Исцеление строптивого ученика

Запах влажной земли и сладковатый, дурманящий аромат ночного огнецвета в Саду Отзвуков был куда приятнее, чем перспектива иметь дело с Келианом Вулфрамом. Лираэль Мелодиум провела пальцами по нежному лепестку, заставив его тихо звенеть, словно хрустальный колокольчик. Гармония этого звука успокаивала душу, внося порядок в ее внутреннюю симфонию, нарушенную одним лишь присутствием того наглеца.

Он должен был быть здесь час назад. Наказание ректора было четким — неделя отработки в садах и оранжереях под её началом. Первый день, и уже — диссонанс. Её терпение, выстроенное годами медитаций и практики Тихой Песни, дало трещину.

Его комната в Башне Гнева находилась в самом её сердце, где камень отзывался низким, назойливым гулом — эхом ярости драконов с ближайшего уступа. Воздух вибрировал от этой первобытной силы, царапая ее обостренное восприятие, как наждак. Она постучала. Сначала сдержанно, затем — громче, в ритм, способный разбудить мёртвого. В ответ — лишь приглушенный, прерывистый смех из-за двери и какой-то шепот. Ни щелчка замка, ни шагов.

На площадке курили двое его однокурсников-драконников с нарочито отстранёнными взглядами.
— Вулфрам? А, он у себя, — один из них хмыкнул, выпустив дым кольцами, которые на мгновение резонировали с общим гулом, прежде чем развеяться. — С прошлой ночи не выходил. Веселится, видимо.

В её жилах пробежала холодная волна. Веселится. Пока она ждала. Пока её сады ждали гармонии, а не этого… хаоса.

Права преподавателя позволяли ей многое. Особенно, когда ученик нарушает прямой приказ ректора. Дверь поддалась не сразу, запертая грубой силой, но магия Тихой Песни была не только для исцеления. Она нашла частоту вибрации засова и пропела тихую, пронизывающую ноту. Дерево с глухим щелчком отошло от каменной коробки.

Дверь распахнулась.

Атмосфера внутри ударила по ней физически, как ударная волна. Воздух был густым, спертым, пропахшим дешёвым вином «Рокот Дракона», потом и чем-то терпким, сладковато-посторонним. И стоял невероятный шум — не гул Башни, а живая, хриплая нота страсти. На неопрятной кровати, вперемешку с простынями и сброшенной формой, лежали трое. Келиан, голый по пояс, его кожа блестела в тусклом свете, подсвеченная шрамами, которые казались свежими ранами на её восприятии. И две девушки с факультета Стихий, их распущенные волосы сливались с шелком простыней в единый, беспорядочный аккорд.

Лири застыла на пороге. Её разум, привыкший анализировать и гармонизировать любую вибрацию, на секунду отказался обрабатывать эту картину. Это был не просто беспорядок. Это был вопиющий, нарочитый диссонанс.

Келлан заметил ее первым. Его глаза, цвета грозового неба, блеснули не удивлением, а насмешкой. Губы растянулись в вызывающей, хищной ухмылке.
— Ну вот, — его голос был хриплым, простуженным вином и страстью. — Явилась. Наша садовая фея. Пришла полить свои огурцы? Или, может, хочешь присоединиться, пышечка? — Он лениво провел рукой по бедру ближайшей девушки, та захихикала. — Места хватит. Будешь мне на десерт. Сладкая, сочная… должно быть, вкусно поёшь не только для растений.

Слова повисли в воздухе, тяжелые и грязные. Лири почувствовала, как по её щекам разливается жар. Но это был не стыд. Это был гнев. Белый, чистый, звенящий гнев. Ее собственная внутренняя частота взвизгнула от оскорбления, но годы тренировок не позволили ей сорваться в крик. Вместо этого ее голос прозвучал тихо, холодно.

— Твое наказание, Вулфрам, только что перешло из разряда скучного отбывания в нечто крайне увлекательное, — она сделала шаг вперёд, и две девушки инстинктивно прикрылись. — Ты пренебрег не только моим временем, но и приказом ректора. И теперь ты ещё и предлагаешь мне… десерт? — Она выдохнула слово с такой ледяной презрительностью, что хихиканье девушек мгновенно затихло. — Мой голос предназначен для исцеления ран, а не для того, чтобы заглушить твоё жалкое, похмельное бормотание. Встать. Одеться. И девушки, выйдите. Все. Сейчас же.

Ее спокойствие оказалось страшнее любого крика. Келиан на мгновение смутился, его ухмылка сползла. Затем злость, всегда кипящая у него под кожей, вырвалась наружу.
— Эй, полегче, мелодия! — рявкнул он, срываясь с кровати и с силой выталкивая растерянных девушек за дверь. — Концерт окончен! Валите!

Дверь захлопнулась, оставив их вдвоём в гнетущей, внезапно наступившей тишине, нарушаемой лишь его тяжёлым дыханием и всё тем же низким гулом Башни.

Он повернулся к ней, его грудь вздымалась. Гнев смешивался с чем-то ещё — с вызовом, с интересом, с той самой сырой, животной силой, что исходила от него волнами.
— Ну что? — он сделал шаг к ней, и пространство комнаты словно сжалось. — Теперь я весь твой, преподаватель. Один. Без десерта. Может, мне всё-таки преподать тебе урок? Научить чему-то помимо твоих тихих песенок? Или ты только на растениях тренируешься?

Он был близко. Слишком близко. От него пахло вином, страстью и болью, которую она, к своему ужасу, могла буквально слышать — сбивчивый, страдальческий ритм его сердца, который дисгармонировал с мощной, но неуправляемой вибрацией его существа. Её собственная песнь рвалась наружу, желая успокоить, исцелить, привести в порядок. Но она сжала пальцы в кулаки, впиваясь ногтями в ладони.

— Единственный урок, который ты можешь преподать, Вулфрам, — это урок тотальной бессмысленности, — парировала она, не отступая ни на шаг. Ее голос звенел, как натянутая струна. — Ты – ходячий диссонанс. И твоя попытка оскорбить меня лишь демонстрирует твою собственную глухоту. Глухоту к чему-то большему, чем твои базовые инстинкты.

Он засмеялся, но смех его был коротким, надтреснутым. И вдруг его лицо исказилось не злобой, а гримасой внезапной, острой боли. Он схватился за живот и согнулся пополам, с трудом сдерживая стон. Кожа его моментально покрылась испариной.

— Чёрт… — выдохнул он сквозь стиснутые зубы.

— Что с тобой? — холод в голосе Лири тут же сменился на профессиональную, цепкую настороженность. Это было не похоже на обычное похмелье. Его вибрации сбились в опасную, хаотичную дрожь.

— Ничего… — он попытался выпрямиться, махнув рукой, но другой рукой всё ещё впивался в бок. — Просто… перебрал вина. С кем не бывает.

Но она уже подошла, её пальцы сами потянулись к его вискам, чтобы почувствовать частоту пульса. Ее гнев угас, уступая место главному инстинкту — инстинкту целителя.
— Враньё, — отрезала она тихо. — Это не вино. Это что-то другое. Сядь.

Он отшатнулся, словно её прикосновение могло обжечь.
— Не надо. Не твоё дело, мелодия.

— Сидеть! — Ее голос прозвучал с такой неожиданной командной силой, что он послушно рухнул на край кровати. — Ты сейчас на моем попечении. И если с тобой что-то случится, отвечать мне. Так что заткнись и дай мне работать.

Она присела рядом, её полная, мягкая рука легла на его лоб. Кожа горела. Внутри него бушевала чужая, ядовитая нота, враждебная его естественной вибрации. Это было… похоже на усиление колебаний. Но откуда?

Именно тогда её взгляд упал на небрежно брошенный на столе странный, угловатый предмет, явно не вписывающийся в убранство комнаты. Нечто вроде медного камертона, но с искривленными, асимметричными ответвлениями, на концах которых мерцали тусклые, тревожным багрянцем светящиеся кристаллы. От него исходил едва уловимый, высокий, противный звук, который резал её внутренний слух. Он был настроен на частоту, вызывающую тошноту и дисбаланс.

И она поняла. Боль Келиана была не случайной. Кто-то подбросил ему эту штуку. Кто-то, кто знал о его наказании и её участии. Кто-то, кто хотел сорвать их вынужденное взаимодействие или… провести чудовищный эксперимент. Это пахло работой мастера боевых искусств Горма Закатной Стали. Но как? Зачем ему это?

И самое главное — если этот артефакт мог так воздействовать на драконника, что он мог сделать с его драконом? Лири посмотрела на побелевшее от боли лицо Келиана, и её сердце сжалось уже не от гнева, а от холодного, пронизывающего страха. Их первая схватка только что закончилась. Но настоящая битва — против невидимого врага, играющего на частотах боли, — только начиналась. И она, Лираэль Мелодиум, тихая целительница, и он, Келиан Вулфрам, яростный драконий диссонанс, против своей воли стали в ней союзниками.