Иосиф. Первые шаги в магии.

Я сидел на широком подоконнике, уперевшись лбом в прохладное стекло, и смотрел, как мир за ним превращается в акварельный рисунок. Настроение было депрессивным, делать ничего не хотелось. Летний дождь хлестал по листьям, и огромный широколиственный лес, начинавшийся сразу за газоном усадьбы, шумел, словно прибой. Столетние дубы и ясени, чьи кроны уходили к самому небу, гнулись под тяжестью воды. Листва была такой густой и сочной, что казалась черной в пасмурном свете, а стволы, мокрые и лохматые от лишайников, источали запах коры и грибов. Красивый, дикий лес. Парк хозяина усадьбы.

Внизу, по гравийной дороге, чавкая копытами по грязи, пронеслась карета. Лошади — огромные с лоснящиеся от дождя шкурой — всхрапнули, и карету занесло на повороте. Я как раз увидел, как на дорогу, выскочил какой-то пацан в мокрой рубахе, чтобы поглазеть. Возница едва осадил лошадей, карету качнуло, мальчишка шарахнулся в сторону и упал в лужу. Чудом не задавили. Лошади всхрапнули, из окошка кареты высунулась разгневанная физиономия в парике и тут же скрылась обратно — дождь.

Я смотрел на эту возню без особого интереса. Мысли мои были далеко. Мыслями я был там, на стройке, где, мать твою, забыли поставить перила на лестничном пролете. Инженер ПТО, сметчик, механик — идиот, который на старости лет полетел вниз с пятого этажа. Шея, спина... Или уже не спина? Вот я здесь.

Я покосился на своё отражение в мутном от дождя стекле. Худое, бледное лицо, огромные для пятилетки фиолетовые глаза, зрачок с радужкой непропорционально большой, и эти... уши. Чёрт бы их побрал, эти уши. Длинные, остроконечные, торчат из светлых волос, как локаторы. Непонятная раса. Воспоминаний тела нет. Тишина. Никакой прошлой жизни мальчишки, только мои собственные, инженерные, мозги, которые теперь плавают в этом котле с реактором.

Потому что в груди, в районе солнечного сплетения, пекло так, словно я вместо завтрака заглотил плутониевый стержень. Горело постоянно, ровным, тяжелым жаром, от которого кружилась голова.

Утром, когда я очнулся, приходил старик. Тощий, в длинном балахоне, с жидкими седыми патлами. Он садился на край моей кровати, его ладони начинали светиться мягким голубым светом, и он водил ими надо мной, не касаясь. При этом старик смешно причмокивал и бормотал нараспев:

— Вэллэ, вэллэ... омма нииро сша'анно... тш-ш-ш, Иосиф...

Я лежал каменный, боялся дышать. Лечил, походу. Потом он клал руки мне на живот, и из меня, из самого пекла, начинало вытягиваться что-то синее, похожее на дым или холодное пламя, и перетекало в его ладони. Старик жмурился, будто от удовольствия, а мне становилось легче. Жар спадал, и я мог немного поспать. Но через пару часов реактор снова запускался.

Я молчал всё это время. А что говорить? Ну не по-русски же с ними балакать. Скажут — бесноватый, и на костёр. Хрен знает, какие тут порядки. Может тут инквизиция похлеще нашей будет.

Дверь отворилась без стука. Вошла девушка. Лет четырнадцати, не больше, довольно красивая, лапоухая как и я, несмотря на простенькое серое платье и передник. Крепкая такая, румяная, светлые волосы убраны под чепец. Служанка. В руках у неё был поднос с миской дымящейся похлёбки, ломтем хлеба и кружкой. А под мышкой — ночной горшок. Фаянсовый, с крышечкой.

« Ты главное девочка не перепутай, что на стол, а что под кровать...»- усмехнулся я про себя.

Поставила поднос на столик у кровати, горшок водрузила под кровать. Сама встала рядом, руки сложила под внушительной грудью, глаза в пол. Стоит, ждёт. Ну, поедим что ли. Кормили здесь хорошо. Мясо в похлёбке, хлеб белый, не чёрствый. Явно я тут не из прислуги. Может, сынок местного начальника?

Только я ложку закончил облизывать, как дверь снова открылась. Вошёл мужик. Статный, толстоватый, но в теле, не рыхлый. Белобрысый, с пышной бородой и усами, как у какого-нибудь английского лорда из викторианского романа. Одет богато: сюртук с бархатными отворотами, жилет, белая рубашка с кружевным жабо, панталоны и высокие сапоги. А под руку с ним... женщина.

У меня аж ложка застыла. Эльфийка. Самый настоящий эльф, только женского полу. Белые, как снег, волосы, струящиеся по плечам, глаза фиолетовые, огромные, кожа смуглая, но не загорелая, а словно с легким оливковым отливом. Одета... ну, скажем так, для здешнего климата и для замужней дамы вызывающе. Платье из тяжелого шёлка, глубокое декольте, талия перетянута так, что, кажется, вот-вот треснет. Фигура — отпад, спору нет. Но смотрит она на меня... Холодно так, брезгливо. Как на лужицу, которую обошла стороной.

Вот оно что. Может, я их отпрыск? Вроде похож: уши те же, светлые волосы. Только у мужика уши круглые, человеческие. Значит, полукровка. И мамаше моей, судя по взгляду, это не нравится.

Мужик (батя, получается?) о чем-то спросил служанку. Голос низкий, густой. Я не понял ни слова.

— Иосиф ир'нил? Туи эн'далиэ эн'стил? — спросил он, кивнув в мою сторону.

Служанка залепетала в ответ, стрельнув в меня взглядом, и виновато развела руками. Мужик подошёл, тяжело ступая, потрепал меня по макушке своей лапищей, от чего у меня шея хрустнула, и вышел. Эльфийка даже не взглянула на меня. Развернулась и выплыла за ним, шурша юбками.

Служанка низко поклонилась им вслед, а когда дверь закрылась, повернулась ко мне. Взгляд у неё был задумчивый и... деловой что ли. Она снова вышла и вернулась с охапкой платьев и каких-то своих шмоток. Бросила их на широкий деревянный сундук у стены, рядом с моей кроватью.

Ага. Понял. Будет жить со мной. Ну, это она спать где будет? На сундуке? Ясно, со мной в кровати. Места полно. Ладно, девка молодая, тёплая. Ночью не замёрзну, главное, чтоб мылась регулярно, а то от прислуги иногда... того.

На следующий день она принялась за меня всерьёз. Утром, умыв и накормив, она села напротив, взяла мою руку и ткнула пальцем в себя.

— Сильвия, — сказала она чётко. — Силь-вия...

Потом ткнула в меня.

— Иосиф!!Ио-ссиф!!!

Я молчал, изображая шланг. Она вздохнула, как опытный дрессировщик, и показала на небо в окне.

— Эн'нэ.

Потом на дождь за окном.

— Улль'вэ.

Пришлось подыгрывать. Делать нечего, надо учить язык. А то запрут в интернат для умственно отсталых или ещё куда похуже. Я кивнул и осторожно повторил:

— Улль'вэ.

Глаза у Сильвии стали круглыми, как плошки. Она захлопала в ладоши и бросилась меня обнимать. Прям расцеловала в обе щеки. Видать, премия ей капает за успехи в педагогике.

Комната, в которой я очнулся две недели назад, постепенно становилась моей. Не по праву рождения или владения, а по праву привычки. Заточение располагает к изучению деталей.

Она находилась на втором этаже восточного крыла — Сильвия как-то обронила, что это «детская половина», но для четырнадцатого ребёнка она скорее напоминала почётную ссылку. Стены здесь были сложены из тёсаного светлого камня, который местные называли «лунный туф» — при дневном свете он отливал серебром, а к вечеру теплел до медового оттенка. Кладка неровная, кое-где швы заплыли известкой, и по ним можно было читать историю дома, как по карте: снизу камни гладкие, отполированные веками, выше — шершавые, более новые. Видно, достраивали, когда народилось очередное поколение местного семейства.

Окно, мой постоянный пост наблюдения, было шириной в метр. Стекло — настоящее, толстое, зеленоватое, в мелких пузырьках воздуха, застывших навеки в своей прозрачной тюрьме. Сквозь него мир казался слегка болотным, но это придавало лесу за окном особую, древнюю таинственность. Рама — дубовая, чёрная от возраста, с хитрым бронзовым шпингалетом в виде драконьей головы. Пасть дракона раскрыта, и если повернуть хвост, язычок засова выскальзывает из пасти. Механизм простой, но сработан с душой.

Подоконник — моё любимое место. Широкий, в четыре моих детских ладони глубиной, деревянный, исцарапанный веками. На нём сохранились даже чьи-то детские каракули: косые линии, солнышко с лучиками и, кажется, руна, которую Сильвия назвала «оберегающей». Я часто сидел здесь, поджав ноги, слушая, как шуршит дождь по стёклам, и рассматривая лес.

Сама комната была невелика. Шагов десять от двери до окна, восемь — от стены до стены. Высокий потолок терялся в тени, и только днём, когда солнце забиралось высоко, можно было разглядеть тёмные балки перекрытия, резные, с головами зверей на концах. Волки, медведи, кабаны — скалились вниз, на мою кровать.

Кровать стояла у левой стены. Огромная, дубовая, с точеными балясинами по углам, увенчанными шишками. На такой и четверо поместятся. Застелена она была горой перин и подушек в льняных наволочках, пахнущих сушёной лавандой и ещё чем-то травяным, горьковатым. Сильвия каждое утро взбивала их с таким остервенением, будто мстила им за что-то.

Справа от кровати, у стены, стоял тот самый сундук, в котором Сильвия держала наши шмотки. Обитый тёмной, местами потёртой кожей, с коваными углами и огромным замком, который, впрочем, никогда не запирался. Внутри — её нехитрые пожитки и мои новые вещи, которые она приносила от портного. Сундук был старый, с рыцарями и дамами, вытесненными на коже, и пахло от него кожей и воском .

Напротив кровати, у правой стены, был сложен камин. Маленький, явно пристройка более поздняя, чем сама комната. Каменный, с чугунной решёткой, на которой ещё сохранились следы копоти. В углу — поленница берёзовых дров, аккуратно сложенная Сильвией. Камин грел плохо, больше для виду, но по вечерам, когда жар в груди становился невыносимым, я заставлял её разжигать огонь. Смотреть на живое пламя почему-то становилось легче.

Между камином и дверью — платяной шкаф. Высокий, тёмный, под стать всей мебели. Двери глухие, без стекла, с простыми медными ручками-кольцами. Внутри висело несколько детских камзольчиков, пара ночных рубах и плащ — тёплый, шерстяной, с застёжкой-змейкой, которую я поначалу принял за местную диковинку, пока не понял, что это просто шнуровка особым узлом.

Ещё в комнате стоял столик. Обычный, рабочий, возле окна, чтобы свет падал. На нём сейчас лежала стопка бумаг — Сильвия учила меня писать местные каракули, оказавшиеся вполне сносным алфавитом, — и огарок свечи в тяжёлом подсвечнике. Ножка подсвечника была литая, в виде переплетённых змей, и весила, наверное, килограмма три. Если что, хорошая дубинка.

Пол в комнате деревянный и почти полностью закрыт шкурой какого-то зверя. То ли медведя, то ли очень крупного волка — мохнатая, бурая, с тёмной полосой вдоль хребта. Когти на лапах сохранили, и они торчат из-под моей кровати, словно зверь всё ещё пытается выползти наружу. Сильвия говорит, это трофей самого первого графа Торнвальда, а шкуру постелили сюда, чтоб я ноги не простужал, когда босиком скачу.

И запах. Запах в комнате особенный. Смесь старого дерева, камня, лаванды от подушек, воска от свеч, лёгкой затхлости от древних стен и... озона. Да, именно озона. После визитов старика , после того как он вытягивает из меня синее пламя, в комнате пахнет грозой. Свежо и тревожно.

Самое тёмное место — угол справа от входа. Туда свет почти не попадает, и там всегда клубятся тени. Сильвия боится туда подходить по вечерам, рисует в воздухе отводящие знаки и быстро ныряет ко мне в кровать. Я пару раз заглядывал — ничего особенного, просто угол, где стыкуются две стены и каминный выступ. Но тени там действительно густые, как чернила.

Месяц пролетел как один день. Точнее, как тридцать дней интенсивной зубрёжки, перемежающегося с приступами жжения в груди и визитами светящегося старика. Сильвия оказалась терпеливым учителем. Тыкала пальцем во всё подряд и талдычила: «Стол», «Кровать», «Ложка», «Хочешь пить?». Я впитывал как губка. Видимо, тело ребёнка к языкам было предрасположено, да и мой инженерный мозг, привыкший к схемам и сметам, быстро улавливал структуру. К концу месяца я уже мог объясниться. Коверкая слова, с чудовищным акцентом, но мог. Сильвия от радости чуть ли не плясала вокруг меня.

— Господин Иосиф, вы делаете невероятные успехи! — щебетала она, подавая мне завтрак. Иосиф — меня так называли. Просто Иосиф. Без фамилий. Странно, ну ладно.

В то утро дождь наконец кончился. За окном сияло солнце, лес парил, и капли на листьях горели алмазами. Сильвия возилась с моей одеждой, когда дверь распахнулась без стука. Вошёл отец. Сегодня он был без сюртука, в простой льняной рубахе с закатанными рукавами, отчего походил на зажиточного фермера. Только взгляд тяжёлый, цепкий.

— Иосиф, ты делаешь успехи, — прогудел он, кивнув Сильвии, чтобы та вышла. Девушка поклонилась и скользнула за дверь. Отец подошёл, сел на край моей кровати, отчего пружины жалобно скрипнули. — Как твоё магическое ядро?

Я насторожился. Слово «магическое» резануло слух. Магия? Серьёзно? Но вида не подал.

— Я стараюсь... папа? — язык ещё плохо слушался, слово «папа» вышло коротким, детским. — А что такое... магическое ядро?

Он хмыкнул, одобрительно, что ли? И ткнул пальцем мне в солнечное сплетение. В самое пекло.

— То, что у тебя вот здесь.

Я вздрогнул — не столько от боли, сколько от неожиданности. Жар тут же отозвался, пульсируя.

— Горит постоянно, — честно сказал я. — Дед приходит, руками светится, что-то вытягивает синее. Легчает, но ненадолго.

Отец кивнул, будто именно этого и ждал.

— Это Горацин, наш семейный маг. Он купирует переполнение.

— Папа... — я решил рискнуть и спросить прямо. — Что со мной произошло? Почему я вообще здесь? В смысле... в таком состоянии?

Отец вздохнул тяжело, по-медвежьи. Почесал бороду.

— Ты инициировался. Сам, без наставника. Дурак ты, Иосиф. Селестия получила накопитель на день рождения — от своей матери, артефакт родовой, между прочим. А ты, мелкий засранец, выхватил его у неё из рук. И получил переполнение маной. Весь заряд, что копился в камне, впитался в тебя за миг.

У меня внутри всё похолодело. Накопитель? Мана? Я инженер ПТО!! Это что за фэнтези-бред?

— Теперь ты неофит, — продолжал отец, не замечая моего шока. — И мне с этим что-то надо делать. Неофит без контроля — это мина замедленного действия. Либо ядро стабилизируется, либо... нет...

Он встал, одёрнул рубаху.

— Поговорю я с магом Горацином, там решим что делать. — И уже у двери обернулся, бросив через плечо: — Сильвия, ты молодец! Премию получишь вечером.

Дверь за ним закрылась. Я остался сидеть, тупо глядя в стену. Неофит. Магическое ядро. Переполнение маной. Мир, где есть магия, эльфы и графы с шестью жёнами. А я — четырнадцатый ребёнок в семье, полукровка, которого мать терпеть не может. Охренеть подарок на старости лет... Но с другой стороны молодое тело и новая жизнь ... может все не так уж и плохо...

Вошедшая Сильвия застала меня в прострации. Она подошла, присела на краешек кровати, заглянула в глаза.

— Господин Иосиф, вам плохо? Жжёт сильнее?

— Нет, — мотнул я головой. — Сильвия, расскажи про семью. Про мою.

Она замялась, потеребила передник.

— Не положено мне, господин...

— Сильвия, — я постарался придать голосу твёрдости. — Ты меня учишь, ты со мной спишь в одной кровати, ты видишь, как я мучаюсь. Я должен знать. Пожалуйста.

Она вздохнула, оглянулась на дверь, будто проверяя, не подслушивают ли, и зашептала:

— Вы — четырнадцатый ребёнок его сиятельства графа Эдварда Торнвальда. Шесть жён, господин. Ваша мать — леди Сириль, из эльфийского рода Лазурного Ветра. Сейчас она фаворитка, да. Но это... это временно. Его сиятельство часто меняет фавориток. У леди Сириль характер тяжёлый, она не умеет угождать, как другие.

Я кивнул. Вспомнился её ледяной взгляд. Да уж, не умеет.

— А братья? Сёстры?

Сильвия понизила голос до шёпота:

— По секрету вам скажу, господин, только вы никому... Братья и сёстры вас, мягко говоря, недолюбливают. Вы... ну, как бы это... полукровка, а инициировались первым из всех детей. У остальных ядро либо спит, либо слабое. А у вас вон как полыхает. Они завидуют. И боятся, что вы заберёте львиную долю отцовского внимания.

— А я разве не в очереди на наследство? — спросил я, вспомнив стандартные схемы престолонаследия из книжек.

Сильвия горько усмехнулась:

— Наследство? Господин, вы не рассчитывайте на наследство. От слова совсем. Причина... причина нехорошая. Я не могу сказать, сами со временем узнаете. Но скажу одно: вряд ли вы были в состоянии вырвать накопитель из рук леди Селестии . Вы же ребёнок, а ей десять лет всего, она старше и сильнее. Я там была, я видела. Вы просто стояли рядом, когда камень вспыхнул. Искра перескочила в вас. А леди Селестия... она испугалась и выронила накопитель. Но графу доложили иначе.

Она умолкла, глядя на меня с тревогой.

— Будьте внимательны, господин Иосиф. Очень внимательны. В этом доме каждый сам за себя.

Я откинулся на подушку. Вот оно что. Подстава с пелёнок. Десятилетняя девчонка (моя сестра, получается?) свалила вину на меня, а папаша поверил. Или не поверил, но ему так удобнее. Четырнадцатый ребёнок — расходный материал.

Вечер спустился на усадьбу быстро, как это обычно бывает после дождливого дня. Солнце ещё золотило верхушки дальних дубов, а в моей комнате уже сгустились сумерки. Сильвия возилась у камина, разжигая огонь, и я в который раз ловил себя на мысли, что мне нравится наблюдать за ней...

— Господин Айрон, раздевайтесь, — сказала она, не оборачиваясь. — Пора спать. Завтра трудный день, граф велел привести вас к семейному завтраку пораньше.

Я послушно стянул через голову льняную рубашку, в которой ходил днём. Тело всё ещё казалось чужим — тонкие руки, выступающие ключицы, бледная кожа, через которую, кажется, просвечивают вены. И эта вечная тяжесть в груди, пульсирующий жар, который к вечеру всегда усиливался.

Сильвия обернулась, когда я уже залезал под одеяло в одних подштанниках. Подошла к сундуку и начала раздеваться.

Я отвернулся к стене, сделав вид, что рассматриваю трещины в камне. Воспитанный человек, мать его. Но краем глаза всё равно видел отражение в тёмном оконном стекле.

Она стянула через голову своё серое платье, оставшись в длинной нижней рубашке из грубого льна. Но это было только начало. Потом сняла рубашку.

У меня перехватило дыхание. Сильвия стояла ко мне спиной, и я впервые видел её без одежды. Длинные, светлые, чуть вьющиеся волосы спускались ниже поясницы, прикрывая узкую талию и округлые бёдра. Они доставали почти до... ну, до самой попы, если честно. Красивые волосы, густые, блестящие в свете камина.

Она не спеша взяла с сундука ночную рубашку — длинную, до щиколоток, из мягкой шерсти, с вышивкой у ворота. Надела, запахнулась и, распустив волосы по плечам, направилась к кровати.

— Подвиньтесь, господин, — сказала она буднично.

Я отодвинулся к самой стене, чувствуя себя неловко. Кровать прогнулась под её весом, пахнуло теплом, травяным мылом и чистым телом. Сильвия забралась под одеяло и, не церемонясь, притянула меня к себе.

— Замёрзнете, — объяснила она, устраивая мою голову у себя на плече. — А болеть нам нельзя. Горацин занят, лечить некогда.

Я уткнулся носом в её бок и чуть не задохнулся. Мягко. Горячо. И эти... Сильвия была щедро одарена природой. Даже через слой шерсти я чувствовал, как упираюсь в нечто большое, тяжёлое, четвёртого, наверное, размера, не меньше. Она прижала меня крепче, и я буквально утонул в её груди. Горячая, как печка, пахнет молоком и хлебом, и ещё чем-то сладким.

— Спите, господин Иосиф, — её рука погладила меня по голове, как маленького. — Вам расти нужно. Крепкий сон самый полезный, Горацин говорил.

Я лежал, вжатый лицом в эту мягкую, тёплую плоть, и мне это нравилось. Близость молодой здоровой девки которая должна согреть и уберечь от сквозняков молодого господина. Работа у неё такая.

— Сильвия, — пробормотал я, чувствуя, как жар в груди начинает успокаиваться от её тепла. — А нам можно спать вместе?

Она тихо засмеялась, и я ощутил, как вибрация прошла через всё её тело.

— Глупенький, — шепнула она мне в макушку. — Ты дитя. Мне велено беречь тебя и не оставлять одного. А ночью здесь холодно, и тени ходят. И потом... — она чуть отстранилась, заглянула мне в глаза. В каминном свете они казались золотыми. — Если с вами что случится ночью, меня сошлют в северные поместья. А там волки и снег по пояс. Так что спите, господин. Ради меня.

Она снова прижала меня к себе, и я почувствовал, как её рука машинально поглаживает мои острые уши. Приятно, черт возьми. Тепло разливалось по телу, успокаивая даже ядерный реактор в груди.

— Сильвия... — начал я.

— Тсс, — она закрыла мне рот ладонью. — Завтра наговоритесь. А сейчас — спать. Утром завтрак с семейством. Набирайтесь сил.

Я вздохнул и закрыл глаза. Лежать вот так, прижатым к большой, мягкой, горячей груди молодой бабы, было... уютно. Неловко, но уютно. И безопасно. Впервые за месяц я почувствовал, что не один.

Она пахла домом. Тем домом, которого у меня, бывшего инженера, никогда толком не было. Однушки, общаги, стройки — вот и вся жизнь. А тут... девка, кровать, камин, и за окном шумит древний лес.

Сильвия тихо засопела, засыпая. Её рука так и осталась лежать на моём плече, тяжёлая, надёжная. А я ещё долго лежал, слушая, как потрескивает огонь в камине, как ухает сова в лесу, и как ровно, спокойно бьётся сердце под этой мягкой, горячей грудью.

Магическое ядро молчало. Впервые за долгое время не жгло.

— Спокойной ночи, Сильвия, — шепнул я в темноту.

Она что-то пробормотала во сне и прижала меня крепче.

Утро у меня началось с купания в бадье. Сильвия меня старательно отмыла , вытащила и начала вытирать полотенцем...

— Сильвия, — спросил я после паузы. — Семейный завтрак сегодня? Меня, звали?

— О да, господин! — она встрепенулась. — Граф велел привести вас к завтраку в кругу семьи. Это большая честь. Обычно младших детей не приглашают к общему столу.

— В кругу семьи, — повторил я. — Шесть жён, четырнадцать детей и я — "любимчик".

Сильвия хихикнула, но тут же прикусила губу.

— Господин, я ещё по секрету... вы уж простите, что учу, но мне велено. Граф — человек добрый, но справедливый. Если выживете, господин, он устроит вас в Академию магии. Или вы сами поступите, если ядро успокоится. Вы нацеливайтесь на этот путь. Маг из знатного рода, пусть и полукровка, — это вес. А иначе... будете в вечном услужении у рода. Сапоги чистить старшим братьям.

Я посмотрел на свои тонкие детские пальцы. Сапоги чистить? Ну уж нет. Я инженер, я сметы составлял, я механизмы чинил. Магия? Почему бы и нет. В конце концов, физика и химия — тоже магия, только с формулами. А здесь, похоже, можно без формул, одной силой мысли.

— Спасибо, Сильвия, — искренне сказал я. — Ты хорошая.

Она смутилась, покраснела, замотала меня в полотенце и убежала готовить мне одежду к завтраку.

Похоже, меня толкают на какой-то путь. Может, единственный, где я смогу выжить. И, кажется, выбора у меня нет. Ладно, Иосиф, бывший инженер, будущий маг. Посмотрим, что за встречу мне готовит эта «дружная» семейка.

Сильвия нарядили в какой-то дурацкий бархатный камзол, чулки и башмаки, и повела. Зал, куда мы вошли, напоминал не столовую, а тронную. Длинный стол из тёмного дерева, накрытый белой скатертью, свечи в тяжёлых канделябрах, на стенах гобелены с охотничьими сценами — олени, собаки, мужики с рогатинами. За столом уже сидели. Много.

Шесть женщин — шесть жён отца. Все при параде, в платьях с декольте, в драгоценностях, которые сверкали при каждом движении ярче свечей. Моя мать, эльфийка Сириль, сидела ближе всех к отцу — место фаворитки. Одета скромнее остальных, но взгляд... фиолетовые глаза прожигали меня насквозь, будто я таракан, выползший из-за плинтуса.

Восемь сыновей. От мальчишек-погодков до взрослых лбов лет двадцати, уже с усами и надменными рожами. Пять сестёр — куколки в кружевах, от мала до велика. Одна, постарше, Селестия, сестра значит, бросила на меня быстрый взгляд и тут же отвернулась. Та самая, с накопителем. Врать не буду — красивая. Лет десять, белая, как отец, с человеческими ушами, и зелёными глазами.

Я вошёл.

И все скривились.

Будто кислого хлебнули. Кто-то из братьев хмыкнул, кто-то из сестёр прикрыл рот ладошкой и зашептался с соседкой. Жёны уставились с таким выражением, будто я на ковёр нагадил.

Я спокойно дошёл до свободного места в самом конце стола. Самого дальнего. Отодвинул стул, залез на него — ноги до пола не доставали. Сильвия встала за моей спиной, навытяжку, с самым официальным видом.

Я обвёл взглядом стол, стараясь ни на ком не задерживаться, и чётко, как учила Сильвия, произнёс:

— Доброго вечера, отец. Доброго вечера, матери. Доброго вечера, братья и сёстры.

За столом повисла тишина. Потом кто-то из старших сыновей, рыжий и конопатый, фыркнул в кулак.

— Матери? — протянул он, издевательски округляя глаза. — Слышали? Он вас матерями назвал! А ведь только одна из присутствующих дам — его прямая родственница по крови. Остальные — жены графа. Для него — госпожи. Неуч, что с него взять.

— Простите, госпожи, — поправился я, не меняя интонации. Ошибка. Учту.

— Да ладно, Дориан, — лениво отозвался другой брат, темноволосый, с тонкими, чертами. — Он же у нас... особенный. Полудурок. Или как там теперь называют гибридов?

— Маркус, — осадил его третий, постарше. — Не мешай отцу слово говорить.

Граф Эдвард Торнвальд сидел во главе стола, наливая себе вина из пузатого графина. Он поднял тяжёлый взгляд, и болтовня стихла сама собой.

— Иосиф, — прогудел он. — Подойди.

Я слез со стула и подошёл. Коленки, конечно, дрожали, но я старался держать спину ровно. Отец смотрел на меня долго, будто оценивая, потом полез в карман жилета и бросил на стол передо мной десять монет. Золотых. Они звякнули и раскатились по скатерти, отсвечивая тёплым светом.

— Поздравляю тебя, сын, — сказал он громко, на весь зал. — Ты стал неофитом. Это первый шаг. Держи. На карманные расходы.

Тишина взорвалась.

— Золотых?! — взвизгнула одна из жён, пухлая брюнетка в зелёном. — Эдвард, ты с ума сошёл? Ему?! Смертнику?!

— Восемьдесят пять процентов, отец, — подхватил Дориан, тот, рыжий. — Восемьдесят пять процентов неофитов, инициированных в детском возрасте взрываются в первый год, остальные во второй!! Ха ха!! Вы выбрасываете золото на ветер, отец!!!

— И на что он потратит? — хмыкнул Маркус. — На куклы? Ему же по уму лет пять, не больше.

— Он вообще бесплодный, — вставила одна из сестёр, мелкая, но с ядовитым голоском. — Гибриды же... того. Род не продолжит. Зачем на него тратиться?

— Молчать! — рявкнул отец так, что свечи дрогнули.

Все притихли. Граф обвёл их тяжёлым взглядом.

— Это мой сын. Моя кровь. И я буду решать, на кого тратить, а на кого нет. Вы свои золотые заработали? Нет. Вы их выпросили, вынюхали, выблядничали у меня. А он — не просил. Он просто выжил. И пока жив — он мой сын. Всё!! Закрыли рты!!!

За столом надулись, но замолчали. Я стоял, глядя на золотые. Десять монет. Много это или мало — хрен его знает. Но папаша явно меня при всех отмазал. Зачем? Не из любви же.

— И кстати, — добавил отец, снова наливая себе вина. — Ты, Айрон, не думай, что ты тут самый младший и слабый. Ты инициировался. А эти... — он обвёл рукой сыновей, — эти спят до сих пор...Боятся... Ни одного мага в роду, кроме Дориана. А ты — маг. Понимаешь? Ты можешь стать сильнее их всех. Если не взорвёшься, конечно.

Он усмехнулся собственной шутке и махнул рукой:

— Садись ешь.

Я вернулся на место. Сильвия тут же пододвинула ко мне тарелку с мясом. Я ковырял вилкой, краем уха слушая, как за столом снова загудели, обсуждая меня же, но уже шёпотом.

— Да ты посмотри на него, — шипела пухлая брюнетка своей соседке. — Ему же восемь лет! Восемь! А дать можно пять, от силы. И то, если бы не инициировался, никто бы и не подумал, что ему больше трёх!

— Гибриды, — поддакивала вторая. — У них же задержка развития. Пять процентов вероятность, что ребёнок застрянет в детстве лет на тридцать. Вот он, видимо, тот самый случай. Доминирующая эльфийская кровь тормозит человеческую. Смотри, какой мелкий.

— Тридцать лет в теле ребёнка? — хмыкнул кто-то из братьев. — Это ж надо так родиться. Не мужик, не эльф, а так... комнатная собачка.

Я слушал и... улыбался про себя. Внутри. Потому что это было лучшее, что я мог услышать.

Тридцать лет в теле ребёнка? Да это ж подарок! Мне не придётся подстраиваться под поведение прошлого владельца тела, потому что прошлого владельца просто не было в сознательном смысле. Этот ребёнок не жил, он просто существовал. Растение. А теперь в это растение вселился я, инженер ПТО, и могу спокойно раскачиваться, учить язык, вникать в магию и никому не объяснять, почему я вдруг поумнел. Потому что я "задержался в развитии" и внезапно "пошёл в рост". Идеально.

Я поднял глаза и встретился взглядом с Селестией-сестрой. Она смотрела на меня странно. Не враждебно, как другие, а... изучающе. Будто прикидывала, опасен я для неё или нет.

Я отвернулся и уткнулся в тарелку. Пусть думает что хочет.

После ужина, когда все потянулись из-за стола, отец окликнул мою Сильвию:

— Сильвия!Подойди!!

Сильвия подскочила, сделала книксен.

— Да, ваше сиятельство?

— Завтра поведёшь его в город, — граф кивнул на меня. — Купите ему одежду нормальную, обувь, книжки какие детские, игрушки, если захочет. Что положено ребёнку его возраста. — Он помедлил и добавил, понизив голос: — Стражников возьмите с собой. Двоих. Я своего сына восемь лет не видел и денег на него не давал. Пусть теперь хоть город посмотрит.

Сильвия снова присела:

— Слушаюсь, ваше сиятельство.

Я подошёл к отцу, задрал голову.

— Спасибо, папа.

Он глянул на меня сверху вниз, хмыкнул и потрепал по макушке, как в прошлый раз.

— Выживи, Иосиф. Просто выживи. Остальное приложится.

И ушёл, уводя под руку мою мать. Эльфийка даже не обернулась.

Ночью, лёжа в кровати рядом с тёплой Сильвией, я смотрел в потолок и думал. Десять золотых. Город. Стражники. Семья, которая мечтает, чтобы я взорвался. И магия, которая жжёт в груди как реактор.

— Сильвия, — позвал я шёпотом.

— М-м? — сонно отозвалась она.

— А что я могу купить в городе на золотой?

Она приподнялась на локте, удивлённо глянула:

— На золотой? Господин, на один золотой можно купить много хороших вещей. Книгу хорошую, даже по магии. Или два костюма, как на вас сейчас, только взрослых. Или месяц учиться у хорошего мастера. Десять золотых — это... это состояние для простого человека.

Я присвистнул про себя Вот это масштаб цен.

— Спокойной ночи, Сильвия.

— Спокойной ночи, господин Иосиф.

Я закрыл глаза. В груди пульсировал жар. Город, магия, братья-ублюдки и одна загадочная сестра, которая слишком внимательно на меня смотрела.

Завтра будет новый день. И новый мир. А я всё ещё жив. И, кажется, это только начало.