Исчадье

ИСЧАДИЕ

Я висел на кресте, который возвышался над городом. Был на вершине одного из соборов и смотрел на сотни могил, обнимая крест, чувствую, как он давит. Я восседал на нем как летучая мышь, супергерой, злодей или Иисус, анти-Иисус. А гроза, дождь, черные облака — как трупные пятна — врезались в память. Сзади у меня были кровавые крылья. Кровь с них стекала вместе с дождем, растворяясь в грязи стоков, а затем наступила тьма. Возможно, это было начало моего изгнания. И я открыл глаза в каком-то дешевом баре.

Любви не было, радости тоже. Все ужасы разом давили мне на мозги. С трудом мне удалось встать, доползти до своей остановки, падая в лужи и поднимаясь вновь. Через час, возможно, мне удалось запрыгнуть в автобус. А потом я как-то очутился в своем районе. Мне нужно было идти домой, в свою голубиную ферму, но как только я думал об этом, меня начинало тошнить.

Во тьме я брел пьяный с бара и еле стоял на ногах. Какой-то доходяга без ноги валялся, раскинув костыли, вдоль тротуара. Я не альтруист и точно был не в состоянии творить добро. Я был исчадием, адом, смертью, на которую она меня обрекла. Однако я решил подойти к этому бомжу и узнать о его состоянии. Хотя сам я еле мог говорить, еле мог ходить, еле жил, а вернее, существовал свою жизнь, разлагаясь в персональном аду вины.

Я облокотился на забор и, окинув взглядом его грудь, проверяя, шевелится ли он, крикнул:

— Приятель, ты живой?

— Да, — захрипел мужчина. — Подними меня, — попросил он печально.

И я его поднял. Сложно было сказать, кому именно из нас нужна была помощь. Мне страшно было возвращаться домой. В той липкой тьме, в маленькой комнате, среди голубей, смотрящих на меня через окно, мне было страшно, одиноко. Я устал плакать, устал резать руки, устал уставать и бесконечно думать, вариться, вариться, вариться. Мне показалось, будет логичным спросить его.

— А где вы живете? Может, вас туда дотащить?

— Да, было бы неплохо, но не держи меня, просто побудь рядом, чтоб если что, поднять. Хочу не терять достоинства.

Я шел рядом, как он мне велел. Я понимал его, уважал этот выбор и просто еле шел. Облака пели панихиду по моей душенке, молнии сверкали ужасным раскаленно-розовым светом. Казалось, в городе был только я и этот бомж. И я шел за ним до угла. Казалось, он передвигает своей ногой и костылями быстрее, чем я своими двумя. Все это было смешно и больно. Как же без этого? Когда тебя бросает собственная жизнь, собственный рай, родная душа, когда тебе отрезают крылья и кидают в пучину тьмы, отвергая твою любовь за провинность.

За поворотом, мы еще немного пробзделись по прямой. Я уже был весь мокрый, а лужи пенились. Казалось, они светятся чем-то зеленым, отравленным, убогим. Уверен, мое лицо было такого же цвета. Особенно когда я увидел его дом. Это были десять мусорных баков, расположившихся друг за другом под навесом вдоль угла. В углу, между пятью и пятью, он и жил. Там была картонка, и поблизости еще трое бродяг. Я не придумал ничего лучше, чем спросить:

— А для меня местечко не найдется?

Он посмотрел на меня как на безумца. Наверное, он не знал, что такие люди есть. Те, чья душа, чье тело уже мертво, просто еще не видно того разложения, той боли. Она еще пока не проступает пузырящимися ожогами на теле. Хотя я бы с радостью сжег себя в те адские дни.

— Да, парень, конечно. Ты помог мне подняться, провел. Ложись, я дам тебе картонку.

Он постелил мне картон из-под паллетов, который выносили работники из «Магнита». И я насмерть завалился спать. Ничто уже было не важно. Все потеряло значение. Писательство, секс, чтение, фильмы, сон, ванна, еда, любовь, разговоры, люди, семья — все было отравлено, потому что отравлен был я.

Иногда ночью я просыпался от ужасной долбежки дождя по металлическому навесу, а мерцание молний, их адский свет словно заставлял серые, пропитанные мочой стены светиться кровью. И потом, как в бреду, я отключался вновь, бормоча что-то под нос.

Наутро я не осмелился встать. Даже когда бродяги с рассветом ушли клянчить деньги. Я остался один среди помоек. И я не думал о том, как это ужасно. Меня одолела апатия, депрессия. Я не мог заставить себя пошевелиться. Не мог заставить себя уйти. Запах был ужасен, но вскоре я к нему привык, и так прошел еще один день. Я не ел толком, не спал, не думал, не шевелился. Мне хотелось просто умереть, но даже для этого не хватало воли.

Спустя пару дней бомж без ноги, которого я поднял, угостил меня булочкой. Она была мягкой, но с плесенью. Я оторвал кусочек и выкинул его. Тут же стая голубей, как стервятники рая, подобрала и сожрала эту плесень, а остальное съел я. Казалось, это самое вкусное, что я когда-либо вообще пробовал. Это дало мне каких-то сил. Хотелось отплатить ему, но не хотелось больше вставать. Поэтому я велел ему подождать, а сам направился в магазин. Я накупил пару бутылок водки, закинул их в портфель. Телефон мой временами дребезжал: меня искала мама, друзья. Я не выходил на связь. Но это было не важно. Я сросся с этим местом и пил, пил, пил и пил, и наблюдал, как они жрут отходы. И когда терпеть становилось слишком сложно, я ел отходы с ними.

Мой мир стал адом, пеленой огня, разложения, безысходности. Узкая улочка и десятки мусорных баков, именно это видел я каждый божий день. Горы мусора, бомжей и себя — разлагающегося в этом аду с помощью выпивки. Я не смог пережить то, что со мной произошло, не смог отвлечься, стать сильней, вернуться в реальность. Я выбрал сохранить в себе частичку ее любви, но взамен стал слабым. Всю свою жизнь, несмотря ни на что, я выбирал силу, всегда винил всех в слабости, всегда разрушал их сопли пощечиной и потоком еще большего дерьма. А теперь, когда я сам здесь, у меня не осталось ничего, кроме воспоминаний. Она была моим миром, моей точкой вселенной, а я был ее отравой, губителем, исчадием.

Лежа на мусорных пакетах, попивая остатки водки, я смотрел в небо на пролетающих птиц, и мне уже было безразлично, что когда-то я был как они. Все началось с куколки. Я был жалкой, слабой куколкой, — но я впитывал все в себя, как губка, а потом я стал гусеницей, отвергая все и разрушая вся. А когда я познакомился с ней, она помогла мне возрасти в бабочку. Но я не понимал, что это благодаря ей я стал таким. Я выкарабкался из этого, и величие вскружило мне голову. Я медленно стал превращаться в таракана, паразита, питающегося ее любовью. Но когда ко мне пришло осознание, что я по-настоящему люблю ее, когда она приняла меня назад после всего, что я сделал, после того как бросил ее, после того как поступил... эта любовь, этот союз вновь подарил мне метаморфозы. Я превратился в птицу, но, летая там, мне жгло крылья ярким светом, а любовь всей моей жизни просто стояла внизу и наблюдала. Она оставалась неизменной, а я менялся всегда. Она была богиней, столбом моего величия, а я этого не понимал. И теперь я здесь, высушенный, хладнокровный ящер. Я мертв внутри, и я ничего не хочу с этим делать. Я лишь хочу любить ее, но она уже этого не хочет. И теперь я здесь, на помойке, храню последние крупицы воспоминаний о ней в себе. Единственные оставшиеся эмоции, которые находятся в темной темнице, прикованные к цепям, и они освободятся только тогда, когда мне удастся увидеть ее еще раз.

«Моя Соня, моя причина жить, мой рай, мои крылья, мой Бог. А я — исчадие, и я живу в венах этого города, разлагаясь подобно его низшим жителям, подобно его жалким обитателям, хотя когда-то был великим писателем с шилом в жопе у самого мира, мистером “Пошли все нахер, я хорош!”. Но теперь это все не важно», — думал я, а голуби на соседних крышах наблюдали за моим разложением. Словно подчеркивая мою вину. Словно вкушая мое падение. Они наблюдали, питались этим. Казалось, их глаза передают это на небеса, где сотни ангелов дрочат от восторга, видя нас убогими, сломленными, разбитыми, одинокими, потерявшими разум, сердце, любовь и душу.

Пока я думал об этом, на мусорный бак сел ворон и покачивал головой. А после издал ужасный вопль: «КААААААААААААААААААААААААААААААААР!»

Алкогольная картинка жалкого бомжа, про которого уже никто и не помнит, размывается, и я вижу, во что превратилась моя жизнь. Я сплю в недрах геенны огненной и вижу, как изгнали меня с небес в адское пекло вновь. Я был там и не раз, но сейчас, будучи ящерицей, жалким туатаром, я пригрелся на своем мусорном камушке, пока черти внутри моей головы разлагали всю мою личность, оставляя лишь воспоминания о ней, чувства к ней, ее любовь и мою. Эта искра все еще тлеет во мне. Ведь среди пламени ада, где-то глубоко внутри, я хранил ее божий свет, ее святость, любовь, ее ласковые слова, ее нежные прикосновения, ее попытки меня вразумить, ее улыбку, ее натуральный цвет волос, ее голубые глаза с вкраплением карих, ее родинки, ее шрамы. Я помню все, каждую деталь, и она спрятана внутри меня. Только это подливает мне жизнь. Жизнь трупа. И когда я понимаю это, я оказываюсь у собственной могилы и начинаю рыдать.

— Как же я мог тебя отпустить?! Как мог не бороться за нас?! Надо было сражаться до конца!

Я падаю на колени перед своей могилой. Моя фотография почти выцвела, она желтая, а могила — без цветов, заброшена, как и душа. Я смотрю на место своего захоронения и не могу поверить, что мертв, что больше не увижу ее, что больше не будет нас. Я вспоминаю, в этом адском бреду смерти, что когда я жил на помойке, когда были силы, я приходил к ее дому темными дождливыми вечерами и смотрел в ее окно. Но когда бы я ни приходил, свет всегда не горел, словно намекая, что мы уже в разных мирах, что нам не пересечься на одной улице, не заглянуть друг другу в глаза. Рай и ад не сплетаются на одном пути. Ангелы не любят демонов.

От этих мыслей меня начинает трясти. Я не сразу понимаю, что это трясется земля. Мертвецы восстают по всему кладбищу. Запах смрада захватывает мои легкие. Кресты падают, как трава, пригибающаяся от ветра. Поднимаются уродливые, разложившиеся тела. Они идут за мной. А я лишь плачу и смотрю на свою могилу и думаю, что если бы я не умер, если бы я был жив, то я мог бы превратиться из ящерицы в дракона и спасти свою жизнь. Но это не имеет значения, ведь я так же знаю, что если бы я не был мертв, я бы прожил с ней целую счастливую жизнь. Жизнь любящим и любимым. Но любовь не вечна, особенно когда ты отдаешь ее в поток недовольного дерьма, мнящего себя пупом земли. А ей не нужен был пуп земли, ей нужен был пупа.

— Мой пупа, — шептала она и обнимала меня.

А я был мертв и думал только о мечте, о своих шагах, о планах и ни на секунду не останавливался, чтобы просто взять ее за руку и сказать: «Ты — самое ценное мгновенье в моей жизни! Я не готов послать нахуй все здравомыслие, всю философию и мечты, но просто скажи, скажи, что любишь меня еще раз, а я отвечу: выйдешь за меня?» Но все эти мысли растворяются в огненном пламени моей души, в пламени ада, и трупы уже подошли, чтобы меня забрать. А я лишь смотрю на могилу как на что-то завершенное, говорящее, что уже ничего не исправить. Они тащат меня на дно. А я лишь кричу:

— Я хочу увидеть Соню еще раз! Хоть один раз! Прошу! Господи, как угодно, позволь мне ее увидеть! Забери мою душу, Дьявол, но дай мне узреть ее вновь! Дай просмотреть всю ее жизнь от рождения до смерти! Дай увидеть, была ли она счастлива! Какие у нее были дети! Как она любила своего мужа! Дай мне увидеть это! И когда я представлю в ее жизни себя, как вплету свое «Я» в этот сюжет рая, забери меня. Но пожалуйста, дай узреть ее вновь! Дай мне хоть шанс, хоть миг на общение с ней! Ведь еще может быть все хорошо! Верно?!

Мой крик прерывается хоровым смехом трупов:

— Когда ты мертв, приятель, уже ничего не может быть хорошо. Ты свое отжил, твои отношения свое отжили, и тебе пора топать в ад!

Я вытираю слезы. Его слова словно привели меня в чувства, сменили фокус внутри с вины на задачу. Я вспоминаю Данте, его «Божественную комедию» и фразу: «Если я не трус, то чего мне бояться?». И я делаю шаг в огненную пропасть, все еще сохраняя в себе ее тепло, все еще надеясь, что ее рука ухватит меня за воротник, все еще надеясь, что я ей нужен. Ведь я пройду любой ад, лишь питаясь мечтой увидеть ее вновь.

Огонь поглощает мое тело. Я открываю глаза и обнаруживаю себя на голубиной ферме, в своем доме, пьяным в дрызг, грязным и прокисшим, как помойка. Сотни голубей взирают на меня с вентиляционных дыр и карнизов. Я прикуриваю сигарету, пытаясь привести мысли в порядок. В залитой, кровавым светом комнате, работает телик. На нем идет мультсериал «Спаун». У меня болит запястье. Я смотрю на него и вижу сигаретный ожог. Когда-то она оставила себе такой же, чтобы запомнить меня и мои философские излияния, чтобы оставить боль в прошлом. И, видимо, теперь я сделал то же самое.

Я выхожу на балкон и смотрю на черный, кровавый город, захлебывающийся дождем. На каждом здании сидят голуби и горланят, смотря на меня. Дым растворяется, звук стоков усиливается. Круг схлопывается в одну точку. Я вхожу в дом и надеюсь, что, когда возьму телефон в руки, увижу ее сообщение или услышу звонок в дверь. Ничего не соображая, я ложусь на кровать и жду, наблюдая, как ад медленно пожирает во мне все. И тогда я словно выбираюсь из тела...

Исчадие плачет, а конец остается неизвестным, как олицетворение самого страшного, что только есть. И он лежит в своей пустой, вонючей кровати, без нее, полный личинок и жуков, в надежде, что она оживит этот холодный труп, даже не представляющий, ни на секунду не задумывающийся, что, возможно, все уже кончено. Труп просто дремлет и ждет, когда пламя ада или свет любви придет за ним, спустившись в его тьму, к самому концу. И ему уже больше ничего не придется для этого делать. Исчадие устал сражаться. Он выигрывал множества битв, но теперь он сломлен, разбит, раздавлен, и он лежит под завалами своего одеяла в надежде, что она откопает это мертвое тело, внутри которого по-прежнему, где-то в глубине души, в темной темнице, пылает пламя его с ней любви.

Но с каждым днем, труп становился все реальней... А любовь внутри него — все фальшивей. Время шло, но ничего не менялось. Он по-прежнему лежал и ждал ее, сохраняя свет. Пока сил держать свет не осталось. Пока внутри не наступила тьма. Пока ад не стал его домом. Пока он не стал исчадием. Истинным и безжалостным, источником ада и мук. Отвергающим рай, пока не разберется с адом. Отвергающим все в пучине огня, разрождаясь словами и пеплом вчерашнего дня.

Чтобы не теряться подписывайтесь на мой телеграм канал там вы увидите мои стихи и мою пьяную рожу: "Литературный абсцесс"