Ирландия. Тёмные века — 2

Они поднялись бесшумно, как тени, вырвавшиеся из преисподней. Трое мужчин в плащах из грубой шерсти, выкрашенной в цвет запёкшейся крови. Их седые волосы были стянуты серебряными лентами — со знаками рода, правившего Лейнстером ещё до прихода римлян. На пряжках гербы: Уи Дунлайнге, Уи Хуаланн, Уи Файлайн. Вожди, чьи предки столетиями делили земли Лейнстера мечом и огнём.

— Мы хотим присоединиться к Эйре, а он был против! — произнёс Дунгал, указывая на отрубленную голову. Его голос, скрипучий, как несмазанные дверные петли, разрезал тишину.

Свеча на столе погасла, будто сражённая самими словами. Руарк выпрямился, рука сама потянулась к арбалету. В углу зала заскрипела дверца печи — угли, казалось, затаили дыхание.

— С чего это вы решили именно сейчас? — спросил я, медленно поднимаясь. Пол под ногами скрипел, как кости под сапогом. — Когда Мунстер стоит у ваших границ с войском, а не год назад, когда мы предлагали вам союз?

Дунгал опустил посох с набалдашником в виде волчьей головы. Его пальцы, искривлённые артритом, сжали древко так, что побелели суставы.

— Королевство Мунстер планирует нападение весной, — ответил он. — Их лазутчики уже исследуют наши земли, а их знать уже делит наши поля промеж себя. В первую ночь вторжения они вырежут всех, кто носит имя Уи Дунлайнге или Уи Файлайн. Даже младенцев в колыбелях.

За его спиной вождь Уи Хуаланн, высокий старик со шрамом через пустой глаз, хрипло добавил:

— В Эйре же ваши законы оставляют бывшим вождям жизнь и не посягаете на их семьи. И землю. Даже если власть... — он замялся, словно язык отказывался произносить чужое слово, — «сенат» забирает.

Сенаторы, молчавшие до этого, зашевелились, как пчелы в потревоженном улье. Эндла из Осрайге, её серебряные браслеты звякнули о край стола:

— А если Мунстер отступит? Вы снова повернёте свои мечи против нас?

— Наши дети уже учатся в ваших школах, — ответил Дунгал, доставая из складок плаща берестяной свиток. — Этот список составили сами учителя. Сын Уи Файлайн изучает законы, дочь Уи Хуаланн шьёт одежду для ваших легионеров. Мы больше не можем быть... — она поискала слово, — островом в бурном море.

Руарк фыркнул, подходя ближе. Запах конской сбруи и железа вился за ним, как верный пёс.

— Вонючая политика, — проворчал он. — Вчера резали друг друга, сегодня просят защиты. Завтра предадут.

— Не предадим, — вождь Уи Дунлайнге выступил вперёд. Его лицо, обожжённое кузнечными углями в юности, напоминало потрескавшуюся глину. — В Эйре один из ваших сенаторов — Маэл Дуйн. Он сохранил земли, хоть и потерял титул вождя. А аббат Лабрайд...

— ...до сих пор правит землями вокруг монастыря Фернс, и присягнул закону, — закончил я. Пальцы сами потянулись к карте, где красными нитями были отмечены границы Мунстера. — Вы хотите того же: стать частью Эйре, но сохранить свои обычаи.

— Обычаи умрут сами, если не вплетутся в вашу ткань, — Дунгал коснулся посохом свитка с именами. — Но кровь... кровь должна течь по жилам, а не литься на землю.

В зале запахло страхом — терпким, как дым от горелого волоса. Я вспомнил, как два года назад принимал присягу дружинников Орсина, они тогда сложили мечи у порога и за эти два года к ним не было нареканий.

— Ваши семьи, — начал я, глядя в пустой глаз Уи Хуаланн, — получат земли по закону о наследовании. Но титулы вождей станут... памятниками. Как менгиры на холмах.

Старик кивнул, его взгляд упал на висящий за моей спиной «Клык» — арбалет, пробивший броню десятков врагов.

— Лучше менгир, чем могила.

Сенаторы зашумели. Катал из Лойгиса, верховный судья, ударил кулаком по столу:

— А если Мунстер ударит раньше? Их дружины уже у брода через Шаннон!

— Тогда мы встретим их там, — Руарк провёл пальцем по лезвию. — Мои разведчики докладывают: у них нет эйритовых мечей. Только ржавое железо да дубовые щиты.

Я подошёл к окну. Внизу, в долине, горели огни Гаррхона — кузни, стекольные мастерские, школа писцов. За каждой искрой стояли годы труда, договоров, компромиссов. Осколок Лейнстера с его распрями и гордыней мог стать либо щитом, либо трещиной в фундаменте.

— Присяга будет публичной, — сказал я, оборачиваясь. — На камне законов, перед народом. Ваши дружины войдут в состав легиона под нашим командованием.

Дунгал закрыл глаза, будто увидел будущее: его внуки, обучающиеся в школах Эйре, его земли, пересечённые каменными дорогами. Посох дрогнул в его руке.

— Мы согласны.

— Тогда ставлю вопрос о присоединении трех провинций Хуаланн, Уи Дунлайнге, Уи Фаэлайн на голосование, — сказал я, торжественным голосом.

Сенаторы проголосовали единогласно девять голосов «за», даже сенатор от «Традиции» проголосовал «за». Когда послы ушли, унося с собой запах страха и надежды, Руарк подошёл к карте. Его палец ткнул в значок у брода через Шаннон.

— Здесь и встретим Мунстер. С эйритовыми болтами и доблестью в сердце.

Я кивнул, глядя, как первые снежинки за окном тают на тёплых стёклах. Огрызок Лейнстера стал частью Эйре не из-за мудрости законов, а из страха перед мечами врагов. Но, возможно, именно так и рождаются государства — из крови, страха и хрупкой надежды на то, что завтра будет светлее, чем вчера.

***

Дождь стучал по деревянным ставням зала совета, словно торопил время. Я стоял у карты, расстеленной на дубовом столе, и чувствовал, как старые шрамы на плече ноют в такт мыслям. Передо мной — контур протяжённых границ Мунстера, отмеченный углём.

— Три месяца, — пробормотал я, впиваясь взглядом в перевал Слив-Блум. — Весной они ударят здесь. Или здесь. Или везде сразу.

Руарк вошёл, сбрасывая мокрый плащ на каменный пол. Его кольчуга, отполированная до зеркального блеска, отражала трепещущий свет факелов. За ним толпой ввалились командиры — десяток мужчин в потёртых кожаных доспехах с нашитыми на груди дубовыми нашивками. Тысячники. Полутысячники. Те, кто прошёл путь от новика до стратега, научившись читать не только буквы, но и поля сражений.

— Садитесь, — кивнул я, указывая на скамьи. — Пока не началась весенняя распутица, нам нужно превратить за эти три месяца поле боя в ловушку для Мунстера.

На столе уже лежали листы нашей бумаги с расчётами: запасы зерна, число болтов для арбалетов, списки кузнецов, способных чинить эйритовые наконечники. Кайртир, полутысячник с лицом, изрубленным в битве при Каррикфергусе, ткнул пальцем в символ кузницы:

— Эйрита хватит на десять тысяч болтов. Но если битва затянется...

— Тогда будем стрелять камнями, — огрызнулся Дубтан, бывший когда то пастухом, чьи арбалетчики славились точностью на дистанции в двести шагов. — Или ковать наконечники из костей их же павших.

Смех прокатился по залу, но быстро стих. Все понимали: без эйрита наши «Клыки» — всего лишь палки с тетивой. Я развернул карту, показывая узкие тропы через торфяные болота к западу от Шаннона:

— Их рыцари в тяжёлых латах. Наши разведчики видели, как они увязают по колено в грязи. Но весной болота станут смертельной ловушкой и для нас.

— Значит, заманим их туда, — произнесла Эйлис, единственная женщина среди тысячников, её ещё прозвали дева битвы. Её отряд разведчиков-«сов» умел бесшумно резать глотки и поджигать запасы сена. — Пусть гордые всадники Мунстера узнают, как пахнет гнилью их собственная броня.

Руарк хмыкнул, вертя в руках эйритовый болт. На его наконечнике красовалась гравировка — дуб оплетённый змеями, наш символ.

— Слишком просто. Их наёмники — не дураки. Увидят болото, пойдут в обход через дубовые рощи. Там их конница развернётся.

— Тогда встретим их там, — вмешался Оэнгус, когда-то бывший лесным охотником, командовавший лучниками. Он разбросал по карте желуди, обозначая засады. — Мои люди устроят им «дождь» из стрел, пока арбалетчики перезаряжаются. Каждое дерево — укрытие. Каждый куст — смерть.

Спор разгорался. Предложения сыпались, как искры из кузнечного горна. Кто-то предлагал сжечь мосты, чтобы замедлить продвижение врага. Другие настаивали на ударе по тылам — поджечь зернохранилища Мунстера, пока их армия увязнет в осаде.

— Тише! — рявкнул Руарк, ударив кулаком по столу. Карта вздрогнула, желуди покатились на пол. — Вы спорите, как торговцы на рынке! Бран, скажи им твой план. Я видел, как ты чертил эти линии прошлой ночью.

Все взгляды устремились ко мне. Я провёл пальцем от Гаррхона до брода через Шаннон, где когда-то разбили Айлиля:

— Мы разделим легион на три части. Первая — тысяча арбалетчиков под командой Дубтана — займёт высоты у Слив-Блум. Ваша задача — измотать их первыми залпами, заставить развернуться в неудобной позиции.

Дубтан кивнул, мысленно прикидывая дистанции.

— Вторая часть — полторы тысячи пехотинцев с копьями и щитами — под моим командованием. Мы встретим их основную силу на равнине, создав видимость слабого центра.

— А третья? — спросила Эйлис, её глаза уже горели азартом охотницы.

— Тысяча лучников и пятьсот всадников из новых кланов Лейнстера. Они ударят с фланга, когда рыцари увязнут в атаке на наш центр. Но... — я посмотрел на Оэнгуса, — твои лучники должны скрытно занять позиции в дубраве за три дня до битвы. Без костров. Без шума. Их появление должно быть неприятным сюрпризом для врага.

— Мои «тени» умеют становиться частью леса, — усмехнулся он, поглаживая лук из тисового дерева.

— А ополчение? — спросил Кайртир. — Если они выведут пять тысяч крестьян с вилами...

— Тогда мы используем их же численность против них, — ответил Руарк, расставляя на карте фигурки из воска. — Сожжём мосты позади их армии. Когда толпа побежит обратно — сомнёт собственных командиров.

Обсуждение длилось до рассвета. Когда последние решения были записаны на восковых табличках, я вышел на стену крепости. Внизу, в долине, кузнецы уже били молотами по наковальням, выковывая эйритовые наконечники. Дым из печей смешивался с туманом, окутывая Гаррхон саваном подготовки к войне.

— Думаешь, они предадут? — спросил Руарк, прислонившись к бойнице. Он смотрел на лагерь новых союзников из Лейнстера, где горели костры под дождём.

— Если предадут — умрут первыми, — ответил я, сжимая рукоять «Клыка». — Но их дети уже учатся в наших школах. Это даёт нам некоторую гарантию их верности.

Ветер донёс крик совы — сигнал разведчиков Эйлис. Где-то там, за линией горизонта, Мунстер ковал свои мечи. А мы плели паутину, нить за нитью, где каждый болт, каждый шаг, каждый обожжённый факел становились частью грандиозного станка войны. Оставалось лишь дождаться весны — и узнать, чья сталь окажется острее.

***

Дым от кузнечных горнов смешивался с соленым ветром, дующим с залива. Я стоял на причале Дублина, наблюдая, как грузчики в потных холщовых рубахах таскали мешки с зерном на склады. Их спины гнулись под тяжестью, но лица светились — впервые за годы они знали, что урожай не сгниет в амбарах, не будет разграблен налогами вождей. Моё распоряжение о двадцатипроцентной надбавке к ценам разнеслось быстрее весеннего паводка. Теперь каждый крестьянин, каждый рыбак, каждый мелкий торговец спешил в порты Эйре, словно муравьи к меду.

— Три корабля из Уэксфорда с ячменем, — доложил Кайртир, перебирая берестяные таблички с отметками писцов. — И два плоскодонных баркаса из Лагора — там рыба, засоленная в дубовых бочках. Говорят, даже старики в прибрежных деревнях вспомнили, как плести сети.

Я кивнул, глядя, как мерсийский купец в выцветшем пурпурном плаще яростно торгуется с монахом-счетоводом. Его корабль, пахнущий смолой и селедкой, был забит досками из ясеня — видимо, надеялся выменять их на стекло.

— А эйрит? — спросил я, заметив, как двое подростков из клана Уи Майл тащат к воде тюк, подозрительно похожий на слитки.

— Всё как приказали: продажи прекращены, склады под тройной охраной. — Руарк вышел из тени амбара, щурясь на солнце. — Но вчера на дороге к Каррикфергусу убили двух контрабандистов. В телегах с двойным дном пытались вывезти слитки.

Я стиснул зубы. Даже сейчас, когда война дышала в спину, жадность оказывалась сильнее страха. Эйрит — тигельная сталь, секрет которой мы раскрыли далеко не сразу и то благодаря моим обрывочным воспоминаниям — теперь стоил дороже серебра. Каждый слиток, ушедший в чужие руки, мог обернуться сотней смертей наших легионеров.

— Пусть головы предателей висят на частоколе у въезда в Гаррхон, — бросил я, поворачиваясь к докам. — Чтобы другие помнили: предательство пахнет гнилью, а не золотом.

Рынок у порта бурлил, как котёл с ухой. Торговцы из Бретани, Нортумбрии, даже далёкой Аквитании толкались у прилавков, где монахини из Глендалоха продавали грубоватые, но прочные листы «глендалохской бумаги». Её делали из камыша и рыбьего клея — технология, за которую Гофрайд когда-то получил ожоги на всю грудь. Теперь же купцы платили серебром за каждый стопку, чтобы вести учет своих сделок без тяжелых глиняных табличек.

— Бумага — это хорошо, но стекло лучше, — проворчал Руарк, наблюдая, как толстый франкский торговец осторожно заворачивает кубок в овечью шкуру. — Видел, как они дрожат над этими побрякушками? Как будто купили кусочек неба.

Я усмехнулся. Стеклянные изделия Канна — от оконных пластин до пузатых бутылок — стали нашей второй валютой. Их меняли на зерно, железо, даже на обещания нейтралитета от мелких вождей. Но сегодня даже стекло меркло перед главным сокровищем: едой.

— Двести бочек соленой трески! — выкрикнул аукционист у зерновых складов. Его голос перекрывал гомон чаек. — Следующий лот — пшеница из Осрайге!

Толпа заволновалась. Купцы из Мунстера, замаскированные под простых торговцев, пытались протолкнуться вперед. Но наши стражи в серых плащах уже заметили их по взглядам — пусть попробуют купить хоть зернышко.

— Они поняли, что голод — лучший меч, — сказал я, глядя, как старик-рыбак получает мешочек серебра за свой улов. Его пальцы дрожали, пересчитывая монеты с вычеканенным дубом. — Если мы перекроем поставки, их армия сожрет сама себя к лету.

— Если доживут до лета, — Руарк мрачно усмехнулся. — Их наемники уже режут скот в приграничных деревнях. Слышал, вчера сожгли мельницу у Слив-Галлион.

Я сжал кулаки. Обожженные поля, разорванные сети, дети, прячущие краюху хлеба под рубахой — всё это было слишком знакомо. Именно поэтому я приказал рыбакам продавать улов только государству по высоким ценам. Пусть Мунстер хоть потопит все свои драккары — не получит ни одной бочки нашей сельди.

К вечеру я поднялся на холм над портом, откуда виднелись зернохранилища — длинные амбары с двойными стенами из дуба и глины. Внутри, под присмотром монахов с арбалетами, уже лежали тысячи мешков. Зерно сортировали, просеивали, смешивали с золой от вредителей. Здесь же, в каменных погребах, тлели угли коптилен — запах вяленой макрели стоял такой густой, что щипало глаза.

— Хватит на полгода, — сказал Миртан, начальник провиантской службы. Его лицо, изъеденное оспой, кривилось в подобии улыбки. — Если не считать крыс и воров.

— Крыс отравим, воров повесим, — ответил я, проводя рукой по прохладной поверхности коптильного чана. — А ты следи, чтобы монахи не крали копчёную рыбу «на пожертвования». Бог сыт молитвами, а солдатам нужен белок.

Миртан кивнул, записывая что-то на восковой табличке. Его предки были рабами, а теперь он распоряжался запасами целого королевства. Такие перемены крепче цепей держали его верность.

Спускаясь к пристани, я услышал крик. У лодки с тюками бумаги дрались двое подростков — видимо, портовые воришки. Один сжимал в руке сверток с сушеными яблоками, другой пытался вырвать добычу.

— Отдай! Это для сестры!

— Сам украл!

Легионер в кольчуге уже направлялся к ним, но я остановил его жестом. Достал из кармана две серебряные монеты.

— На, — бросил им. — Теперь хватит на двоих.

Они замерли, разглядывая неожиданную удачу. Потом бросились подбирать монеты, забыв про яблоки. Я отвернулся. Голод заставляет забыть о гордости — но, возможно, эти монеты купят им неделю сытости.

Ночью в моей канцелярии пахло дымом и беспокойством. На столе лежали донесения: цены на зерно в Мунстере выросли втрое, рыбаки Уотерфорда бунтуют из-за пустых сетей, а вожди Коннахта тайно предлагают зерно в обмен на эйритовые клинки.

— Откажи, — сказал Руарк, разглядывая письмо с печатью коннахтского короля. — Иначе наши мечи встретят нас же на поле боя.

— Откажем, — согласился я, ставя на пергаменте кроваво-красную печать с дубом. — Но пошли им стеклянные бусы и обещания. Пусть думают, что мы верим в их дружбу.

За окном завыл ветер, гоняя по небу рваные тучи. Где-то там, за холмами, армия Мунстера ковала мечи и копила голод. Но наши амбары были полны, лучники — сыты, а арбалетчики — уверены в завтрашнем дне.

Война начиналась не с клинков. Она начиналась с зерна в амбарах, с серебра в купеческих сундуках, с бумаги, на которой мы писали историю. И я поклялся, что на этот раз история будет записана нами.