Иридан

В кроне Великого Древа, чьи ветви пронзали облака, а корни обнимали сердце земли, стоял хрустальный дворец, сплетённый из росы, паутинок и лунного света. Здесь правил юный король Иридан, чьи крылья, подобно витражу, переливались всеми оттенками заката. Его меч, Лучезар, был выкован из луча первой утренней звезды — лезвие искрилось, как лед, но горело яростью солнца.

Королевство Иридана было миром танцующих ветров и цветущих ветвей. Бабочки-стражники в доспехах из лепестков роз патрулировали ветви-террасы, а мудрые гусеницы-архивариусы хранили секреты мироздания в коконах-библиотеках. Но однажды гул, тяжёлый и зловещий, нарушил гармонию: с запада, окутанные дымом пыльцы, примчались шмели-завоеватели. Их броня, чернее ночи, звенела сталью, жала-копья источали яд, а глаза пылали жадностью — они жаждали нектара Великого Древа, дарующего бессмертие.

Иридан встретил врага на мосту из паутин, что висел над бездной. Его голос прозвучал, как звон хрусталя:

— Уходите! Древо не терпит насилия.

В ответ грянул хохот шмелиного вождя, Бурзума, чьё тело было иссечено шрамами бесчисленных войн:

— Твои крылья рассыплются в прах, мальчишка!

Битва вспыхнула, как пожар. Шмели носились тучами, пробивая щиты бабочек, но те, легче ветра, ускользали, осыпая врагов шипами чертополоха. Иридан парил в сердце битвы, а Лучезар выписывал дуги света, отсекая жала и крылья. Каждый удар меча оставлял в воздухе мерцающий шлейф, подобный рисунку созвездий.

Но Бурзум, хищный и неумолимый, прорвался к королю. Их клинки скрестились — искры падали вниз, превращаясь в огненные лилии.

— Ты слаб, — прогудел шмель, — ты не знаешь, что такое голод.

— А ты забыл, что такое свет, — ответил Иридан и, собрав последние силы, вонзил меч в трещину брони Бурзума.

Из раны хлынул не яд, а золотой нектар — то пробудилась магия Великого Древа, что было тронуто мужеством короля.

Шмели, коснувшись света, остановились. Их жала опали, а в глазах, вместо злобы, заблестели слёзы.

Бурзум рухнул на колени:

— Мы… мы забыли вкус мёда без горечи.

Иридан поднял меч, но не для удара — клинком Лучезара он коснулся сердца Бурзума, смывая тьму.

Шмели поклялись хранить Древо и улетели, унося раскаяние, как знамя.

С тех пор на ветвях Великого Древа, рядом с хрустальным дворцом из росы, паутинок и лунного света, появились ульи из солнечного воска, где шмели и бабочки пряли мир из нитей радуг. А меч Лучезар замер в центре тронного зала — не как оружие, а как напоминание: даже в битве можно найти путь к весне.

***

С тех пор, как шмели и бабочки сплели свой союз под сенью Великого Древа, его крона зацвела пуще прежнего. Листья, подобные изумрудным зеркалам, отражали небо, а в ульях из солнечного воска зрели соты, наполненные мёдом, сладким, как прощение.

Но древние свитки, сокрытые в коконах-библиотеках, шептали: «Там, где есть свет, тень не дремлет...»

Однажды на заре, когда росы ещё цеплялись за паутинные мосты, Древо содрогнулось. Снизу, из царства мхов и вечных сумерек, поднялись дровосеки. Они были похожи на каменных исполинов: кожа — грубая кора, глаза — угольные ямы, а в руках сверкали топоры из чёрного железа, от которого вяли цветы. Их вёл слепой король Громар, чьё сердце пожирала зависть к бессмертию Древа.

— Рубите! — его голос грохотал, как обвал. — Это дерево заберёт мою смерть!

Первой тревогу запела осина-чародейка на краю леса. Иридан, чьи крылья теперь мерцали и узорами шмелиного воска, взметнулся ввысь, созывая совет. Бурзум, чьё жалo превратилось в посох жизни, ударил им о землю:

— Железо губит магию. Но мы — те, кто помнит вкус тьмы и света.

Битва началась у корней. Дровосеки били топорами, и из ран Древа хлестал золотой нектар. Каждая капля, падая на землю, рождала цветок, но железо пожирало его красоту.

— Вперёд! — крикнул Иридан, и рать бабочек ринулась вниз, как вихрь из лепестков. Их мечи, скованные из шипов и лунных лучей, звенели, отскакивая от брони дровосеков. Шмели, ведомые Бурзумом, жужжащим роем бросались в атаку, осыпая врагов иглами, закалёнными в солнечном пламени.

Но Громар смеялся:

— Насекомые против стали? Смешно!

Тогда Древо запело. Его корни взметнулись из земли, словно змеи, обвивая дровосеков. Лозы, гибкие как мелодия, вырывали топоры из рук, а в трещинах коры зажглись древние руны. Иридан, паря над хаосом, поднял Лучезар — и клинок, слившись с сиянием золотого нектара, ударил в сердце Громара.

Слепой король застыл. Железо рассыпалось в прах, а из его груди, где билось жадное сердце, проросла дубовая ветвь.

— Что... что со мной? — прошептал он, трогая лицо, на котором расцвели лишайники-слёзы.

— Древо подарило тебе жизнь, — ответил Иридан, — но не ту, что ты жаждал.

Дровосеки упали на колени. Их топоры превратились в корни, вплетаясь в защитный пояс Древа, а сами они, сбросив каменные шкуры, стали лесными духами — хранителями корней.

Громар, теперь древний дуб с лицом, вырезанным ветром, прошелестел:

— Прости... мы не знали, что бессмертие — это не вечность для одного, а жизнь для всех.

С тех пор у подножия Великого Древа зазвучала новая песня — гимн корней, сплетённых с железом, и крыльев, танцующих с ветром. А Лучезар, вонзённый в основание ствола, стал мостом между мирами.

***

И всё у короля Иридана и его друзей Бурзума и Громара было хорошо, пока не случилось то, о чем нельзя было даже помыслить — Великое Древо, некогда сиявшее жизнью, начало увядать. Его листья, прежде прозрачные, как слёзы неба, покрылись отвратительными чёрными пятнами. Золотой нектар в жилах ствола загустел, превратившись в смолу, отравленную тенью. Мудрые гусеницы-архивариусы, развернув свитки из шёлковых нитей, объявили: болезнь пришла из глубин земли, где спит древний гриб-паразит, пожирающий корни. Спасение же кроется в Изумрудном Зеркале — магии стрекоз, чьи королевства скрыты в туманах над Озёрами Вечного Рассвета.

Стрекозы. Народ крылатых молний. Они не воевали с бабочками, не спорили со шмелями — они парили над миром, холодные и неприступные, словно сама вечность. Их королева, Аквилегия, правила из ледяной цитадели, где время текло, как вода, а законы писались на крыльях.

Иридан, чьи крылья теперь мерцали не только алыми отблесками заката и солнечным воском, но и железными шрамами минувших битв, отправился в путь. Его сопровождал Бурзум, чей посох жизни пустил ростки, и три бабочки-стража с мечами из застывшего росного алмаза.

Дорога к Озёрам вела через Топи Беззвучия, где воздух был тяжёл, как свинец, а тени цеплялись за крылья, шепча проклятия. Когда они достигли зеркальной глади, туман расступился, открыв летающий остров — цитадель стрекоз, построенную изо льда и радуг.

— Вы нарушили покой Вечного Круга, — голос Аквилегии прозвучал, как звон сталактита. Она сидела на троне из замороженных пузырей, её крылья переливались, как нефрит под луной.

— Великое Древо умирает, — поклонился Иридан, — а с ним — наши миры. Ваше Зеркало может очистить его корни.

— Почему мы должны рисковать? — спросил стрекоза-советник с крыльями, подобными клинкам, и шагнул вперёд. — Вы — дети ветра. Мы — дети воды. Ваши корни сгниют, наши останутся.

Тогда Бурзум ударил посохом, и из его ростков пролился нектар Древа, теперь тёмный, как пепел.

— Это не только наша болезнь, — загудел шмель. — Тень пожирает землю. Ваши озёра станут болотами, ваши цитадели — зловонной жижей.

Аквилегия подняла руку, и в воздухе возникло Изумрудное Зеркало — сфера, в которой отражались судьбы. Иридан увидел, как чёрные нити гриба уже проросли в подземные реки, ведущие к царству стрекоз.

— Есть условие, — сказала королева. — Изумрудное Зеркало требует жертвы: тот, кто примет его силу, станет мостом между водой и деревом. Но мосты рушатся, когда миссия завершена...

— Я сделаю это, — Иридан вынул Лучезар из ножен. Меч, бывший символом войны, теперь стал символом смирения.

***

В цитадели начался ритуал. Стрекозы закружили вокруг короля, их крылья высекали искры, сплетая сеть из света. Аквилегия погрузила Зеркало в его грудь — и Иридан вздрогнул. Он чувствовал, как его крылья становятся прозрачными, а в жилах течёт не золотой нектар, но ледяные потоки.

— Беги, — прошептала королева. — Ты — гроза, несущая дождь.

Король помчался к Древу, превратившись в ураган из брызг и сияния. Стрекозы, бабочки и шмели летели за ним, сплетая над корнями Древа плащ из магии. Иридан вонзил Зеркало в сердце ствола — и вспыхнул свет!

Гриб, шипя, рассыпался. Чёрные пятна на листьях стали зелёными жилками, а из-под корней хлынули родники, наполненные звёздами. Но и сам Иридан начал распадаться, как река, впадающая в океан...

— Нет! — Бурзум бросился к нему, но король уже стал туманом, окутавшим Древо.

— Я не исчез, — прозвучал голос в тумане. — Я стал дождём для ваших корней.

Аквилегия, наблюдая с небес, впервые улыбнулась. Она сорвала одно из своих крыльев и бросила вниз. Оно превратилось в росинку, упавшую на ветвь, где через мгновение расцвёл новый цветок — фиолетовый, как плащ Иридана, с сердцем изо льда и звёздной пыли.

Теперь, когда Великое Древо пьёт дождь, все слышат в его шелесте два голоса: тёплый ветер, напевающий о мужестве, и прозрачный ручей, рассказывающий о жертве. На закате, когда солнце тонет в озёрах небес, окрашивая облака в пурпур и янтарь, Великое Древо становится мостом между мирами. Его ветви, окутанные вечерней дымкой, дрожат, словно тонкие струны. Здесь, на самой высокой ветке-террасе, где некогда стоял хрустальный дворец, теперь растет цветок — тот самый, рождённый из крыла Аквилегии. Его лепестки, фиолетовые, как древний плащ Иридана, раскрываются, вбирая последние лучи света. А внутри, в сердцевине изо льда и звёздной пыли, мерцает тень короля.

…Он больше не чувствовал крыльев. Вместо них были порывы ветра, несущие запахи дальних полей и шёпот корней глубоко под землёй. Но по вечерам, когда тени становились длиннее, Иридан вспоминал. Вспоминал — странное слово для духа, ставшего дождём. Великое Древо, впитывая лучи заката, отражало в небесах его сны.

Вот он, мальчишка с мечом, смеётся, гоняясь за бабочкой-шутницей. Вот Бурзум, ещё злой и колючий, ломает шипы в ярости. А вот Аквилегия — её лицо, холодное, как лунный камень, но в глазах, лишь на миг, проблеск тепла. Сны текли, как река, а Иридан, лишённый тела, пытался ухватить их капли.

— Ты грустишь, — голос Бурзума, теперь больше похожий на шелест листьев, донёсся снизу. Старый шмель, чьё тело давно стало частью улья, поднялся по стволу, облачком золотой пыльцы.

— Разве духи могут грустить? — Иридан заставил ветер играть в листве: в воздухе зазвучала полузабытая мелодия.

— Они могут помнить. А память — это рана, которая и кровоточит, и жжёт.

Закат разгорался. На востоке уже поднималась луна, бледная, как крыло мотылька. Вдруг цветок дрогнул — из его сердцевины вырвался луч света и ударил в облако. В небе возник образ: Древо, но молодое, едва пробившееся из семени, а вокруг — поля, выжженные солнцем.

— Что это? — Бурзум напрягся, его пыльца вспыхнула тревожным огнём.

— Будущее... другого Древа? — Иридан не понимал. Но в видении было что-то... зовущее.

Аквилегия появилась беззвучно, как и всё племя стрекоз. Её крылья коснулись фиолетового цветка, убежища короля Иридана.

— Это не сон. Это эхо из Изумрудного Зеркала. Где-то далеко новое Древо рождается в муках — и гибнет без магии.

Ветер стих. Даже корни замолчали. Иридан смотрел на видение: крошечный росток, окружённый пеплом, пытался пробиться к солнцу.

— Оно зовёт тебя, — прошептала Аквилегия. — Но если ты отправишься, твой дух рассеется меж мирами. Даже дождём не сможешь вновь стать.

Цветок затрепетал.

Бурзум закричал — нет, зашумел, как ураган в листве:

— Ты и так отдал всё! Пусть другие...

— Древо зовёт меня, а не других, — прервал его Иридан. — Я не могу не откликнуться на зов.

Солнце коснулось горизонта. Первая звезда, словно серебряная слеза, упала с неба. Иридан собрал ветер, дождь и свет заката, и направил в цветок. Лепестки рассыпались, а искра из сердца Иридана взлетела к облаку, пронзив его, как Лучезар когда-то пронзил тьму.

— Иридан! — Бурзум потянулся облачком солнечной пыльцы, но тронул лишь пустоту.

Видение исчезло.

На ветке, где был цветок, лежала росинка. В ней, как в линзе, отражались бесчисленные миры.

Аквилегия подняла эту каплю к луне.

— Он выбрал путь без возврата.

— Почему?! — рёв Бурзума разбудил мотыльков.

— Потому что надежда — это не память, — ответила королева стрекоз. — Это семя, которое сажают в будущее, даже не зная, взойдёт ли оно.

На рассвете, когда первые лучи позолотили Великое Древо, садовники-гусеницы нашли новый побег на самой верхней ветке. Он был тонок, как паутинка, но цвёл фиолетовыми бутонами. А вдали, там, где небо целовало землю, прошёл дождь — тёплый, как объятие, и яркий, как мечта короля, который где-то там, меж звёзд и пепла, учил новое Древо петь.