Ирландский Акцент

Под косыми струями дождя ночной Манчестер насквозь промок, а порывистый холодный ветер гнал грязную воду по улицам, оставляя на лужах морщинистую рябь. Дождь лил как из цветных фонтанов на Садах Пикадилли, хотя, любой местный бродяга знает, что в это время года фонтаны эти выключены и высушены, в конце концов январь на дворе, а если вода начнет замерзать в насосах – без поломок не обойдется.

Вечером пятницы, в одиннадцать часов, Джон Гевара, водитель Омнибуса помогал запоздалым пассажирам погрузить чемоданы.

«Этот последний», – отметил себе под нос Джон, нажав на кнопку и с почти детским восторгом наблюдая как дверца багажного отсека Омнибуса поползла вниз. Владелец чемодана, по виду и выговору – явный южанин, благодарно кивнув скрылся в салоне кузова, откуда уже приветливо пахло кофе и какао, – аппарат с бесплатными горячими напитками явно пользовался спросом, особенно, учитывая, что он перестанет работать через полтора часа. Аккурат под Сток-он-Трентом, он отключится, вместе с неоновой подсветкой, которая передаст эстафету тусклым лампам, а высокотехнологичный двигатель на твердом топливе отдаст бразды правления старомодному бензиновому.

По привычке окинув платформу беглым взглядом, Джон поморщился. Непонятное несоответствие будто соринка царапнуло уголок его глаза. Он несколько раз моргнул, поправил вязаный растаманский берет, сдвинув его на бок, почесал бородку, снова огляделся, и наконец-то заметил ее.

Девчонка. Подросток, лет пятнадцати на вид, тонкая, слегка угловатая, фигурка, бегающий взгляд темно-карих глаз из-под прилипшей к лицу пряди спутанных и таких же темно-каштановых, почти черных волос. Мешковатая куртка с капюшоном, явно приобретенная скорее из практичных соображений, нежели следуя модным тенденциям, а еще старый рюкзак, в лямки которого она вцепилась мертвой хваткой. Девочка стояла чуть поодаль, не то смущаясь от необходимости разговаривать с незнакомыми, не то боясь чего-то, не то просто ожидая пока на нее обратят внимание.

Все в ее облике — от сжатых на лямках рюкзака тонких пальцев до странной манеры откидывать волосы движеньем головы — свидетельствовало о трех вещах.

Первая: у девочки явно не все так гладко, как ей хотелось бы. Вторая: в силу отсутствия опыта одиночных путешествий, она пока не знает, как справиться с ситуацией. И, наконец третья: она упрямо не хочет в этом признаваться — ни себе, ни другим.

— Ты в порядке, помощь нужна? – Он постарался звучать не слишком покровительственно, но достаточно уверенно, чтобы дать ей понять, что действительно эту помощь при необходимости может оказать.

— Я… — начала она слишком тихо, и Джон сделал несколько шагов ближе, чтобы расслышать. — Не успела купить билет. Все места уже заняты… и я хотела узнать, а вдруг кто-то решил не ехать.

Почему-то Джон не сразу разобрал некоторые слова, может тому был причиной совершенно не местный выговор девочки; а может то, что, слова она произносила так, будто выталкивая их из себя, словно стесняясь собственного голоса. — Это последний рейс на сегодня, — добавила она, словно извиняясь за что-то.

То, что его омнибус набит под завязку, Джон знал — как и то, что ни он сам, ни его любимая жена никогда бы не простили его, оставь он ребенка одного ночью в дождь на автобусном вокзале.

— Слушай, —начал он мягко, заметив, как девочка морщится при каждом слове, словно боясь громких звуков. – Билеты того… и правда раскуплены, но у меня есть мыслишка: мне одному в кабине бывает скучно, и начальство разрешает брать с собой кого-нибудь. Короче, там есть место, и, думаю, никто не расстроится, если я возьму тебя к себе.

Она вскинула на него затравленный взгляд — еще секунд пять прядь ее мокрых волос с упорством, заслуживающим лучшего применения, отказывалась откидываться — но затем решимость от принятия неизбежного наконец-то проявилось на фарфорово-бледном лице.

— Сколько я буду Вам за это должна? – Девочка начала шарить по карманам, явно в поиске денег, которых, судя по ее виду, и так было немного.

— Да ну, должна, — отмахнулся Джон. — Просто не хочется, чтобы ты тут мокла до утра: рейс-то и правда последний на сегодня.– Считай это моим подарком на… Йоль, или Имболк.– Он ободряюще улыбнулся, и девочка, окончательно решившись — или отчаявшись — сделала шаг к черному зеву кабины омнибуса, словно осужденный времен французской революции — к гильотине.

— Спасибо, — одними губами произнесла девочка. Решение ситуации, казалось только добавило напряжения в ее поведение. Поэтому, пока она шла до омнибуса, чуть отставая от Джона, будто готовая в любой момент передумать и убежать, тот упорно недоумевал, что же так напрягло несчастного ребенка.

В кабине горела дежурная подсветка, в мягком мерцании которой проступали очертания приборов. За ловящими их отражения боковыми стеклами омнибуса, дождь все еще поливал город — как рачительный хозяин поливает из садового шланга клумбу перед домом.

Оказавшись в кабине, девочка устроилась на сидении — и тревожно наблюдала как Джон нажатием кнопки опустил дверь омнибуса, приглушив звуки города. Манчестер с его дождем, серостью, и январской хмарью показался далеким и нереальным. Мотор завелся без пререканий, и омнибус, повинуясь движению рук водителя, лениво развернулся, подобно крупному зверю, приходящему в себя после долгого сна.

— Пока я за рулем, я навряд ли могу предложить чего-нибудь, но у меня на этом рейсе обычно две остановки, — нарушил молчание Джон, упрямо стараясь звучать дружелюбно и непринужденно, — одна перед серой зоной, другая ближе к магической границе. Жду, пока двигатель остынет. В общем, мне всё равно нечего делать. Если ты чего-нибудь захочешь, просто дай знать, ладно?

Внезапно он осёкся, краем глаза заметив, как девочка прикусила губу и опустила взгляд, сжимая лямки рюкзака до белизны костяшек. Вязкую и липкую тишину казалось, можно было черпать ложкой и накладывать как желе. Джон неожиданно испытал нестерпимое желание извиниться.

Он натянуто улыбнулся, надеясь, что его попытка выглядеть доброжелательно не кажется чересчур натужной.

«Хорошо, что ты всё-таки поехала», — сказал он.– «В Оксфорд... здесь, в тепле и уюте… со мной. Ночевать на этом вокзале — так себе идея. Там ночью бывает всякое, знаешь. Ночной Манчестер коварен, особенно под таким дождём».

Девочка вежливо кивнула, но движения её были словно автоматические, без осмысленного ответа. Её руки крепче обхватили рюкзак, прижимая его к себе, как будто он мог защитить её от любого зла. Она почти вжалась в спинку сиденья, съежившись в плотный комок вместе со своим грузом, будто пыталась стать невидимой.

Её тело кричало громче любых слов: "Не подходи ко мне. Не смотри. Просто оставь меня в покое."

Затянувшаяся пауза постепенно из неловкой превращалась в пугающую. Джон нервно кашлянул, пытаясь развеять тишину.

— Думаю, самое время… ну, познакомиться поближе, — он выдавил улыбку, стараясь звучать легко. — Меня зовут Джон. Джон Гевара.

Он протянул руку, но девочка вздрогнула, будто от удара. Во взгляде тёмно-карих, почти чёрных глаз, вскинутом, словно дробовик в руках героя из старого фильма, читался животный ужас.

— А… Аланна, — прошептала она, хватаясь за своё имя, словно за спасательный круг.

Джон медленно опустил руку, словно боялся напугать её ещё сильнее.

— Эй, всё нормально, — сказал он мягко. — Просто подумал, что, раз мы едем вместе, было бы неплохо, ну... хотя бы по имени друг к другу обращаться.

Аланна кивнула, но напряжение никуда не делось, напротив: Джон буквально нутром почуял как девчушку начала бить мелкая дрожь. Вновь переключив своё внимание на дорогу, он перезапустил калейдоскоп мыслей, как частенько перезапускал старый вечно глючивший телефон. И хоть кое-какие догадки начали протаптывать тропинки в его косматую голову, он упорно продолжал не понимать, почему эта девочка, в сущности — еще ребенок, продолжает балансировать на грани истерики.

Наконец-то калейдоскоп перестал крутиться. Джон, оставив попытки хоть как-то разговорить молчаливую попутчицу, приступил к гораздо более приятному занятию — планированию собственного вечера. Ему представилось, как он возвращается в маленькую уютную комнату на окраине Оксфорда, в огромном особняке его тестя — местного профессора и очень уважаемого человека. Интересно, кто первым придёт его встречать: жена или всё-таки Моррис? Ну, Мириам, скорее всего, всё ещё чиркает пером по плотной бумаге, то и дело перенастраивая магический светильник, а её уставшие и напряженные плечи будто сами просятся на расслабляющий массаж. Профессор, если не спит, то пьет чай в обнимку с каким-нибудь трактатом, явно не желая отвлекаться на всякие мелочи вроде возвращения любимого зятя домой. Разве что ради того, чтобы «стрельнуть стик с травкой» или потребовать «налоги» в «сладкой валюте».

Джон регулярно привозит булочки из одной милой манчестерской пекарни, официально признанной любимым семейным местом — тихой гаванью среди нагромождений стекла и камня. Каждый раз, когда они с Мириам или Джозефом ездили на север по делам, они старались завернуть в «Пекаря с Пикадилли», где всегда приятные запахи дурманят ноздри, свежая выпечка ублажает желудок, а не менее свежие сплетни удовлетворяют любопытство Мириам или дотошность профессора. У него и сейчас с собой была почти полная сумка этих совершенно изумительных булочек, появлению которых все, включая Морриса были рады чуть ли не больше, чем самому Джону.

Интересно, что сейчас делает Моррис? Гоняет мяч, ужинает — или уже видит пятый сон, устроившись на своей подстилке возле камина? Или, может, выпрашивает очередную вкусняшку у хозяев? Или чем там еще может заниматься этот прохвост — карликовая такса, которому всё сходит с рук. Точнее — с лап.

Внезапное шевеление где-то под боком болезненно вырвало его из сладкого «через пару часов» в суровое и непримиримое «здесь и сейчас». Ещё раз бросив взгляд на попутчицу, Джон почти испытал чувство вины за неспособность хоть как-то успокоить тревожного подростка, отвергавшего любое вмешательство в свое личное пространство, но так сильно нуждавшегося в поддержке и защите

Табличка «Вы покидаете Сток-он-Трент, удачной дороги — и храни вас Лорд», ставшая не просто знакомой, а почти родной, отразилась в свете фар и снова пропала в темноте. Джон привычно остановил омнибус, заглушил мотор, полностью обесточив своё транспортное средство. Кабина погрузилась в непроглядный мрак, изредка перечеркиваемый фарами старых автомобилей, проносящихся мимо.

— Ну вот, ещё минут двадцать — и можно будет заводиться, — произнес он, откидываясь на сиденье. — А пока мотор остывает, может, ты всё-таки хочешь расслабиться?

Он потянулся к карману своих широких штанов за неизменной электронной сигаретой «ElBA». Джон помнил, как тесть пару лет назад любезно модифицировал её так, что она работала в любых возможных «зонах» — магических, технологических или серых. Одно это казалось почти чудом, которым он до сих пор гордился.

Однако его жест застыл в воздухе, не достигнув цели. В привычной Джону тишине остывающего омнибуса раздался звук, который он никак не ожидал услышать: сдавленные рыдания.

Секунду он слушал, не двигаясь, надеясь, что ему почудилось. Но, увы, это действительно был плач. Так звучит надежда, к которой сначала дали привыкнуть, а потом вырвали из рук. Так даёт о себе знать страх, что проникает под кожу, оставаясь там на долгие, болезненные годы, если не навсегда. Так заявляет о себе предательство, с ноги вышибающее дверь в чьё-то сердце, чтобы после этого запереть её и никогда больше никого не впускать.

Джон повернул голову и всмотрелся в едва различимый в темноте тонкий силуэт: девочка съежилась в кресле, вцепившись в старый, изношенный рюкзак так, словно ничего другого в целом мире у неё не осталось. Её худенькие плечи ходили ходуном от приступа жесточайшей истерики. Аланна хватала ртом воздух, цепляясь за каждый вдох, будто выцарапывая, вырывая право на жизнь и отчаянно стараясь не утонуть в нахлынувшей волне боли и страха.

Однако вдох она все же сделала. И выдох тоже, ровно столько, чтобы воздуха хватило сложить несколько звуков в слова, а слова в предложения:

– Мне... б... будет больно?– С трудом протолкнула Аланна через непослушное горло, болезненно скованное непрекращающимися рыданиями .

– ЧТО?!– Он ее расслышал, достаточно хорошо, чтобы понять сочетания звуков и даже ирландский акцент собеседницы, но смысл сказанного все еще ускользал от него.

– Мне будет... б..больно?– Повторила девочка, продираясь через тщетные попытки обуздать истерику.

Джон уставился на нее будто видел впервые и не имеет ни малейшего представления, что эта юная и очень расстроенная особа делает в его омнибусе, да какое "как будто?", он действительно не понимал... и вот тут кусочки мозаики в голове внезапно начали складываться в одну большую и весьма неприглядную картину.

Ирландский. Акцент.

– Послушай, Аланна,– Джон отбросил неудачные попытки нацепить на лицо показное дружелюбие, оно и так-то всегда давалось ему с трудом и выглядело искусственно и излишне навязчиво. – Я не знаю, что ты там себе думаешь, но мне кажется, что ты мне только что дала повод очень всерьез обидеться. – Его голос приобрел ворчливые, но очень искренние нотки, всегда вызывавшие у его супруги бурю умиления в те редкие моменты, когда они оставались наедине. Джон позволил себе пару секунд насладиться предвкушением сегодняшнего вечера, после чего опять вырвал свое сознание в действительность.

–Лорд свидетель, мало того, что я в принципе не способен… тра… эмм… желать кого-нибудь, кроме своей любимой женушки, даром, что нравы у нас достаточно свободные, не чета вашим, но, чтобы я обидел ребенка, причем, как обидел! – Джон расстроенно выдохнул, и наконец-то извлек из кармана перемотанную тремя слоями разной изоленты электронную сигарету ElBa,– он демонстративно отвернулся, отметив, что всхлипы становятся реже, а надрывное дыхание постепенно успокаивается. Надеясь, что не перегнет со своей не очень-то и умелой манипуляцией «во имя благого дела», он продолжил, – Но знаешь, еще никто и никогда так не реагировал на банальное предложение покурить травки.

Вставив стик в электронку, он втянул в себя едковатый пар с привкусом конопли и свежей яблочной выпечки, шумно выдохнул и добавил. – Но я готов не расстраиваться и даже поделиться с тобой дурью – он потряс своим франкенштейном в воздухе: внутри что-то гремело, но пока эта штука работала, можно просто считать это дополнительным эффектом, — если ты больше не будешь меня так обижать,– Он наконец-то встретился взглядом с ее заплаканными глазами, девочка тут же переключила внимание на предложенный вариант расслабления, и, кажется, всерьез задумалась.

Джон не торопил. Он никогда не торопил. Даже когда Мириам взяла паузу на обдумать его предложение руки и сердца, или, когда профессор взялся починить его дымящий девайс и заигрался со своими экспериментами, или когда Моррис, вот уж кому все прощается, взял за моду по десять минут потягиваться перед утренней прогулкой. И каждый раз его ожидание вознаграждалось: Мириам сама предложила узаконить отношения, «если для тебя это действительно настолько важно», Джозеф не только починил, но и модифицировал его дымилку так, что ей глубоко фиолетово, где она находится, как там он выразился? «Экспериментальный образец», а Моррис,– этот рыжий негодник настолько искренне высказывает свою собачью привязанность, что даже самое заледенелое сердце мгновенно превращается в пар, даже не успев начать таять. Интересно, удосужился ли кто-нибудь выгулять домашнего питомца, или ему, любимому зятю и мужу снова придется отдуваться за эту сумасшедшую семейку, пока они, одним махом устранив двух самых явных конкурентов, уничтожают свежую выпечку.

Девочка, меж тем, осторожно взяла электронку, затянулась — и тут же закашлялась. Это побудило Джона выудить из бардачка термос с чаем, а заодно, раз уж предложил напитки, достать и угощение — пару булочек из сумки.

И пока мотор остывал, а капли дождя завоевывали территорию на лобовом стекле, причудливо отражаясь в свете фар редких старомодных машин, они неспешно перекусывали, пили чай, курили травку, которая по уверениям Айлы, студентки с природного отделения магического факультета, и поставщицы Джона «совсем не бьет по башке, но нервишки успокоит будь-здоров».

Наблюдая за игрой света и тени, Джон задумался о том, что жители серой зоны, сейчас, наверное, так же сильно хотят добраться до дома, попасть к своим детям, семьям и домашним любимцам, как он сам хочет оказаться под гипнотической властью мерного потрескивания дров в камине, заливистого лая Морриса, свиста закипающего чайника, бегло брошенного на него хитрого взгляда любимых серовато-голубых глаз. «Возможно, это и называется счастьем», – пронеслось у него в голове «когда ты точно знаешь куда направляешь свой омнибус и почему едешь именно туда».

Бегло взглянув на часы, Джон потянулся к ключу зажигания, попутно отметив, что Аланна наконец-то оставила злосчастные лямки рюкзака в покое. Следующие миль тридцать предстояло проехать на бензине, а значит, нужно быть внимательнее на дороге: GPS больше не работает, а руническая карта включится только в Бирмингеме.

-Значит, вы женаты? – Джон так и подпрыгнул на сидении, он уже и забыл, что девчонка умеет разговаривать, окончательно смирившись с тем, что остаток дороги они проведут в молчании.

– Да, и очень этому рад! – Твердо ответил он, – ее зовут Мириам, и она – мой самый любимый человек на всем белом свете, сразу за ней идут тесть, королева и Джон Леннон, – добавил он, выкручивая руль на повороте.

– Но ведь Джон Леннон...– Она осеклась словно, боясь довести мысль до завершения.

-…Уже давно не с нами, – он легко принял правила игры заканчивая предложение за нее, – но разве это мешает? – Джон улыбнулся, внезапно пришедшей в его косматую голову простой, но емкой мысли. – Тех, кто умер проще любить: они уже не смогут наговорить тебе гадостей и натворить глупостей. Ну, по крайней мере больше, чем они уже это сделали, хотя их иногда очень не хватает.

– Наверное, – Аланна помрачнела, явно вспомнив что-то болезненное, – а вам приходилось терять близких?

– Мои родители умерли, когда мне было двадцать, – ответил Джон, сбавляя скорость на спуске с холма,

– Мне очень жаль, – она даже как-то слишком живо отреагировала на эту новость.

– Не волнуйся, это уже отболело, я живу дальше, – спокойно заметил Джон, – и продолжаю их любить, хотя уже и лет столько прошло.

– Но не так сильно, как Леннона? – Джон мысленно себя поздравил, она кажется пыталась шутить.

– Леннона любить проще, я никогда его не знал, – ответил он, и они снова замолчали.

Под мерный гул мотора, девчонка, казалось бы, наконец-то расслабилась и даже позволила себе разместить старый рюкзак в ногах.

– На самом деле, я хотела извиниться, – взгляд снова уполз на пол, а пальцы, лишившиеся рюкзака, нашли утешение в крае толстовки, – я напридумывала себе всякие ужасы, а вы вроде как хороший.

– А я и представить себе не мог, что способен кого-то напугать, и вообще, неужели у вас там в Ирландии настолько все плохо, что девица вроде тебя пугается каждого куста? – Продолжал недоумевать Джон, разгоняясь на шоссе.

-Сложно сказать, но там, откуда я уехала, все действительно очень плохо, – ответила Аланна, словно чувствуя вину за этот прискорбный факт, – Я не часто выезжала за границы деревни, в которой жила, а сейчас, в принципе начинаю убеждаться, что… – Она замолчала, будто испугалась своего внезапного порыва откровенности. Джон флегматично следил за дорогой, словно наползающей на них через лобовое стекло в желто-оранжевом свете фар омнибуса. Дворники методично гуляли по стеклу вперед-назад, завораживая, словно маятник гипнотизера. Не дождавшись продолжения фразы, Джон повернул голову, чтобы убедиться, что собеседница в порядке, однако его любопытство ждало гнетущее разочарование: девочка спала, откинувшись на подголовник, так и не признавшись в чем она там начинает убеждаться.

– Дела-а-а, – растянуто пробурчал себе под нос Джон, – Дела-а-а-а, – пробубнил он, останавливаясь на пятнадцатиминутный перерыв и допивая остатки остывшего чая из термоса. – Дела-а-а, прошептал он, укрывая девочку старым клетчатым пледом, от которого подозрительно попахивало розами. «Дела-а-а», донеслось из традиционной ярко-красной телефонной будки рядом с Автобусным Вокзалом Бирмингема.