумеется, совсем не собирался съезжать. Но ему помогли и съехать, и вещи вынести.

Я вздохнула с облегчением. В тот вечер мы с Илоной устроили настоящий праздник в честь моего освобождения от нахлебника.

А потом подруга, воодушевленная успехом, решила взять под контроль и мою личную жизнь. От ее решимости мне стало по-настоящему страшно.

Илона уговорила меня пойти с ней на вечеринку. Я не особо горела желанием, но в итоге согласилась — и именно там меня познакомили с ним.

Он был высоким, безумно красивым, настоящим блондином с шикарной улыбкой. Казалось, что в первый раз в жизни со мной заговорило само божество.

Подав мне руку, он сказал:

— Привет, я Максим.

Я вдруг ощутила неловкость — такую, что даже не смогла сразу ответить. За меня, как всегда, вмешалась Илона:

— А это моя потрясающая подруга Олеся. Прошу любить и жаловать!

Остальные ребята из компании тоже подтянулись для знакомства, и меня приняли удивительно тепло, как свою. Атмосфера вечеринки была легкой, почти невесомой: смех, музыка, звон бокалов, разноцветные огоньки, отражающиеся в глазах.

Макс — как он сам попросил себя называть — не отходил от меня ни на шаг. Он был галантен, очарователен и чертовски обаятелен. В его голосе звучала мягкая уверенность, а в улыбке светилось что-то открытое, обезоруживающее. Казалось, он умел поддерживать любой разговор, легко улавливая настроение собеседника. Я ловила любое его слово, каждый взгляд, каждый жест, словно боялась упустить что-то важное, пока судьба была ко мне так благосклонна.

Когда пришло время расходиться, я вдруг ощутила странную грусть. Конечно, часы показывали уже четвертый час утра, но мне казалось, что этого вечера катастрофически мало. Я не могла надышаться в его обществе, словно он был не просто случайным знакомым, а кем-то давно потерянным, кто наконец вернулся в мою жизнь. Мы общались легко, как старые друзья, которых когда-то развела судьба, а теперь свела вновь, будто играя в свои загадочные игры.

Счастливая, окрыленная и немного пьяная я возвращалась домой. Улица была пустынной, воздух прохладным и свежим, ночное небо раскинулось над головой бархатным покрывалом с тысячами звезд. Я ловила себя на том, что все еще радуюсь — улыбка не покидала меня даже во сне.

Пробуждение оказалось далеко не самым приятным. Хорошо, что сегодня выходной — похмелье никто не отменял. Голова гудела, желудок протестовал против любой пищи, и весь день я мучилась от тошноты, проклиная вчерашние коктейли. Дала себе священное обещание больше никогда так не пить… Ну, или хотя бы не мешать напитки.

К вечеру стало легче. Я сидела на кухне, медленно прихлебывая горячий чай, когда телефон завибрировал, высветив неизвестный номер. Наверное, опять рекламный робот или мошенники — они уже порядком надоели. Я поморщилась от накатившей головной боли и, сама того не осознавая, машинально нажала кнопку ответа. Обычно я не беру с незнакомых номеров, но, видимо, похмельное состояние сыграло свою роль.

— Алло.

— Олеся, это вы?

— Да. Что вы хотели? — прозвучало грубее, чем рассчитывала.

На том конце провода возникла короткая пауза, затем раздался знакомый, чуть насмешливый голос:

— Привет. Это Максим. Илона дала мне твой номер, сказала, что ты будешь не против. Ты же не против?

— Нет, конечно! Правильно, что набрал…

— «Господи, мозг, вернись, что я несу?!»

Слова вырвались сами собой, и тут же накатила волна стыда. Просто ужас. Надеюсь, Максим не заметил моей заминки и не подумал, что я окончательно потеряла способность связно говорить.

Но он, похоже, не обратил внимания — или просто был слишком вежлив, чтобы подать вид.

— Я бы хотел пригласить тебя завтра прогуляться, если у тебя нет других планов. Ты как?

— Я за! — выпалила я, не раздумывая.

— Ну и отлично, — радостно произнес он. — Скинь мне в WhatsApp свой адрес, я подъеду к четырем.

— Хорошо, сейчас отправлю.

— Ну все, до завтра.

— Пока…

Звонок завершился, но я еще несколько секунд просто смотрела на экран, переваривая произошедшее. Кажется, завтрашний день обещает быть интересным…

Я отключила телефон со счастливой улыбкой, и тут же меня накрыло новой волной эйфории. Будто остатки вчерашнего опьянения вернулись, но теперь без последствий в виде головной боли. Даже тяжесть в висках как будто испарилась.

Я зависла в своих мыслях, снова и снова прокручивая разговор. Ничего ли постыдного я не сказала? Вроде нет. А то, что немного грубовато ответила вначале… думаю, он не заметил. Или сделал вид, что не заметил.

— «Так, срочно нужно позвонить Илоне!»

Как только я набрала и выпалила про неожиданный звонок и приглашение — которое, по всем признакам, было первым свиданием, — мы тут же принялись обсуждать мой образ.

Я хотела понравиться Максиму. Очень.

О Юрие я даже не вспоминала, словно того никогда и не было в моей жизни. Странно, ведь совсем недавно он занимал в ней столько места. Но нет, пустоты после него не осталось, будто кто-то аккуратно вынул ненужную деталь и заменил ее чем-то более подходящим.

Пару раз он звонил, но я не ответила. В итоге просто отправила ему короткое сообщение, чтобы больше не беспокоил. Он и не стал. За это ему можно поставить плюс в карму — в отличие от многих, он оказался достаточно понятливым.

А у меня впереди было свидание. И целая ночь на то, чтобы довести свой образ до идеала.

Глава 3

В воскресенье мы встретились с Максимом, и весь день прошел как в сказке. Он был таким, каким я всегда представляла себе идеального мужчину, словно специально созданным для меня. Мы много разговаривали о его путешествиях, о странах, где он побывал, о его планах на будущее. Родители молодого человека занимались бизнесом в Эмиратах — детали я пропускала мимо ушей, потому что не могла оторвать взгляд от его соблазнительных губ, а мысли в голове крутились лишь вокруг одного: «А он меня поцелует?»

Прогулка началась с того, что мы зашли в парк, где вокруг царила тишина, прерываемая лишь звуками пения птиц и шелестом листвы под ногами. Деревья, укрывающие нас от солнца, создавали уединенную атмосферу. Легкий ветерок, играющий с волосами, приносил свежий запах зелени и земли.

Мы шли вдоль аллеи, руки едва касались друг друга, и каждый шаг казался медленным, словно время замедлилось. С Максимом было не просто комфортно, как с Юрием, а я чувствовала, что наши мысли и чувства сливаются в нечто единое. Мы словно были на одной волне: он рассказывал о том, как мечтает о новых горизонтах, а я слушала, поглощенная его слова, но в голове все больше возникало одно желание — задержать этот момент.

Мимо медленно проезжали родители с детьми на велосипедах, кто-то прогуливался с собаками, но нам казалось, что мир существует только для нас двоих. Мы остановились у озера, где солнце играло на поверхности воды, создавая сверкающие блики. Максим сказал что-то о будущем, но я уже не слушала, меня больше привлекала его близость. Я не могла не думать, как замечательно, что в этот момент мы были рядом. Было так хорошо, что я почти не замечала окружающего мира, и с каждым шагом чувствовала, как между нами появляется что-то большее. Это казалось таким естественным, непринужденным событием.

Меня это потрясало, и я с нетерпением ждала продолжения, потому что с ним было не просто легко, удивительно — будто мы уже давно знали друг друга. Каждое слово, молчание было наполнено глубоким смыслом, как если бы мы продолжали разговор, который никогда не прерывался. И, может быть, именно в этот момент я почувствовала, что готова открыть сердце, перестать бояться и позволить любить, не сдерживая ни эмоций, ни чувств.

С Максимом мы как-то незаметно стали ближе. Он уезжал на учебу, я не видела его месяцами, но каждый раз, когда он возвращался, было ощущение, что время не имеет значения. Наши отношения на расстоянии были как какое-то странное, но настоящее волшебство. Я училась, продолжала работать, погружалась в рутину. А он появлялся в моей жизни, как настоящий праздник: почти каждый день звонил, делился новостями, рассказывал о своих успехах, о жизни за границей, о том, как проходит стажировка в крупном банке. Я искренне радовалась за него, гордилась достижениями, хотя и порой ощущала, как сильно мне его не хватает.

Это было странное сочетание — нежность и расстояние, близость, разделенная километрами. Но, несмотря на все это, я чувствовала, что между нами есть что-то особенное, позволяющее выдерживать это время разлуки. И каждый раз, когда Максим возвращался, я ощущала, как наш мир становился ярче, будто магия момента вновь наполняла меня силой и теплом.

Да, ему родители обеспечили хорошее образование и старт в жизни. Но вот его мозги — это было то, чем он действительно гордился и умело управлял. В таком режиме наши отношения продлились год.

Наступил выпускной, и Максим даже приехал на него, чем сильно удивил и порадовал. Я не ожидала, что ему так важно быть рядом со мной в этот особенный день. Сердце оттаяло, и я забывала про ту обиженную маленькую девочку, которая когда-то страдала от недостатка любви и тепла. Мысли о прошлом уходили на второй план, потому что с ним я чувствовала, что могла быть собой, не скрывая своих эмоций и желаний.

Университет я закончила с красным дипломом. Это оказалось тяжело: совмещать учебу и работу. Загрузка под конец учебы стала колоссальной, а еще нужно было успевать писать дипломную работу. Как я смогла выжить после такого динамичного темпа — до сих пор не понимаю, но, главное, что справилась. Жаль, что по специальности работать не тянет. А красный диплом? Думаю, это просто синдром отличницы: стремление делать все на максимум, надеясь, что тебя похвалят, кто-то заметит и оценит.

Максим уговаривал уехать с ним в Нью-Йорк, где у него уже была престижная должность и хорошая зарплата. Предложение звучало заманчиво, но я не знала, готова ли оставить все здесь ради новой жизни в другом городе, на другом континенте. Это серьезное испытание, и я понимала, что, возможно, мне предстоит сделать выбор, который изменит мою жизнь.

— Олесь, ну что тут думать? Мы давно поняли, что нам друг без друга плохо, зачем мучиться? Ты так же сможешь работать дома и всегда будешь рядом. Если хочешь, вообще не работай. Найди себе хобби или увлечение, как Илона, и просто живи счастливо рядом со мной.

После этих слов Максим притянул меня к себе, обнял и поцеловал в губы.

— Идем?!

Я кивнула, и мы, не разнимая рук, направились к машине. В голове крутились мысли, и я, казалось, терялась в собственных ощущениях. Максим был прав во всем, и, несмотря на мои сомнения, вдруг почувствовала, что не могу больше сопротивляться. Это я, трусиха, боялась перемен и того, что могло бы изменить мою жизнь так кардинально.

Я поняла: в этом городе меня ничего не держит. Здесь не было людей, ради которых я могла бы остаться, и, откровенно говоря, сам город мне не нравился. А что с моими клиентами? В конце концов, им вообще без разницы, откуда я работаю. Главное, что я буду с ним, рядом, и это было самым важным фактом.

Я задумалась: может, действительно пришло время сделать шаг вперед, выбрать новую жизнь, где все будет иначе, но зато по-настоящему мое. Не стала утаивать перед Максимом свои переживания и откровенно поделилась, почему так боюсь переезда. Мы поговорили, любимый успокоил и предложил еще подумать — так сказать, покатать мысли в голове, расставить все по полочкам, и за это я была ему благодарна. Он уже понял мой характер, знал, что если начнет сильно давить, я закроюсь в своей ракушке, и тогда не вытащишь. Он был терпелив, и это дало время, чтобы разобраться в себе и в своих чувствах.

Через три дня Максим улетел. У него на кону стояла крупная сделка, и он не мог долго задерживаться. Парень и так с боем выбил у шефа несколько дней отпуска для меня. Когда он уехал, я погрузилась в раздумья, и вот так, не успев долго мусолить решение, судьба сама все расставила на свои места.

Одним ранним утром ко мне пришел токсикоз. Я сразу поняла, что это не просто утренняя слабость. В женской консультации подтвердили наличие беременности. Я сидела в кабинете, с трудом осознавая, что моя жизнь вот-вот изменится.

Сердце бешено стучало, я пыталась выговорить слова, но это было так неожиданно, что сама не могла поверить. Мгновенно набрала Максиму.

— Привет, Максим…

— Привет, что-то случилось?

— Почему ты так решил?

— Ты никогда сама не звонишь.

— Можно и так сказать…

— Милая, не тяни, я сейчас поседею.

— У нас будет ребенок.

В трубке повисло молчание. Я почти могла слышать, как его дыхание замедляется.

Осторожно, с ноткой растерянности, прозвучал вопрос:

— Ты рада?

— Наверное, еще не поняла.

Снова наступила пауза, и я ощутила, как мысли Максима стремительно бегут куда-то далеко вперед. Он, казалось, собирался с мыслями и, наконец, произнес:

— Ладно, начинай осознавать, что скоро станешь мамой. А я сейчас билеты куплю и прилечу к тебе. Жди, скоро буду. Люблю.

Его слова согрели меня, и хоть я еще не осознавала всю полноту происходящего, но почувствовала, как внутри начало расти что-то теплое.

— Хорошо, жду.

Максим сбросил вызов первым, и я осталась стоять на улице одна, как дурочка, с улыбкой на лице. Не могла поверить, чему больше — тому, что я стану мамой, или тому, что любимый скоро приедет. Ощущение было странным, будто все вокруг замедлилось, и я просто стояла, не зная, как реагировать.

Следующий звонок посвятила Илоне. После того, как я сообщила ей новость, в телефоне повисло молчание.

— Алло, Илон, ты еще со мной?

— Да, да. Прости, немного неожиданно, даже не верится, но я очень рада за вас. Не переживай, я беру билеты и прилетаю к тебе первым же рейсом. Жди.

— Илона, зачем? Со мной все хорошо, Максим должен прилететь.

— Леська, я тут с ума сойду. Мне нужно тебя увидеть, да и по родителям соскучилась. Жди, подруга, скоро примчу.

— Ну давай, скоростная моя. Целую и жду.

Максим с Илоной примчались на следующий день с разницей всего в пару часов. Я уже успела немного привыкнуть к мысли о том, что моя жизнь вот-вот изменится, но, когда они оба появились рядом, почувствовала, как снова теряюсь в эмоциях. Илона, как всегда, с ее энергией, и Максим, с его привычными заботой и вниманием, сделали этот момент еще более значимым. Казалось, что все события вокруг разворачиваются слишком быстро, но в то же время — правильно, будто я на своем месте.

— Илонка, затискаешь, говорю! Отпусти мою будущую жену! — возмущенно, но с насмешкой в голосе произнес Максим.

— А ты предложение сделал?! — удивленно подняла брови Илона, с ярким интересом взглянув на Макса.

Эти вечные подтрунивания меня всегда веселили, их перепалки были как неотъемлемая часть нашего общения.

— Не успел пока.

— Вот! — Илона торжественно подняла пальчик, словно победительница. — Значит, я имею полное право тискать свою любимую подружку, а ты в очереди постой!

Я рассмеялась, наблюдая за этой сцепкой слов и жестов, а Максим только покачал головой с улыбкой. Я чувствовала, как из этого простого взаимодействия возникает теплая, почти домашняя атмосфера, и понимала, что с такими людьми рядом можно чувствовать себя уверенно.

Максиму начинало не нравиться нахальство Илонки. Я всегда чувствовала это интуитивно, словно кожей. Он начал слегка морщиться, и я поняла: его терпение на исходе.

— Все, Илон, мне жизненно необходимы объятия Макса! — сказала я, с улыбкой пытаясь остановить их забавное «состязание».

Слава богу, Илона отпустила меня, и я, словно усталый путник, угнездилась в объятиях своего любимого мужчины.

Так могло бы быть…

Глава 4

Я всегда представляла, как происходит наша встреча: мои близкие выходят из аэропорта, уставшие, но счастливые, мы обнимаемся, смеемся, строим планы на грядущее будущее. Эти образы жили где-то глубоко — в моих снах, в надеждах, в тех коротких моментах, когда мне удавалось забыть обо всем. Они были рядом — и я счастлива.

В день, когда они должны были прилететь, их не стало. И вместе с ними — не стало и меня. Я погибла тоже в том злополучном самолете.

Мне с трудом удалось сохранить беременность. Врачи удивлялись, и я сама не понимала, как, откуда у организма, истощенного болью и шоком, хватило сил. Я старалась не нервничать, дышала, как учили, держалась ради сына.

Но столько горя и говна в свой адрес, сколько вылилось на меня тогда — я не получала больше никогда в жизни. Люди… как же быстро они судят. Многие считали, что я виновата. Кто-то говорил шепотом, не глядя в глаза, другие в лицо.

Меня спасли родители лучшей подруги. Они остались рядом. Знали, как мы были близки — почти сросшиеся души. Илона была их единственной дочерью… на тот момент. Позже у них родится еще ребенок — светлый, долгожданный. Но это потом. А сейчас я — их последняя ниточка, связующая с Илоной.

Геннадий Васильевич всегда был на моей стороне. Именно он встал между мной и злобными взглядами родителей Максима, когда те принялись искать виноватых. Он защищал меня так, как, казалось, уже никто не станет.

Им я никогда не нравилась — не из их круга, не по статусу, не по ожиданиям. В своих мечтах о невестке они видели Илону. Семьи периодически встречались — будто между делом, но с четкой целью: сблизить «молодых».

Максим и Илона ничего мне не говорили. Знали, что я приму это близко к сердцу, все переживания запру в себе, закатаю внутрь и буду жить с этим, как с гвоздем в груди. Когда я позвонила, чтобы обрадовать новостью — как раз в тот день проходила очередная попытка сблизить их. Вот такая ирония судьбы.

Мама Максима, Надежда Николаевна, проклинала меня. В ее глазах я была виновницей всего: считала, что если бы не я, то дети не рванули бы сюда и остались бы живы. Я не спорила, и так было плохо. Я умирала каждый день — просыпаясь в мире, в котором их больше нет.

Когда она заявила, что ребенок не от Максима, а я просто «нагуляла», я не удивилась. Хуже слов тогда уже не существовало. Она требовала ДНК-тест. Считала, что у нее есть право знать, ее ли это внук.

Но я боялась.

До паралича, до дрожи в руках, до бессонных ночей — я боялась потерять ту кроху, которую оставил после себя Максим.

Я отказалась.

Для Надежды Николаевны это было признанием.

— «Ты сама все подтвердила», — сказала та холодно.

Я только кивнула.

— Да, вы правы. Все правильно поняли, раскусили мошенницу.

В голосе у меня не было ни злости, ни иронии. Только пустота.

Геннадий Васильевич тогда знатно разругался с родителями Максима. Они перестали общаться и больше не хотели знать друг друга. Мама Илоны все же меня поддержала.

Однажды она пришла ко мне, села рядом, налив чай, и, помолчав немного, вдруг сказала:

— Знаешь, Олесенька… если ты не против, я бы хотела быть бабушкой твоему малышу.

Я подняла на нее глаза — не сразу поняла, о чем она.

— Что?..

Она улыбнулась — тихо, чуть печально.

— Ты для нас не просто подруга Илоны. Ты… часть семьи. А этот ребенок — последнее, что у нас осталось от вас троих. Если позволишь, я бы хотела быть рядом. Настоящей бабушкой. Не формально, а по-настоящему.

Ангелина Александровна удивила меня до глубины души. На фоне гормонов я расчувствовалась и, не в силах сдержать слезы, просто кивнула. Я приняла помощь, участие и ту теплую заботу, которую она принесла в мою жизнь — такую тихую, почти незаметную, но очень нужную.

Беременность проходила тяжело. Стресс первого триместра дал о себе знать. Я постоянно лежала на сохранении, старалась не думать ни о чем лишнем. Погрузилась в работу — только она помогала отвлечься от мыслей, что я могу потерять еще и ребенка.

Малыш родился раньше срока. Была серьезная угроза выкидыша. Консилиум врачей решил: кесарево. Седьмой месяц…

Я помню, как лежала на холодном операционном столе с застывшим дыханием и мысленно просила только об одном: пусть сын выживет.

После началось долгое восстановление — и мое, и малыша. Он был крохой, сильно недоношенным, но мы справились. Я назвала его в честь отца — Максимом.

И именно тогда до меня окончательно дошло: я — мама.

Когда мне полегчало, а сын начал набирать в весе, поняла: кризис миновал. Я пошла на кладбище — к своим родным.

Илону и Максима похоронили недалеко друг от друга.

Сначала подошла к нему. Поздравила:

— Ты стал отцом, Макс… Представляешь?

Поплакала, рассказала, как сын похож на него — такой же красивый, улыбчивый. Постояв немного, решила навестить и Илону. У ее могилы стояла долго. Говорила, как тяжело без них, о том, что теперь главное — сын. Сказала, что я не одна, но очень хочется к ним… но им придется еще чуть-чуть меня подождать.

Вечер подкрался незаметно, воздух стал прохладным. Позади послышались шаги. Я повернула голову и увидела Геннадия Васильевича. В руках он держал букет белых лилий.

Я слабо улыбнулась и тихо сказала:

— Илоне бы понравились цветы.

— Здравствуй, Олесенька.

— Здравствуйте, Геннадий Васильевич.

— Как внучок?

— Все хорошо. Уже догнал все нормы по весу. Теперь можно выдохнуть и не бояться за его жизнь.

Он кивнул, помолчал и продолжил негромко:

— Олесенька… Может, к нам переедешь? Мы с матерью будем только рады. Поможем тебе.

— Нет, — ответила я чуть резче, чем хотелось.

Положила ладонь на его руку и сжала.

— Спасибо, Геннадий Васильевич. Правда, спасибо. Вы стали мне семьей. Опорой, когда земля уходила из-под ног.

Он хотел что-то сказать, но я перебила:

— Мне предложили работу в городе «Х». Постоянную. Сейчас обсуждаем условия и зарплату. Я уже подыскиваю квартиру.

Геннадий Васильевич помрачнел.

— Вы хотите уехать… насовсем?

Я знала, что разговор будет тяжелым. Переезд — это как расставание. Мне хотелось закончить его побыстрее. Желательно без объяснений и оправданий. Наверное, я эгоистичный человек, где-то даже жестокий по отношению к тем, кто старается помочь.

Наверное, именно благодаря им я еще не сошла с ума. Именно они не дали утонуть. Именно они стали моей опорой, когда все рушилось.

Поэтому, набравшись воздуха, мягко, как только могла, сказала:

— Да… Но мы с Максимом вас не бросаем. Просто переезжаем в другой город. Будем созваниваться, а вы будете приезжать к нам. Я просто… не могу больше жить здесь. Каждый день как напоминание, что я не с ними.

Геннадий Васильевич побледнел, лицо стало совсем усталым. В голосе появилась тревога:

— Прошу, не говори так…

Я подошла ближе, обняла его. Он слегка вздрогнул от неожиданности, но тут же крепко прижал меня к себе.

Тихо, почти шепотом, продолжила:

— Я буду жить. Ради сына. А чтобы жить, нужно уехать. Здесь я умираю каждый день.

Он все понял. Без долгих объяснений. Без упреков. Только короткий кивок и тяжелый вдох. Мы еще немного постояли в тишине. Каждый в своих мыслях.

Над кладбищем опускался вечер; серо-лиловый свет скользил по мрамору и крестам. Ветер гонял сухие листья по гравию. Потом мы молча двинулись в сторону выхода. Я слышала, как под ногами хрустят камешки. Чувствовала, как тяжело дается этот путь — не физически, а где-то внутри, под сердцем, дышать было тяжело. И все равно шаг за шагом мы шли вперед, потому что назад — уже некуда.

— Геннадий Васильевич, а вы сегодня без машины? — спросила я, заметив, что он решил выйти со стороны пешеходной аллеи.

— Да, Олесь, — кивнул он. — Хотел немного прогуляться, подумать. Вот и отпустил водителя.

Я удивилась — это было совсем не похоже на него.

— Вас подвезти?

Он улыбнулся слегка, будто с облегчением.

— Ну подвези, раз уж предлагаешь. Заедем к тебе, а то я по внуку сильно соскучился.

Я не стала возражать.

Мы шли к машине молча, каждый в своих мыслях. Вечер уже окончательно настал, фонари бросали мягкий свет на дорожки, а в воздухе чувствовалась прохлада — напоминание о том, что осень вступила в свои права всерьез и надолго.

Когда мы выехали за ворота, в машине воцарилась тишина. Геннадий Васильевич смотрел в окно, а я — на дорогу, но между нами витало странное ощущение… не финала, а, скорее, нового начала.

А вот Ангелина Александровна восприняла новость о нашем переезде еще хуже, чем он. Слезы, тревоги, уговоры остаться — все это было. Мы с Геннадием Васильевичем долго ее успокаивали.

И как-то так получилось, что среди этих самых «успокаивающих аргументов» разговор повернулся в неожиданную сторону. На каком-то этапе мы уже обсуждали не мой отъезд, а… наш общий.

Бабушка с дедушкой едут с нами. До сих пор не понимаю, как это произошло. Просто в какой-то момент все встало на свои места — тихо, будто само собой. Наверное, иногда так и бывает: когда очень тяжело расставаться, жизнь сама находит решение, чтобы не пришлось прибегать к крайним мерам.

Но, если честно, я была очень рада такому повороту.

У родителей Илоны был большой дом в городе «Х» — в закрытом коттеджном поселке недалеко от реки. Мы решили жить вместе, мне все равно нужна будет помощь, а рядом — родные, проверенные люди, которым я могу доверять.

Новая работа предполагала краткосрочное, но ежедневное присутствие в офисе — хотя бы на утренних планерках. Оставлять Макса с няней не хотелось. А тут бабушка и дедушка рядом, под боком.

Если уж говорить о родных… Мои родители вообще будто забыли, что у них есть дочь. Я, конечно, позвонила маме. Просто сказать, что та стала бабушкой.

На том конце провода — тишина, а потом равнодушное:

— Поздравляю. Сидеть не буду.

Вот и поговорили. Я им даже не стала звонить по поводу переезда. Ну, а зачем? Зачем лезть со своим вниманием к людям, которым оно не нужно, даже если эти люди — твои родители. Они все равно не оценят. Вовсе. Хотя и было грустно осознавать, что им все равно, своим звонком я перечеркнула прошлое и шагнула в будущее.

Переезд прошел спокойно, в плановом режиме. Дом сразу пришелся по душе. Большой, светлый, с высокими потолками и огромными окнами в пол. Сквозь стеклянные стены в гостиной открывался вид на аккуратный сад с ухоженными клумбами, где по утрам висела легкая дымка.

Много воздуха, простора, света. Не клетушка, в которой я жила раньше. В нем даже дышалось по-другому — свободно. Мечта, а не дом. Каждая деталь в интерьере говорила о том, что здесь жили с любовью: теплые деревянные полы, мягкие оттенки в отделке, книги на полках, уютные кресла у камина. Вечерами включались уличные фонари вдоль дорожек — и двор превращался в крошечный сказочный остров.

Макс тоже был в восторге. Он как раз начал ползать, а тут — простор, целые коридоры и комнаты, где можно исследовать каждый уголок. Лазил, радостно смеялся, и мне было легко на сердце.

Правда, до работы добираться оказалось далековато. На машине — сущий ад. Казалось, я собрала все возможные пробки по маршруту. Когда я, наконец, добралась до офиса, из меня будто вышло все напряжение дороги — долгой, раздражающей, бесконечной.

— «Подумаешь, два часа в пути. Как тут вообще люди живут?» — мысленно усмехнулась я.

Вопрос, конечно, риторический. Но все же — смогу ли я привыкнуть к такому ритму жизни? Не уверена…

Было бы куда удобнее снять квартиру поближе к офису. Но, как обычно, всплыло одно большое «НО». А с кем оставить Макса? Нанимать няню пока не хотелось. И не только потому, что страшно. Просто… не мое это.

Ангелина Александровна, уверена, расстроилась бы. Она так привязалась к внуку, что мысль о разлуке ей далась бы тяжело.

Мне не хотелось причинять боль этой чудесной женщине. К тому же, они с Геннадием Васильевичем рядом, не бросят нас. Даже если придется ездить — будут ездить. Так зачем мучить их? Все равно ведь в офис надо не так часто — только на планерки и обратно.

Тяжело вздохнув, я вышла из припаркованной машины и направилась ко входу в здание. Стеклянные двери плавно распахнулись, впуская меня внутрь.

Глава 5

Зайдя в здание, я не ожидала увидеть такую серьезную охрану — турникеты, пропускная система, все как в кино. На секунду даже растерялась, но потом направилась к администратору, чтобы уточнить, как попасть на нужный этаж без пропуска.

Девушка на стойке оказалась очень приветливой — видно, что встречать гостей и помогать новым сотрудникам было для нее не обузой, а частью рабочих обязанностей.

— Давайте я вас провожу, — с легкой улыбкой предложила та. — Заодно и разомнусь. Меня Настя зовут.

Она была из тех, кто искренне любит людей, жизнь и, кажется, даже понедельники. Добрая, открытая, и — самое главное — стрессоустойчивая.

Сама Анастасия считала, что именно за это ее и поставили на такую ответственную должность. А что там на самом деле думало начальство — знало только оно.

Поднимаясь на нужный этаж, перекинулись парой фраз, и мне стало чуть спокойнее. Когда мы дошли до двери отдела кадров, девушка постучала, и, услышав «войдите», бодро распахнула дверь.

— Доброе утро, кого не видела! — весело воскликнула та. — Я тут вам нового сотрудника привела.

Я улыбнулась краешком губ, оставаясь чуть позади.

И вдруг подумалось: впереди не только новые лица или новая глава моей жизни, но и новая я. Настя повернулась и легким приглашающим жестом показала на меня у двери.

— Знакомьтесь, это Олеся. Наш новый маркетолог.

Я прошла в кабинет и поздоровалась с присутствующими. В отделе сидели три девушки. Первая — высокая, в очках и с идеальной укладкой, листала бумаги и одновременно пила кофе из эко-кружки. Взгляд — цепкий, голос — спокойный. Позже я узнаю, что это Марина, старшая по отделу.

Вторая — миниатюрная шатенка с озорными глазами, в ярком джемпере с лисичкой. Она первой поднялась навстречу, широко улыбнувшись. Звали ее Аня. Улыбка — искренняя, как будто та действительно рада меня видеть.

Третья — серьезная брюнетка в деловом костюме, но с пушистыми тапочками под столом. Ее звали Лена. Она выглядела как человек, который всегда все знает, но не обязательно делится этим с остальными.

— Проходи, Олеся, располагайся, — сказала Аня. — Хочешь чаю? У нас тут это священный ритуал. Первая кружка за знакомство!

— Спасибо большое, но, наверное, позже… Мне бы с делами разобраться, не хочу отвлекать, — вежливо отказалась я.

Марина усмехнулась, не отрываясь от бумаг:

— Да брось, ты у нас теперь своя. У нас тут без чая вообще запрещено начинать день.

— Да, — подхватила Лена, — у нас только два правила: не трогай чужую кружку и не говори «я на диете» возле печенья.

Все засмеялись, и я тоже невольно улыбнулась. Атмосфера оказалась куда теплее, чем я ожидала.

— Ну что, чай, кофе, какао, может, мяту заварить? — снова спросила шатенка, уже подходя к электрочайнику.

— Тогда мяту, если можно, — сдалась я. — Спасибо.

— Вот и отлично. Добро пожаловать в наш мир! — сказала Аня и подмигнула.

Я передала документы Марине, а она пообещала оформить все в течение дня.

Настя стояла рядом, наблюдая за происходящим с довольной улыбкой.

— Ну что, пойдем? Покажу тебе твой новый отдел, — предложила та.

— С удовольствием, — ответила я.

С Настей было легко. Такие люди — как свет в коридоре: с ними хочется идти вперед. Знакомство с коллегами прошло в штатном режиме. Все были предельно вежливы, без лишней фамильярности, с ноткой теплого участия.

После короткой экскурсии по офису и первого общения в отделе, я вернулась в отдел кадров — нужно было подписать договор и забрать документы. Девочки встретили с тем же дружелюбием, как и с утра, будто я не ушла, а просто сбегала за кофе.

Когда узнали, что я приехала на машине, переглянулись.

— На машине?! — удивилась Аня. — Ты храбрая женщина.

— А что в этом такого? — искренне спросила я.

Марина откинулась на спинку кресла и спокойно ответила:

— Лучше доехать до ближайшей станции метро и там уже пересесть. Реально быстрее.

— Метро в городе «Х» ходит, как часы, — добавила Лена. — Интервал между поездами максимум десять минут. А на некоторых ветках и вовсе по четыре.

Для меня это стало откровением. Я поблагодарила за совет и мысленно отметила попробовать такой вариант уже на следующее утро.

После чаепития и небольшого разговора, провели еще одну экскурсию по офису, показали, что и где находится — переговорные, кухня, принтеры, бухгалтерия. Офис был светлый, современный, с большими окнами и стеклянными перегородками. В какой-то момент я поймала себя на мысли: мне тут нравится. Пока все просто и понятно.

В завершение Настя подвела меня к кабинету начальства. В приемной сидела статная дама в возрасте — идеально прямая спина, изящно скрещенные ноги, в руках — планшет. В ней чувствовалась порода. Одета с иголочки: элегантный костюм в мягких тонах, безупречная прическа; макияж спокойный, дорогой. Манеры на высоте.

Я невольно выпрямилась, проходя мимо. Настя едва заметно подмигнула, мол, все нормально — свои люди. Я не из робкого десятка, но секретарь Светлана Евгеньевна буквально отбила дар речи. Статная, безупречно собранная женщина производила впечатление не хуже, чем сама приемная.

Я смогла выдать только самые базовые, односложные слова:

— Да. Нет. Не знаю. Спасибо.

Светлана Евгеньевна предложила кофе и попросила немного подождать — у нового руководителя шли переговоры по поводу крупного рекламного заказа.

Я с благодарностью кивнула и устроилась на мягком кресле в приемной.

Мандраж подкрался незаметно. Раньше почти никогда не волновалась — ни на собеседованиях, ни перед встречами с заказчиками. А сейчас… Сейчас сердце почему-то билось быстрее. До меня вдруг отчетливо дошло, где теперь работаю. Не просто в агентстве, не в старом офисе «на районе», а в ведущей компании страны. Я сидела, стараясь не теребить ручку сумки и не смотреть на часы каждую минуту. В этот самый момент судьба, как водится, решила внести свои коррективы. Когда Светлана Евгеньевна пригласила войти, здание вдруг… затряслось. Сначала это было похоже на легкую вибрацию, как будто кто-то уронил что-то тяжелое на нижнем этаже. Но вибрация не прекратилась, наоборот усилилась.

Пол под ногами задрожал, кресла в приемной едва заметно поползли. Стенка с кулером лязгнула пластиком, а жалюзи на окне дернулись, будто от резкого порыва ветра. Я вздрогнула и инстинктивно вцепилась в подлокотники кресла. Здание трясло, как при землетрясении.

— «Но тут же нет гор!» — мимолетно пронеслось в голове.

Светлана Евгеньевна замерла с рукой на дверной ручке, подняв голову вверх. В приемной повисла странная тишина — будто все одновременно затаили дыхание. Потолочные лампы слегка качнулись, где-то в коридоре что-то звякнуло, будто покатился пустой стакан. Я перевела взгляд на пол — он будто слегка ходил волнами. Дрожь не была сильной, но настолько непривычной, что сердце заколотилось в груди как птичка, попавшая в клетку. И все прекратилось так же внезапно, как и началось.

Светлана Евгеньевна открыла дверь, я поднялась с кресла и направилась в кабинет начальства. Через открытую дверь был виден просторный кабинет и огромное панорамное окно в пол, откуда открывался вид на город. Я уже переступила порог… И вдруг все повторилось. Только намного сильнее.

Половицы под ногами вздрогнули, будто вздохнули. Стены начали осыпаться — не с треском, не с грохотом, а словно крошились, как песочный торт. Медленно, но неумолимо. Штукатурка и бетон падали слоями, словно кто-то огромной ложкой срезал поверхность. Я замерла. Все тело застыло. Ни крикнуть, ни отпрянуть. Просто стояла в оцепенении, не в силах отвести взгляда от неба за окном.

Оно… разломилось.

С треском, с давлением в ушах, с вибрацией в грудной клетке — как будто сама реальность дала трещину. Разлом пронзил небеса прямо напротив нашего здания, на расстоянии каких-то шести метров. И из него открылось… другое…

Другое небо — пурпурное, чужое, переливчатое. Где-то вдалеке сияло огромное светило — в пять раз больше солнца, — но не ослепляло. Его лиловый свет мягко разливался по воздуху, как жидкий металл. Он зачаровывал, сковывал. Из этого разлома начали вырываться существа.

Они были пугающе высокими, гибкими, с длинными волосами, лица — вытянутые, как у хищных птиц. Одеты те в доспехи или мантии, что-то органичное, будто растущее прямо на них. Они стояли на досках, которые парили в воздухе.

— «Эльфы?..» — пронеслось в голове.

Не те сказочные, а древние, чужие, первобытные, с невероятно холодной красотой.

— «Все фильмы снимали с натуры», — странная, почти веселящая мысль вдруг скользнула в сознании и отрезвила.

Я моргнула и пришла в себя.

Перевела взгляд вниз. Среди завалов, оставленных землетрясением — лежал мой новый начальник. Без движения. Я стояла, не в силах оторвать глаз. Со стороны казалось, будто он просто уснул в неудобной позе — раскинувшись на полу, с вытянутой рукой и чуть приоткрытым ртом.

Но что-то в этой позе было слишком… окончательным. Никакой агонии или боли на лице. Лишь пустота. И эти глаза. Потухшие. Стеклянные. В них все еще отражался пульсирующий свет разлома. Пурпурные и лиловые всполохи разрезали тени на его лице, скользили по скуле, оставляя иллюзию движения — как будто он вот-вот моргнет, очнется, скажет что-то… Но нет.

Я смотрела, но не могла дышать. Грудь сдавило, будто меня тоже прижало к земле. Окружающее пространство замедлилось.

Звуки приглушились, даже треск уцелевших конструкций вдалеке звучал так, словно я под водой. Воздух стал гуще, словно в нем растворили что-то чуждое — острое, металлическое, с примесью пепла. Я почувствовала, как по спине скатилась тонкая струйка пота.

Под ногами продолжала вибрировать земля — не резко, а ровно, почти ритмично, как дыхание чего-то огромного.

Я сделала шаг вперед — медленно, с усилием, будто двигалась против вязкого потока. В груди отозвался тупой страх: если подойду ближе, что-то изменится. И все же… тянуло. Как магнитом к краю.

Глава 6

Легкий толчок в спину, и Олеся почувствовала внезапный прилив сил и решимости. Она стояла на пороге двух миров: между обыденным и фантастическим, между тем, что знала, и тем, что только начинало открываться перед ней. Судьба дала ей выбор: стать частью нового, удивительного мира или остаться в прежней, пусть и знакомой, но уже далекой реальности.

Девушка осторожно подошла к раскуроченному окну и выглянула. Пришельцы не исчезли. Они облетали здание, будто патрулируя периметр, их движения были выверенными, грациозными. Казалось, они чего-то ждали. Сначала непонятно, чего именно. Но вскоре под окнами замелькали черные машины, техника, военные в полной боевой экипировке, с оружием наперевес и броне.

— «Они ждали представителей властей?» — мелькнуло в сознании.

Пришельцы, не вступая в контакт, опустились на несколько этажей ниже.

Олеся не знала, что именно ее толкает на этот шаг — страх, жажда понять, азарт, безрассудство или зов чего-то большего. Внутри она чувствовала одно: нужно идти за ними. Не раздумывая, она бросилась к аварийному лестничному пролету, чтобы спуститься ниже.

Бетонные ступени глухо отдавались под ногами, в ушах стучала кровь, сердце билось так громко, что, казалось, его можно услышать снаружи. Она почти летела вниз, перескакивая по две ступени, пока не добралась до нужного этажа. В этот момент снизу послышались шаги. Глухие, тяжелые, с четким ритмом.

Голоса.

Она замерла.

Это были военные. Подоспели слишком быстро. Олеся поняла, что не успевает — не попадет на контакт с пришельцами раньше. Она не знала, зачем ей это, просто инстинкты вопили, что надо. Скорее всего, военные ее просто уведут, не задавая вопросов. Мгновенно сориентировавшись, она нырнула в приоткрытую дверь ближайшего кабинета. Внутри оказалось пусто.

Столы, перевернутые кресла, разбросанные документы — все указывало на поспешную эвакуацию. Люди бежали, как только началось землетрясение, не дожидаясь ни спасателей, ни приказов покинуть здание. Ей повезло.

Олеся спряталась за перевернутым шкафом и затаила дыхание. Военные промчались мимо — один из них заглянул в проем, но не вошел. Видимо, убедился, что помещение пустое. Когда шаги стихли, и коридор наполнился тишиной, Олеся медленно поднялась. Постояла пару секунд, прислушиваясь.

Тихо.

Подошла к двери, аккуратно приоткрыла и выглянула.

Коридор был пуст и темен. Только где-то впереди, за поворотом, звучали голоса — глухие, с жесткими интонациями. Девушка замерла. Сердце стучало в висках, как молот.

— «Ну в самом деле, не убьют же… Просто заблудилась, искала людей…» — пыталась она убедить себя, но внутри все сжималось от страха. Не могла с ним справиться, прислонилась к стене, и замерла на секунду. И тут же поняла: нет, стоять и ждать — хуже. Решилась. Медленно, почти беззвучно, двинулась на голос. С каждым шагом дыхание становилось короче, а ладони — влажнее. Ее начинало лихорадить от адреналина.

Подойдя ближе, Олеся смогла через узкую щель в дверном проходе увидеть эльфов, их скрутили. Они стояли на коленях, руки держали за спиной, головы опустили. Вокруг — люди в военной форме с оружием наготове. Говорили те резко, без лишних слов. Не было ни удивления, ни осторожности. Только жесткость.

И тут девушка поняла: они знали, кто это. У нее внутри все оборвалось.

— «Как? Когда? Почему никто не знал? Почему я не знала?..»

Но главная мысль была другая: теперь она это знает. А, значит… ее могут просто убить. Холодная дрожь от страха прокатилась новой волной по всему телу. Ее смерть военные могут объяснить просто: «погибла при обрушении». Кто будет разбираться? Кто станет искать?

Олесю затрясло. На секунду захотелось просто исчезнуть, стать воздухом. Девушка резко огляделась, судорожно ища хоть какое-то укрытие. Вот она — спасительная дверь в подсобку. Приоткрытая. Не думая, юркнула внутрь и аккуратно притворила за собой дверь, оставив крошечный зазор. Из щели та видела кусок коридора, мимо которого начали двигаться люди с оружием, выводя гостей другого мира. Разговоры стихли. Остались только шаги. Глухие, тяжелые, приближающиеся.

Они шли прямо мимо нее. Сердце колотилось так, что казалось — оно выдаст. Проходя мимо убежища, один из эльфов взглянул прямо ей в глаза.

— «Как он заметил через щель? Я сразу поняла, что он увидел — глаза в глаза, это чувство невозможно спутать. Он не выдал, не замедлил шаг, просто отвел взгляд и продолжил идти…»

Девушка вжалась в стену, даже не дышала. Мышцы свело, все тело было как натянутая струна. Никогда в жизни ей не было так страшно. Никогда.

Мгновения тянулись бесконечно. Она слышала, как скрипит подошва одного из военных. Кто-то выдохнул. Кто-то отдал короткий приказ.

Шаги…

Шаги…

Шаги…

И вдруг — тишина.

Они прошли… мимо. Первый вздох облегчения.

Не заглянули. Не заподозрили. Не нашли. Выдох.

— «Я осталась жива», — последовало облегчение и следующая мысль: — «Пока что…»

Уже готовая покинуть помещение, она приблизилась к темному коридору и застыла, услышав из той комнаты, в которой проводился допрос, шаги. Затаила дыхание, будто это могло помочь.

Поверни хоть один выходивший голову в ее сторону, сразу бы увидели блеск перепуганных глаз. Мужчины, не торопясь, двигались по коридору, обсуждая сложившуюся ситуацию и дальнейший план.

Олеся, сделала шаг обратно. Военные даже не заметили, они были поглощены разговором между собой, из всех фраз она зацепилась только за одну: «Ты правда считаешь, что Airbus A320 с пассажирами мог выжить?»

Олеся не слышала, что на это ответили — стало не по себе от услышанного; она похолодела. Долго стояла в шоке, обдумывая единственный вариант событий. Был только один самолет, который потерпел крушение за последнее время, и в нем летели Максим и Илона. Даже хоронили пустые гробы — им сказали, что при таком падении не остается тел, слишком высоко.

Стало смеркаться, и только в тот момент она пришла в себя, у Олеси зародилась надежда. Выходя из здания, встретила спасателей, разгребающих завалы. Пояснила, что была без сознания, помощь не требуется.

На месте были и военные. У Олеси взяли данные для связи, если понадобится, и отпустили домой. Она не стала искать свою машину — сейчас совсем не то состояние, чтобы садиться за руль: пальцы дрожали, тело будто не слушалось. Гудело все — голова, спина, ноги.

Каждой клеткой чувствовалось: «Еще чуть-чуть — и сдамся».

Просто вызвала такси. По дороге домой молчала, уставившись в окно, в голове было пусто. Все, что происходило, казалось каким-то кошмаром. Нереальным. Только запах пыли на одежде, засохшая кровь на локте и сквозняк в машине говорили: все было по-настоящему. Приехав домой, девушка встретила обеспокоенных родителей Илоны.

Ангелина Александровна бросилась к ней:

— Олесенька, с тобой все в порядке? Где ты была? Что случилось?!

За ней стоял Геннадий Васильевич, хмурый, с потемневшим лицом. Он молчал, но в глазах — буря.

Олеся тихо, без выражения, прошептала:

— Пожалуйста… С вопросами потом. Я очень устала.

Родители переглянулись. Не стали настаивать. Ангелина Александровна только кивнула и отступила, давая ей пройти. Олеся медленно пошла в сторону своей комнаты. Каждый шаг отдавался глухим эхом по телу. Она зашла к сыну.

Максим спал спокойно, глубоко, как умеют спать только малыши, которым неведом страх. Олеся подошла ближе, опустилась на колени у кроватки и осторожно взяла его на руки. Сын что-то тихо промычал во сне, потянулся и уткнулся ей в шею. Она уложила его рядом на кровать, прижав к себе. Прижалась носом к сладкому тельцу, в тепло, в детский запах — смесь молока, крема и чего-то неуловимого, родного. Начала глубоко вдыхать, будто пыталась вытеснить из себя чужой мир, чужие образы, страх, панику, смерть. Дышала, прижимая его сильнее.

И засыпала. Так, как есть: в грязи, в пыли, в чужой крови, с запекшейся ссадиной на лбу, разодранным локтем и синяками на коленях. Она даже не заметила, что ранена. Обо всем подумает завтра. Сейчас — только это.

Только он.

Только дом.

Только Максим.

Глава 7

Утром к нам постучались военные — вместе с ними пришли несколько доверенных лиц от правительства. Всего человек восемь — семеро мужчин и одна миловидная девушка. Небольшая комиссия.

Мужчины были разные, но всех объединяло выражение сосредоточенной отстраненности. Трое в камуфляже — сухощавые, выправка безукоризненная. Один из них, с седыми висками и резкими чертами лица, держался как командир и редко говорил. К нему невольно тянулись взгляды. Остальные — в темных костюмах, с одинаковыми планшетами под мышкой и выражением легкой усталости, словно их уже ничто не удивляло.

Один постоянно поглядывал на часы, другой вел себя чересчур вежливо, с вымученной улыбкой и неестественной мягкостью в голосе, за которой угадывалась холодная расчетливость.

Все они задавали вопросы по очереди, словно играли по сценарию, где каждый имел четко отведенную роль. Девушка молча протоколировала, не вмешиваясь — писала аккуратно, сдержанно, ни разу не подняв на меня взгляда.

Это было то ли допросом, то ли вежливой формальностью — но уж слишком тщательно обставленной. Все будто бы располагало: тишина, свет, привычные запахи, уют. Только вот уют внезапно оказался средой для допроса — и от этого появилось что-то фальшивое. Они пришли ко мне домой. Не вызвали в кабинет, не потребовали явки с вещами. И это настораживало сильнее, чем если бы все происходило официально.

Я спрятала правую руку под стол — пальцы уже начинало трясти. Тремор. Старая знакомая дрожь, отклик из детства. Тогда был перелом, врач говорил — задели нерв. С тех пор рука живет своей жизнью: дергается от волнения, усталости, бессонницы… А иногда даже просто от перемены погоды.

Они задавали вопросы спокойно, вежливо, по очереди. Один спрашивал, остальные наблюдали. Я же отвечала ровно, почти механически. Все это я уже рассказывала — тем, кто допрашивал меня на месте. Теперь повторяла то же самое. Слово в слово.

Комиссия слушала внимательно. Кажется, мои ответы их устроили, или сделали вид.

Общение затянулось — мы просидели чуть больше двух часов. Вопросы не прекращались. Формально — все новые, а по сути — одни и те же. Их просто подавали по-разному: меняли формулировки, интонации, последовательность. Я читала статью про этот метод. Психологическое давление через повтор. Чем дольше продолжается беседа, тем выше шанс, что человек устанет и допустит ошибку.

— Что вы делали в здании бизнес-центра?

— Пришла на работу. Это был мой первый рабочий день.

— Как вы попали внутрь?

— Меня провели. Сначала подошла к стойке администратора, и девушка проводила меня наверх.

— Вы знали ее?

— Нет. Она представилась как Настя. Просто помогла.

— А почему вы так поздно вышли из здания?

— Я упала. Ударилась головой. Долго была без сознания.

— Кто-то был рядом? Кто-нибудь оказал помощь?

— Нет. Я была одна. Очнулась и направилась домой.

— Вы что-нибудь видели? Слышали?

— Нет. Я же говорю, была без сознания.

— Камеры вас не зафиксировали на выходе. Это странно.

— Я вышла через запасной выход. Просто хотела поскорее уйти.

Я отвечала спокойно, сдержанно, не отклонялась от своей версии. Все это я уже говорила — тем, кто допрашивал меня сразу на месте. Теперь просто повторяла.

Кто-то из них вел себя подчеркнуто участливо, кто-то сухо и настороженно. Один даже усмехнулся, будто проверяя, уверена ли я в своих словах.

Комиссия работала слаженно. Один спрашивал, другой наблюдал. Девушка за столом все записывала, и лишь редкий шелест ручки напоминал о ее присутствии в комнате.

Кажется, мои ответы все же их устроили. Или они просто ничего нового не услышали.

«Гости» замолчали. Один из мужчин закрыл папку, другой взглянул на часы. Кто-то обменялся коротким кивком с сидящим напротив — и стало ясно: опрос окончен.

— На сегодня достаточно, — сказал старший по званию.

Все одновременно поднялись. Ни один из них не притронулся к чаю, находившемуся на столе. Стулья заскрипели, бумаги исчезли в кожаных портфелях. Без суеты, но с точной, отработанной синхронностью.

Перед уходом один из делегации еще раз обратился ко мне:

— Если вы хоть что-то вспомните, немедленно сообщите. Это важно.

Я кивнула, стараясь говорить спокойно и убедительно:

— Обязательно. Если вспомню хоть что-то, сразу дам знать.

Я сохраняла внешнее спокойствие, но инстинктивно ощущала: от этих людей исходит угроза. Не прямая, не озвученная — холодная, скрытая, но абсолютно реальная. В тот момент в голове стучала мысль: нужно защитить сына.

Ангелина Александровна первой поднялась со своего места, когда комиссия дала понять, что беседа окончена. Женщина аккуратно поправила край платья, сделала шаг вперед и с вежливой улыбкой сказала:

— Я вас провожу.

Никто не возражал. Она открыла им дверь, держа, пока все выходили, при этом тихо, по-деловому, прощалась с каждым:

— Спасибо, что нашли время… Всего доброго… Будем на связи…

Голоса затихали в коридоре. Стук каблуков, щелчок замка входной двери, приглушенные шаги на дорожке к калитке. Ангелина Александровна вышла с ними за пределы дома — до самого выхода с участка. Ее манеры были безупречны, хотя в каждом движении чувствовалось: она хочет убедиться, что все ушли.

Через несколько минут она вернулась — лицо все еще сохраняло вежливую улыбку, но взгляд стал настороженным. Увидев, как сидит муж, мгновенно переменилась в лице. Настроение улетучилось, уступив место тревоге.

Робким голосом Ангелина Александровна произнесла:

— Я, наверное, схожу, проверю, как там Максик, внучок. Может, давно проснулся и лежит тихонько в кроватке, играет…

Не дожидаясь ответа, она развернулась и вышла из комнаты, стараясь не встречаться с нами взглядом.

Геннадий Васильевич посмотрел на меня. В глазах было отчаяние — тяжелое, глубокое. Несколько секунд он просто смотрел, будто пытаясь разглядеть, осталась ли во мне хоть капля колебания, потом, глухо, будто из самого нутра, спросил:

— Врешь?

— Вру, — сказала я.

Он отвел взгляд, опустил голову, провел рукой по лицу. Задержал дыхание, будто собираясь с силами. Затем тихо, почти шепотом, выдавил:

— Забудь все, что там видела, девочка. Ради сына. Ради нас.

И снова замолчал. Только сидел, тяжело облокотившись на колени, будто этот разговор отнял у него последние силы.

Я не стала его отвлекать от мыслей. Не задала ни одного вопроса, хотя внутри их десятки. Все это время он молчал, и я чувствовала — сейчас лучше не трогать. Он был глубоко погружен в свои мысли, и туда мне не предоставлялся доступ.

Я встала, бесшумно отодвинула стул и направилась к лестнице. Решила подняться к сыну. Мне нужно было увидеть его — убедиться, что с ним все хорошо.

Шаги по ступеням звучали глухо. Дом, еще недавно наполненный чужими голосами, теперь казался непривычно пустым. Но тишина не приносила облегчения, а давила. Напоминала, что все еще далеко от завершения. Все только начинается.

***

Олеся чувствовала, как мысли роем проносятся в голове. Ринуться спасать любимого и подругу? Но как? Подвергнуть опасности себя и сына? Глупо. Бессмысленно. Безумно. Сейчас у нее нет ни плана, ни возможности. Нужно больше сведений. Больше понимания. Только вот как их добыть?

Всю дорогу до спальни она мельком перебирала варианты. Один за другим — строила, отбрасывала, снова начинала. Представляла последствия, ужасалась, возвращалась к началу. Голова гудела от напряжения.

Толкнув неплотно прикрытую дверь в комнату, она застыла на пороге.

Ангелина Александровна сидела у кроватки, бережно прижимая младенца к себе. Женщина подняла глаза на Олесю и, едва заметно улыбнувшись, прошептала:

— Проснулся… но, кажется, снова засыпает.

Сердце девушки дрогнуло. Все внутри сжалось от любви и страха. Она не была готова ставить на кон его жизнь — ради призрачной надежды вернуть тех, кто, возможно, уже за гранью.

Молча, легким жестом, она попросила передать малыша. Ангелина Александровна поняла без слов, осторожно вложила ребенка ей на руки и, не говоря ни слова, отошла ближе к выходу, намереваясь уйти. На мгновение остановилась, глядя на девушку.

Олеся села на край кровати, устроившись поудобнее, и прижала малыша к себе. Тот чуть пошевелился, тихонько всхлипнул, потом нашел губами грудь и начал сосать, успокаиваясь с каждой секундой.

Она гладила его по спинке, вдыхала запах — чистый, теплый, настоящий. Маленькое тело было таким хрупким, но каким-то необъяснимым образом давало ей силу. Пока он здесь, рядом — она не имеет права сломаться и тем более права ошибиться.

Малыш посасывал спокойно, с редкими глубокими вздохами. Его глаза были почти закрыты, ресницы дрожали.

Все остальное — разлом, страх, пропавшие — на мгновение отступило. Здесь было только это крохотное существо, для которого она — вся вселенная.

В дверном проеме бесшумно стояла Ангелина Александровна, просто смотря на них, и в ее взгляде читалось многое: любовь, усталость, тревога. Потом она слегка улыбнулась — почти незаметно — и, не произнеся ни слова, развернувшись, вышла из комнаты, направившись к мужу.

Мужчина продолжал сидеть на том же месте, неподвижно, погруженный в свои мысли. Он не заметил, как подошла супруга.

Ангелина Александровна тихо остановилась рядом и положила ладонь ему на плечо, привлекая внимание. Прохладная рука мягко коснулась, и только тогда Геннадий Васильевич вздрогнул и повернул голову — рядом стояла Ангелина. В ее глазах читалось беспокойство. Без слов, без вопросов — она просто была рядом и все понимала.

Он молча положил ладонь поверх ее, сжал слегка — не как жест силы, а как попытку за что-то удержаться.

— Как Максик? — спросил тихо, не отрывая взгляда от пола.

— Все хорошо, — так же тихо ответила Ангелина. — Проснулся… Олеся кормит его.

Он кивнул, будто с запозданием пропуская через себя эту новость.

— Все хорошо? — мягко спросила та, наклоняясь чуть ближе.

Геннадий Васильевич долго молчал. Затем, едва слышно, ответил:

— Не знаю.

Он не посмотрел на жену, и она больше не спрашивала. Просто осталась рядом, не убирая руки. Ангелина чувствовала, как под ее ладонью дрожит напряженное плечо мужа. Он всегда казался ей сильным, собранным, почти неуязвимым даже в самые тяжелые моменты. Но сейчас мужчина сидел, как человек, у которого отобрали опору. И это пугало ее сильнее, чем любые новости.

Она старалась держаться. Нужно было оставаться спокойной — ради него, ради Олеси, ради Максика. Ее девочка была растеряна, внучок еще слишком мал, а муж, похоже, знал или догадывался о большем, чем хотел бы. Она видела внутреннюю борьбу и понимала: он бы предпочел не понимать происходящее до конца.

Ангелина чуть крепче сжала его плечо. Он наконец поднял взгляд на нее. В этих глазах было все: тревога, благодарность и молчаливая просьба остаться рядом.

Глава 8

Прошел год с тех событий. В самом начале мое решение «забыть» казалось правильным. Я думала в первую очередь о сыне и близких.

Однако каждое утро начиналось с вопроса: а правильно ли я поступила? А вечер — с тупика, в который упиралось любое размышление. Радости не было, даже краски материнства потускнели.

На работу больше не вышла — не потому, что не хотела, просто не могла. Внутри что-то осталось незалеченным. Слишком глубокая рана. Я старалась быть рядом с сыном все время, будто если отведу от него взгляд — он исчезнет, как исчез Максим.

Я не пожалела, что не купила квартиру, как планировала изначально. Это решение дало возможность просто жить. Или выживать. Существование разлома не давало мне шанса забыть. Эта мысль съедала меня изнутри: а вдруг они живы? А вдруг я сдалась слишком рано?

Центр города «Х» был полностью закрыт. Все въезды и выезды перекрыты бетонными блоками. В кратчайшие сроки возвели массивные монолитные стены высотой с пятиэтажный дом. По периметру круглосуточные патрули, видеонаблюдение, сенсоры движения. Повсюду — охрана в черной амуниции с автоматами наперевес. Их лица скрывали балаклавы, а движения были отточены, как у хорошо натренированных бойцов. На груди у каждого — металлический жетон с выбитой стрелой и надписью: «В.С.Н-ПЕРЕСВЕТ»[2].

Все вокруг напоминало осадное положение. Люди старались держаться подальше от этих мест. Внутри зоны — абсолютная неизвестность.

СМИ сообщали: теракт с применением тактического ядерного оружия. Радиоактивное заражение. Территория признана непригодной для восстановления. Доступ строго запрещен. Никто не сомневался. Общество быстро притихло. Официальная версия устроила всех. Но не меня.

Я не забыла, что слышала, видела, чувствовала.

Я знала, что Максим и Илона не погибли. Просто… не могла это доказать.

Но однажды поняла: так больше жить невозможно, и если я не расскажу это кому-то — сойду с ума. Единственным человеком, кому я могла довериться, оказался Геннадий Васильевич.

Я пригласила его вместе с женой на пикник в Лосиный остров. Прогулка с внуком, свежий воздух, шашлыки — обычный повод для встречи. Хорошее место. Дышится легко. И, как оказалось, говорится тоже. Мы немного прогулялись с сыном. Затем Максим убежал к пруду, бабушка отправилась следом, а я негромко сказала:

— Геннадий Васильевич, можно вас на пару слов?

Он кивнул, поднимаясь с лавочки, и пошел рядом, не задавая лишних вопросов. Когда мы отошли вглубь аллеи, я остановилась, глубоко вдохнула и начала говорить. Голос сначала дрожал, но с каждым словом становился тверже.

— Я слышала разговор. Тогда, в бизнес-центре, когда небо расколол разлом. Там были военные. Они говорили… — я запнулась, — …что Airbus A320 с пассажирами мог выжить. Возможно, он просто пролетел через такой же разлом в небе.

Геннадий Васильевич остановился. Лицо стало серым. Он долго молчал. Смотрел на меня как на человека, который сообщил о смерти родного.

— Почему ты молчала? — наконец спросил он.

— Боялась. За сына. За всех. А потом просто не могла. Ждала, надеялась, что появятся доказательства. Но… их не было.

Он провел рукой по лицу, будто стирал с себя эмоции, а потом заговорил неожиданно спокойно:

— Эти разломы… появляются везде, то там, то тут. Кто в теме, тот знает. Но говорят об этом только шепотом, потому что за такие разговоры можно лишиться всего. Центр города «Х» не просто так обнесли стеной. Я давно догадывался. Просто… не было повода говорить вслух.

Он сделал паузу, взгляд метнулся в сторону пруда, где играл Максим. В голосе его появилась грубоватая усталость:

— Мы с Ангелиной старики. Что нам терять? Только внука. Он — наше все. С тех пор, как не стало дочери… — он сглотнул. — И вот теперь ты говоришь, что, может быть, она жива?

— Я не утверждаю… Но если есть хоть малейший шанс…

— Да. Шанс. Но какой ценой? — он посмотрел мне в глаза. — Ты понимаешь, что это может стоить жизни не только тебе?

— Понимаю. Но по-другому не могу.

Он кивнул. Медленно. Будто приговаривал сам себя. Несколько секунд просто молчал, потом тяжело выдохнул:

— Хорошо. Я подумаю, что можно сделать. Но с этого момента — никому ни слова. Даже Ангелине. Ни намека. Поняла?

— Поняла.

Он взглянул на меня долгим, выцветшим взглядом человека, который многое в этой жизни видел и пережил.

— Только ты должна быть уверена, Олеся. Не на словах, внутри. Мы с Ангелиной… мы прожили. А вы только начинаете. И если ты решишь ступить в это болото, назад дороги не будет.

Я кивнула. У меня подгибались колени, но впервые за долгое время стало чуть легче. Я сказала правду, и Геннадий Васильевич не отвернулся.

***

Прошло еще три долгих года. Чтобы добраться до информации, Геннадий Васильевич расширил бизнес, начал ходить по приемам, знакомиться с нужными людьми. Я сопровождала его, задачей было общение. Я самообразовывалась, штудировала все, что касалось военной тематики. На приемах я не молчала, а дискутировала, доказывала, что не глупая девчонка.

Так я и познакомилась с Гладенко. Он занимал одну из ключевых должностей. Как ни странно, у меня получилось его заинтересовать сначала умом. Я старалась быть вовлеченной в разговоры, шутить вовремя, задавать правильные вопросы. А потом, после пары приемов, где я из кожи лезла, чтобы выглядеть на миллион — он оценил меня и как женщину.

Я помню этот масляный блеск в его глазах, когда он скользнул по мне взглядом с ног до головы, задержался на шее, на талии. Мысленно усмехнулась: попался. Я прекрасно понимала, к чему это может привести, но была готова платить любую цену. Он стал приглашать меня чаще. Сперва ужины, потом — выходные. После я оказалась в его загородном доме, под охраной, без связи, с иллюзией уюта.

Гладенко держал меня рядом целый год, как игрушку. Очередную любовницу.

Я выносила все — его жирные прикосновения, приторные комплименты, неискренние признания и пошлое хвастовство перед друзьями.

Иногда он говорил, устраиваясь ближе:

— Ты у меня особенная, Лесь. Ты не такая, как все. В тебе ум, сила, и… — он задерживал взгляд на моей груди, — огонь. Ты можешь быть женой генерала, если будешь послушной.

Я смотрела сквозь него и улыбалась — ровно настолько, чтобы не насторожить.

Потом начала устраивать сцены. То говорила, что все это грязно, и я устала быть просто телом на заднем плане, то рыдала, что хочу большего и всегда мечтала о карьере в военной структуре, что могу быть там полезной.

А потом смягчалась. Садилась ближе. Говорила тихо, соблазнительно:

— Представь, как на мне будет смотреться форма. А потом как ты ее будешь снимать… медленно…

Он замирал, жадно глядя на меня. И я знала: он загорался моей идеей.

Однажды он сказал:

— Ладно. Хочешь карьеру, будет тебе карьера. Но сначала поедешь со мной. Покажу тебе кое-что, от чего у тебя дух захватит. И ты поймешь, что значит сила.

Я кивнула. Это был мой шанс. Я подыгрывала, кокетничала, гладила его по руке. Но внутри горело только одно: попасть на базу.

Он сдержал слово и оформил пропуск. Сказал, что «устроил» меня в отдел закупок, но по факту я стала просто сопровождающей. Формально — помощница. Неформально — все та же игрушка.

База была засекречена. Доступ туда имели только по спецпропускам. Сложная логистика, подземные уровни, биометрические шлюзы.

Гладенко хотел блеснуть. Показать, что у него есть власть. Удивить. А еще поразить, усердно намекая:

— Там такое… ты потом будешь мне всю ночь глаза строить. Они живые. Понимаешь? Не в кино, не в комиксах. Настоящие. Мы держим их. Они не с нашей планеты.

В машине он был в отличном настроении. Включил музыку, подмигнул.

Я протянула ему бутылку джина, заранее подмешав туда немного снотворного и слабительного. Знала, что такой коктейль как-нибудь да сработает и даст необходимое время.

— Держи. Из мини-бара. Ты ж вечно жалуешься, что у меня все по ЗОЖу.

Он хмыкнул и сделал пару глотков.

— Странный вкус.

Я пожала плечиками и произнесла вскользь:

— Импорт, наверное.

Внутри все сжалось от страха разоблачения. Я не знала, сколько у меня будет времени. Может, всего пять минут. Может, больше или меньше.

Когда мы спустились на минус четвертый уровень, Гладенко уже пошатывался. Щеки стали багровыми, глаза налились слезами, он замедлил шаг.

— Что-то… нехорошо… — пробормотал он. — Давление что ли… или я с непривычки…

— Может, воздух? Тут глубоко, — я сделала заботливое лицо. — Сядь, я сейчас за помощью схожу.

Он кивнул, я помогла прислониться к стене, аккуратно вытащив ключ-карту от дверей. Секунда — и я свернула в нужный коридор. Внутри был полумрак. Мигающее освещение. Бетонные коридоры, двери с замками и цифрами. Я шла быстро, но старалась не дышать громко. Один поворот, второй…

И вот стеклянная камера. Она нашлась именно там, где и говорил Гладенко. Изнутри ее подсвечивала бледная голубая лампа. На полу лежало что-то худое. Человекообразное. Белая кожа. Лицо словно высечено — тонкие скулы, полузакрытые глаза. Волосы отливали серебристым блеском, но оставались спутанными.

Эльф.

Я замерла у стекла. Не дышала. Он приподнял голову, с трудом. И заговорил. Тихо, на незнакомом языке. Потом повторил уже на ломаном русском:

— Помоги… Портал… закрыть… Разлом… они не понимают…

Я сделала шаг ближе. Колени дрожали.

— Кто ты?

— Тот, кто… пытался предупредить. Не враг.

— Максим? — вырвалось у меня.

Он покачал головой.

— Я знал тех, кто ушел через разлом. Они живы. Но долго не продержатся. Время там иное.

Он поднял дрожащую руку. В ней — коса с серебристыми серьгами.

— Символ… мир. Возьми. Найдешь других. Артефакт… он у вас. В подземелье. Только ты сможешь…

Он не договорил. Глаза его закатились, рука упала. Я стояла с косой в руке. Все внутри оборвалось. Но я уже знала: назад дороги нет.

Когда я вернулась в коридор, Гладенко лежал на полу, прислоненный к стене. Живой, но в отключке. Его лицо вспотело, дышал он хрипло.

Я наклонилась, быстро проверила пульс. Слабый, но стабильный.

На секунду мелькнула мысль: добить? Обрезать все риски?

Но я не убийца. И он нужен мне как прикрытие.

Я сорвала с него бейдж, активировала тревожную кнопку и скрылась в сторону техпомещений.

Глава 9

Уже в машине я услышала по рации фразы:

— Объект «Гладенко» найден. Состояние стабильное. Возможно, отравление.

— Кто был с ним?

— По записям никого. Камера в секторе 4А не работает.

И я усмехнулась. Значит, удача на моей стороне. Гладенко, если очнется раньше, скажу, что испугалась.

Домой вернуться получилось только поздно вечером. Сердце стучало неровно, ладони горели. Все тело будто гудело от перенапряжения, но я держалась. На пороге меня встретил сын. В пижаме, с заспанными глазами.

— Мам, ты где была? — спросил он, прижимаясь к моему боку. — Я соскучился.

Я обняла его крепко. Долго. Не хотела отпускать.

— Все хорошо, зайчонок. Я рядом. Мы сегодня будем вместе, ладно?

Он кивнул.

Я уложила его спать, но сама не могла ни сидеть, ни лежать.

Прошла в ванную, закрылась. Открыла аптечку, достала таблетку — от тревожности — и тут же убрала. Времени не было на сон, на «успокоиться», на еще один день. Я села на край ванной и достала артефакт. Он казался холодным, но пульсировал, будто чувствовал мое напряжение.

Слова эльфа крутились в голове, снова и снова: «Портал. Время не то. Найдешь других…»

Максим и Илона были где-то там. И я теперь знала, что не сумасшедшая. Внезапное осознание прояснило все: ждать больше нельзя.

Я вышла из ванной, села к столу. Достала карту, распечатки, маршруты, телефон сняла с режима «самолете». Связалась с человеком под псевдонимом Гром, мы работали через анонимный канал уже месяц. Он знал, что должен сделать — протест, шум, отвлечение. Подтвердил: завтра в два часа по полудню все начнется.

— Нет, не завтра. Сегодня.

Я посмотрела на Максима. Он спал. Тихо. Спокойно. Как спят только дети, когда рядом мама. Я больше не могла позволить себе ждать. Не могла рисковать, за мной уже могли ехать, Гладенко мог уже проснуться. Или исчезнет разлом, или протест блокирует власть. Столько всего, и это противное чувство тревоги и ощущения, что время уходит…

Решение было принято.

Я собрала вещи. Деньги, документы, артефакт, энергетический батончик, вода, запасной свитер — все привычно, будто я бегала уже не раз. И ведь когда-то я не умела даже рюкзак правильно укладывать, а теперь — беглянка с миссией.

В полночь я разбудила Макса. Он зажмурился от света, но не капризничал.

— Мам… что случилось?

— Мы едем в путешествие, зайка. Только ты и я. Сейчас.

Он кивнул. Не спросил куда. Он всегда мне верил.

Мы оделись быстро. Максим натягивал носки, зевая, но не жаловался. Я накинула простую куртку, капюшон — по ночному городу гулял легкий ветер, и нужно было слиться с темнотой. Рюкзак лег за спину, ремни подогнаны. Все. Больше здесь ничего моего не осталось.

Я выключила свет, медленно закрыла дверь. Ключ не повернулся с первого раза — словно не хотел отпускать. Я постояла несколько секунд, уткнувшись лбом в косяк.

Мы вышли на улицу. Максим крепко держал меня за руку. На стоянке тускло горел фонарь. Машина стояла чуть поодаль, как договаривались с водителем.

— Олеся, — тихий голос позади заставил меня вздрогнуть.

Я обернулась. В темноте, в тени от дерева, стоял Геннадий Васильевич. На нем куртка поверх пижамы, руки в карманах.

— Уходите? — спросил тот.

Я кивнула. Без слов. Он все и так знал.

Он посмотрел на внука, потом на меня.

— Удачи, — произнес он тихо. — Только не возвращайся без них.

Я почувствовала, как в горле что-то защемило. Хотелось подойти, обнять, но не могла, было бы тяжелее уйти. Я просто кивнула.

Максим глянул на него и тихо сказал:

— До свидания, дедушка.

Мы сели в машину. Двигатель завелся плавно. Я посмотрела в зеркало — он все еще стоял там, не двигаясь. Лишь поднял руку, почти незаметно.

Через полтора часа мы подъехали к внутреннему периметру. КПП В.С.Н. — массивные ворота, охрана в черной амуниции, пулемет на броневике. Все как на фотографиях, что я когда-то видела тайком.

Я невольно сжала руку Максима.

Водитель был спокоен. Даже чересчур. Он закурил, опустил окно, вытянулся.

— Все нормально. Тут свои, — бросил он, не глядя на меня.

Я не успела ничего спросить — как по рации с КПП кто-то сказал:

— Черная «шестерка», номер семьсот двадцать восемь. Пропуск подтвержден. Открывайте.

Огромные створки медленно поехали в стороны. Машина тронулась, плавно проехала под гул прожекторов.

Я снова ощутила это странное чувство: будто меня впустили не сюда, а внутрь себя. Как будто с этого момента все уже не по-настоящему. Или наоборот — только теперь начнется реальность.

Через пару минут мы остановились у знакомого здания — моего бывшего офиса. Оно стояло на фоне неба, будто изуродованный памятник самому себе. Половина фасада обрушена, стекло повсюду, верхние этажи будто обглоданы.

Напротив — зияющий разлом вверху. Он не пульсировал, не вращался. Просто был как разорванный шов в самом воздухе.

Водитель заглушил мотор, повернулся ко мне:

— Дальше не поеду. Приказ — только до точки. Остальное на тебе.

— Спасибо, — выдохнула я.

— Удачи, — сказал он и тронулся. Без лишних слов.

Мы остались одни. Посреди мертвого города. Максим держал меня крепко за руку.

На улице стояла оглушающая тишина. Даже ветер, казалось, исчез. Был слышен только слабый, почти электрический треск, исходящий от разлома, как когда долго горит лампа.

Я подняла голову. Тридцатый этаж. Пешком.

Вдохнула глубже и сказала:

— Пойдем. Нам нужно наверх.

Мы вошли в здание. Внутри было пыльно, пахло гарью и старой бумагой. Много где обрушились перекрытия, но лестница уцелела.

Максим не говорил ни слова. Он знал: сейчас не время для вопросов.

Этаж за этажом. Ступень за ступенью. Сначала шли быстро, потом медленнее. На шестнадцатом пролете я села на ступень — нужно было отдышаться и прийти хоть немного в себя. Тяжело дышала, в груди жгло, колени дрожали.

— Мам, хочешь, я тебя подожду, а потом мы пойдем дальше? — спросил Максим тихо, присев рядом.

Я усмехнулась сквозь кашель.

— Нет, зайка. Мы вместе. До самого конца.

Дальше мы шли медленно. Иногда на четвереньках, так как ничего не было видно, а пол был усыпан бетонными фрагментами стен. Иногда просто ползком, потому что приходилось пролазить между завалами наверх.

Здание за эти годы значительно разрушилось. На двадцать восьмом этаже у меня потемнело в глазах. Все тело болело. Сил почти не осталось. И тут… я услышала приглушенный шум снизу, прислушалась и поняла: это стук сапог. Быстрые, тяжелые, военные. Кто-то поднимался. И быстро.

Схватив Максима, я почти побежала, адреналин открыл второе дыхание, и силы появились. Остался один пролет. Один, господи, дай мне сил успеть…

Я влетела в знакомый коридор. Дальше кабинет начальника — он чудом остался в том виде, в котором я его запомнила.

Шаткая дверь открылась с глухим скрипом. Разлом прямо передо мной. Он завис высоко в небе, как гигантская рана с изломанными краями.

Прижав Максима к себе, достала артефакт. Он пульсировал — свет мягкий, теплый, будто звал своих. В этот момент за спиной хлопнула дверь. Тяжелые шаги.

Раздались крики:

— Стоять! Не двигаться!

Я шагнула к краю обрушенной стены. Сына взяла на руки и крепче прижала к груди.

Подняв руку с артефактом, разлом вспыхнул лиловыми сполохами, озаряя ночное небо, и затянул нас одним мгновением. Воздух сжался. Комната исчезла. Голоса растворились. Последнее, что я услышала — короткий щелчок, будто кто-то выключил ток.

И все. Разлом в небе над городом «Х» исчез…

Эпилог первый

По коридору разносился стук каблуков — тук-тук, тук-тук. Два мужчины шли сосредоточенно и угрюмо. Один врач — в опрятном, чуть поношенном халате, с темными кругами под глазами. Второй — бизнесмен, известный в городе человек, влиятельный, хмурый, с руками, стиснутыми за спиной.

Хотя это была частная клиника, одна из самых дорогих в регионе, внешне здание мало чем отличалось от любой другой психиатрической больницы. Белые стены, закругленные углы, решетки на окнах, тихое, выверенное до миллиметра, пространство. Все здесь будто кричало о порядке, но тот имел привкус изоляции и холода.

Белые стены и редкие окна с матовыми стеклами навевали тоску на Геннадия Васильевича. Иногда ему казалось, что даже в двадцать первом веке, попав в такое место, выбраться можно только через могилу. Ни дорогие капсульные кровати, ни звукоизоляция, ни имитация «домашней атмосферы» в зонах отдыха не спасали — за фасадом уюта скрывалась стерильная, идеально контролируемая тюрьма.

Коридор, по которому они шли, был узким, с арочным потолком, выкрашенным в такой же белый цвет, как и стены. Светильники, утопленные в потолок, излучали холодный дневной свет, создавая ощущение бесконечного утра, которое здесь никогда не становилось полднем. Белая плитка покрывала не только пол, но и стены, местами глянцевая, как в операционных. Даже воздух казался вычищенным, лишенным запахов и эмоций.

Двери в палаты — массивные, тоже белые, без номеров, без опознавательных знаков, без ручек снаружи. Были только крошечные смотровые окошки и электронные панели доступа.

Они остановились у одной из таких дверей. На табличке, выполненной в нейтральном сером, выбито одно слово: «Палата №0».

Врач приложил карточку к панели и щелкнул замок. Затем открыл смотровое окно. Внутри, в просторной, залитой блеклым светом, палате, на аккуратно заправленной кровати лежала молодая женщина. На первый взгляд абсолютно здоровая — чистая, ухоженная, в мягкой хлопковой пижаме, с распущенными волосами и ясными глазами, смотрящими в потолок. Улыбка на ее лице была едва заметной, но отчего-то не радостной. Она не моргала. Не двигалась.

— Доктор, ей можно как-то помочь? — спросил Геннадий Васильевич, сдерживая тревогу.

Врач тяжело вздохнул и чуть приподнял брови.

— Поймите, человеческий мозг — чрезвычайно сложная система. В момент сильного стресса, когда психика ломается, человек может полностью «закрыться», чтобы выжить. Эта девочка пережила серию трагедий… Последней каплей стала потеря ребенка. Сейчас мы можем лишь поддерживать ее тело. Все остальное — вне нашей власти.

Геннадий не сразу ответил. Он все еще смотрел на Олесю, будто надеясь увидеть в ней хоть тень реакции.

— Доктор, как вы думаете… Ее сознание еще сохранилось?

Тот помолчал, глядя на девушку почти с печальной нежностью.

— Думаю, да. Сознание у нее осталось. Просто… Олеся ушла в мир грез. Это был ее выбор. Там, внутри, ей, возможно, легче, чем здесь.

Послесловие от автора

Каждый в жизни выбирает свой путь — и не нам судить, правильный он или нет. Закрыться в глубинах собственного разума и жить в созданном там мире — тоже форма существования. Для одних — непостижимая, странная, почти пугающая. А для других — единственная возможная, ведь иногда внутренняя реальность становится единственным местом, где не больно.

Эпилог второй

Олеся остановилась на самом краю. Разлом дышал — светился изнутри переливами, пульсировал, будто звал. Тревога сжала грудь, но девушка не отступила. Ладонь сына в ее руке дрогнула. Он молчал, прижавшись к ней, — такой храбрый, такой маленький.

Она взяла ребенка на руки, крепко прижав к себе, как тогда, когда он был совсем крошкой, и шагнула вперед.

Мир вокруг сразу изменился — звук исчез, все словно погрузилось в глухой, плотный туман. Только ее сердце стучало — гулко, как в пустом доме. Свет переливался впереди, мерцал по стенам разлома, будто из другого мира просачивалась чужая реальность.

Они шли. Медленно. Осторожно. Под ногами было нечто — не земля, не воздух. Что-то среднее, зыбкое, но при этом надежное. Вокруг проплывали тени — не страшные, просто чужие. Мгновения тянулись, как часы. Сколько прошло времени — неясно. Может, минута или часы. Сын тихо дышал у нее на плече. Она шептала ему что-то успокаивающее, даже не слыша собственного голоса. И вот впереди появился свет. Настоящий, теплый. Он не пульсировал, не мерцал — будто ждал ее с сыном.

Олеся ускорила шаг; сердце пульсировало в ушах, усталость брала свое. И тогда она увидела впереди до боли в груди знакомый силуэт мужчины.

— Максим… — прошептала, не веря.

Он стоял там — живой, любимый, настоящий.

Глаза блестели от слез, руки дрожали.

Он сделал шаг навстречу.

Она бросилась к нему, не отпуская малыша. Обняла сразу, всем телом, всей душой. Максим обнял их с сыном, и в этот момент все исчезло — боль, страх, время. Олеся тут же растворилась в этом счастье. Девушка зарылась лицом в его плечо, вдыхая знакомый запах, такой родной, почти забытый.

Сын тихо шевельнулся у нее на руках и спросил:

— Мама, мы нашли папу?

Олеся улыбнулась сквозь слезы и кивнула.

— Нашли, — прошептала. — И больше не потеряем.

Возможно, все это казалось невозможным. Может, это был сон. Или чудо. А может — награда за то, что она не сдалась.

В новом мире не всегда важно понимать, как все устроено. Главное — быть рядом с теми, ради кого готов идти до конца.

[1] В психологии термин «демпинг» в основном относится к эмоциональному сбросу (emotional dumping), то есть к ситуации, когда человек регулярно и чрезмерно делится своими проблемами.

[2] В.С.Н. — Войска специального назначения.