ИСИХАСТЛЕР

Городок — школа

Я смотрю старый черно-белый телевизор в своей комнате, в телеке сказали, что в Сиэтле, в собственном доме, был обнаружен труп известного американского рок-музыканта Курта Кобейна, который покончил с собой, выстрелив себе в голову из ружья. В то время я не знал никого в нашем захолустье, кто слышал бы о том, кто такой этот Курт Кобейн.

Год назад я читал статью о нем и его группе, которая неожиданно стала феноменально популярной во всем мире, а у молодежи нашего городка феноменально популярными были Михаил Круг, группа «Лесоповал» и сборники блатных песен, поэтому какой-то там Курт Кобейн со своей простреленной головой для ценителей музыки из нашего городка, сами понимаете — ни о чем.

Наш городок возник на берегу реки Великой в середине пятидесятых как придаток нефтеперерабатывающего завода, который строили заключенные и пленные немцы. Бараки, сталинки, серые панельки, старые страшные дома частного сектора, замызганные ларьки, рынок на окраине, элеватор, грязный вонючий автовокзал.

По убитым дорогам ездили ржавые желтые «скотовозы», которые постоянно ломались и дико промерзали зимой, до сосулек внутри, застревая в снегу; наш городок был завален им, потому что его никогда не чистили, а зимы в те годы были очень долгими, очень холодными и снежными.

За время своей учебы я сменил несколько школ. В тот год, когда Курт Кобейн вышиб себе мозги, я подал свои документы в школу номер одиннадцать, которая находилась в старой части города, по сути — в деревне, давшей название нашему будущему угрюмому городку прошлого — Строгово.

Рядом со школой живет мой приятель, он трахает моих одноклассниц — респект. У него есть видак, иногда вместо уроков мы идем к нему, жрем, смотрим «Ад каннибалов», «Лики смерти» и голливудские боевики, а еще он рассказывает мне, кого из моих одноклассниц он вые*ал. Одна из моих одноклассниц ходит на уроки беременная, но не от него, а от другого парня, который уже закончил эту школу.

Я осматриваюсь. Я новенький в этой школе. Меня пока не беспокоят местные отморы, ведь у меня такое угрюмое лицо, какого у них нет. Проверить, вижу, хотят, но пока не спешат, прикидывают возможный ущерб. Я сам не нарываюсь, но мое терпение уже заканчивается, ведь я хочу нанести им тотальный.

В продуктовом магазине, который рядом с нашей школой, можно взять пивка, попить на перемене. Кстати, этот «магаз» несколько лет назад выставили выпускники нашей школы — нам есть кем гордиться. И с кого брать пример.

Пацаны, выставившие «магаз», к тому времени, когда я поступил в эту школу, уже освободились. Они постоянно ошивались около школы, курили, лузгали семки, пили пивас и учили школоту уму-разуму. Пацаны, учащиеся этой школы на год младше меня, торчали на игле. Когда на улице было тепло, мои одноклассники присаживались во дворе школы, образуя круг, забивали ко**к, раскумаривались, припивали это дело пивком, а потом шли на уроки с красными глазами давиться смехом.

Несколько моих знакомых состояли на учете еще маленькими, позже они сядут — идейные были ребята.

На дворе начало девяностых. У пацанов в моде тренировочные штаны с лампасами и олимпийки «Abibas», еще «USA Champion», турецкие кожаные куртки, «слаксы», «посты» «Salamander» или поддельные кроссовки всемирно известных спортивных брендов с местного рынка.

Если ходишь летом в сланцах — надевай к ним белые носки. Пацаны уважают шансон. Это главная музыкальная тема времени. Если пацан у пацана просит что-нибудь «погонять» — это нормально, порядочный пацан пацану вернет, а л*х отдавал свои вещи безвозвратно.

Подруги пацанов носят такие же олимпийки с черными юбками, к юбкам — туфли, и к олимпийкам тоже, или спортивные штаны с туфлями и мохнатые разноцветные кофточки. На голове у них восхитительные чёлки, каких сегодня уже не увидишь — только у цыганок, может быть, или на старых пожелтевших фото с «Полароида».

Я сменил несколько школ, все они были не то, а вот эта была душевная: рядом с ней находился порт, ларек с бухлом, «магаз» и разрушенный кинотеатр, в котором бухали, срали и кололись местные наркоманы.

У школы номер одиннадцать была репутация школы с именем, в которую из остальных школ города ссылали тех, кто не хотел учиться, а хотел вот это вот всё. И вот я тут. Хоть я и не любитель этого всего. Я не курю, не выпиваю и не употребляю то, что употреблял Курт Кобейн и мои одноклассники, и вообще у меня пятерка по физкультуре. Я тут по собственному желанию — перевелся, чтобы было нескучно.

Ты кто по жизни?

Институты — для педиков

Прозвенел последний звонок, отгуляли мы выпускной, отблевали водку с шампусиком, запив следующий после выпускного день холодным пивом. А там кто в тюрьму, кто в тюрьму, кто в тюрьму, кто в институт. Но в институт в основном девочки, а я...

Я всё прое*ал. Сначала вступительные экзамены в педагогически институт, который находился в городе Верхнем, в паре десятков километров от нашего городка, а затем — в Ивановскую пожарную шарагу. Я справился с этим блестяще.

Зачем тратить лучшие годы своей жизни на какой-то педагогический? Мало что ли бичей в стране?

Ходят эти доходяги в очках, перемотанных синей изолентой, со страшными коричневыми портфелями и бормочут что-то себе под нос как выжившие из ума, а пацаны в них окурки бросают. Их даже не ограбишь — только подать им, разве что из жалости, какую-нибудь мелочь. Спасибо. Нашли дурака.

К тому времени я посмотрел уже много голливудских фильмов по видаку и теперь знаю, как выглядит настоящая американская мечта. Вот вообще не так. Так выглядит судьба хорошо учившегося в школе и институте россиянина, бывшего ещё вчера советского человека. Меня не нае*ёшь.

Стать пожарным (сутки через трое) я тоже никогда не мечтал. Были у меня знакомые среди них, от которых всегда тащило водкой и кирзачами, но они рассказывали, что в городе невест, где находилась их шарага, было очень много девок — трахать не перетрахать, а это, согласитесь, уже аргумент в пользу хоть какого-то образования.

В нашем городке их тоже имелось немало, поэтому я не поехал так далеко за девками и запахом водки с кирзачами, а не тайги.

В тюрьму меня тоже не посадили. Отец сказал мне, что так вот всё вообще прое*ать — уметь надо. Я талантливый, что говорить.

— Иди, — говорит, — теперь на курсы шофёров. В порту работа есть, будешь на самосвале песок возить, а после работы — бухать с шоферюгами. Такие у тебя теперь перспективы, сына. Учиться никогда, в тюрьму, не поздно. Короче, институты — для педиков.

С Новым годом!

Мой отец — человек удивительный в определенном смысле, по крайней мере для меня. Он начал удивлять меня с тех пор, когда я был еще маленьким, удивлял меня на протяжении моего взросления и удивляет меня до сих пор, а мне уже много лет, между прочим, и у меня есть веские основания думать, что это удивление останется со мной до тех пор, пока я не «поставлю лыжи в угол». Мой отец, кстати, тренер по лыжным гонкам. Был. В прошлом. Но он давно «поставил лыжи в угол».

Мой удивительный, поставивший лыжи в угол отец возвращает меня к уже знакомому вам по этому повествованию черно-белому телеку в моей комнате, только несколькими годами ранее. Прямиком в Советский Союз. Который, кстати, тоже должен будет вскоре «поставить лыжи в угол».

Курт Кобейн еще не вышиб себе мозги, «Smells Like Teen Spirit» еще не порвала в клочья всю западную музыкальную индустрию и мировые эфиры, советское солнце светит ярче, трава зеленее, вода чище, а сгущенка и колбаса натуральнее и вкуснее, чем будут тогда, сами знаете когда, ну вы поняли.

В общем, пи*дец уже близок, но пока мне еще весело, потому что я смотрю по этому телеку «Бриллиантовую руку», которая уже заканчивается. В тот момент, когда Лёлик успокаивает Козлодоева известной фразой «Сядем усе!», я слышу, как в нашей квартире громко хлопает входная дверь, а моя мама начинает сильно плакать.

Я не стал досматривать этот замечательный фильм, а встревоженный вышел в соседнюю комнату, где моя мама сильно плакала.

Я стал спрашивать её, почему она плачет, просил её перестать плакать и вдруг заметил, что папы нет. Только что они были вместе в соседней комнате, пока я смотрел кинокомедию, а сейчас он куда-то пропал… Я спросил маму, где он, но она ничего мне не ответила, только горько плакала, плакала, плакала. Я стал нервничать, обнимать её, не понимал, как её успокоить и что вообще нужно делать сейчас. Мама тоже обнимала меня.

Она заставила себя перестать плакать, посмотрела на меня и сказала, что выйдет ненадолго на улицу поискать папу, который ушел, попросила меня побыть дома недолго одному и подождать, когда они вернутся. Она вышла из квартиры, а я остался их ждать. Кинокомедия, как вы уже поняли, к этому времени закончилась. Я сидел на стуле расстроенный, ждал их молча. Это было очень непривычное чувство, отличающееся от прежних, известных к тому времени мне детских расстройств. Оно было какое-то жутко тревожное, непонятное, разбирающее меня на части. Мне хотелось, чтобы мама и папа поскорее вернулись домой и всё стало хорошо, чтобы мама больше не плакала, а я не чувствовал то, что я чувствовал.

Вскоре мама вернулась домой. Но без папы. Выглядела она очень подавленной. Мне стало еще хуже. Я задавал ей вопросы, пытаясь узнать, что произошло и почему папа ушел и не вернулся, хотел знать, куда он ушел и когда он вернется.

Мама объяснила мне, что папа решил жить в другом месте и, скорее всего, я увижусь с ним позже, когда он решит навестить меня. И вдруг наступил новый год. С Новым годом!

Такой вот новогодний праздник был у нас тогда. Сказочный. Первый раз такой в моей жизни, я бы даже сказал — волшебный, в духе номеров с исчезновением Дэвида Копперфильда.

Папа не вернулся. И позже тоже не появился, чтобы навестить меня. Точнее, он появился, но очень-очень сильно позже, чем «позже», узнать, как я там. Но не вернулся.

У меня есть новогодняя традиция — в последние часы перед наступлением нового года я всегда смотрю по телеку «Бриллиантовую руку», год за годом, каждый год. Вот такая ирония судьбы.

Саморазоблачение мага

Когда я стал подростком, мой отец — маг, волшебник, мастер трюка с исчезновением и просто человек, прекрасно разбирающийся в тонкостях психологии и коммуникации, устроил сеанс саморазоблачения, как это делают великие фокусники. Рассказал мне, как он провернул тот свой давний трюк с исчезновением, который произвёл на меня, маленького, такое неизгладимое впечатление.

Когда я в очередной раз, как обычно, батрачил в его доме и огребал от него нескончаемых пи*дюлей — просто потому, что «человека всегда нужно втаптывать в говно», как он постоянно любил повторять, а не потому, что я плохо работал, — он во время перекура, пуская кольца дыма, между делом пояснил мне, что изменял моей матери с её замужней подругой. У той была дочь, с которой я в детстве дружил — так и было, помню.

Это была обычная дружба советскими семьями, только мой папа втайне от моей мамы е*ал её подругу, в то время как моя мама хранила ему верность на протяжении всех лет их совместной жизни. Муж той бабы, которую е*ал мой папа, тоже ничего не знал об этом до того времени, пока эта гнусная ситуация не стала общеизвестной.

Несмотря на то что мой папа хорошо шифровался, где-то там он недошифровался, и моя мама припёрла его к стенке. Он раскололся. Когда муж той бабы узнал обо всём этом, он устроил своей жене истерику. И в тот момент, когда мой папа — тайный ё*арь его жены — подтвердил ему лицом к лицу, что он е*ал его жену, её муж даже не попытался разбить моему папе е*альник, а психанул и убежал. Потом он развёлся с той бабой и куда-то уехал.

Моя мама, после того как всё узнала, больше никогда не разговаривала с этой «подругой», но им часто приходилось видеться, потому что они жили и работали рядом. А с моим папой она развелась, объяснив мне, что я сам решу, общаться мне с ним или нет, если у меня или у него возникнет такая потребность. Она не имела намерения препятствовать нашему общению. Ведь мальчику нужен отец. Отец... а я тебе нужен?

Тем давним «волшебным» вечером, когда я смотрел по телеку «Бриллиантовую руку», моя мама узнала, каким говном опять оказался мой папа. Папа, хлопнув дверью в тот вечер, решил съе*ать — жить в свой дом, который он к тому времени построил в старой части города Строгово на деньги, которые он одолжил у моей мамы. Большие деньги по тем временам, которые моя мама получила, продав дом своих родителей после их смерти.

Поскольку, со слов моего папы, предполагалось, что в доме, который он построил в Строгово на деньги моей мамы, мы будем жить все вместе — папа, мама, я, потому что мы семья, — мой папа как бы уже и переставал быть должен эти деньги моей маме (в его понимании). А моя мама, думая, что этот построенный дом будет нашим общим, и не собиралась требовать, чтобы он вернул одолженное. К тому же мой папа считал, что у него есть абсолютное моральное право не возвращать их ей после того, как он ушёл от нас и стал жить в своём доме. Он обосновывал это тем, что оставил мне и маме квартиру в пятиэтажке, из которой он исчез тем вечером.

Но был один момент: квартира, которую он «оставил» нам, была служебная. Он получил её, когда устроился на работу. Как только он увольнялся из организации, предоставившей ему жильё, он должен был освободить её. Поскольку моя мама работала в той же организации, она еще раньше него получила такую же служебную квартиру этажом ниже, только в ней было на одну комнату меньше, чем в «его». Он предложил ей переехать жить к нему, она переехала, а квартиру, в которой до этого жила моя мама, организация передала другому сотруднику. Если бы моя мама уволилась, нас бы выселили из этой квартиры, которую мой папа «оставил» нам от щедрот своих.

Квартира

Эта обшарпанная квартира, в которой мы с мамой остались жить после того, как он ушёл от нас, находилась в пятиэтажном доме, стоявшем среди леса, в тридцати минутах езды на автобусе от Строгово и часе от Верхнего. Рядом с домом, в котором мы жили, было ещё несколько домишек, сараи, дома отдыха и пионерские лагеря — всё это было окружено лесом на много километров вокруг. Местный контингент — это пенсионеры и необразованные люди деревенского типа, алкоголики в массе своей. Как в это место занесло мою маму, умную, порядочную женщину с высшим образованием, окончившую с отличием один из московских вузов, — это отдельная история.

Зимой там всё заваливало снегом так, что от остановки автобуса приходилось с трудом пробираться до подъезда. Уличного освещения было мало, поэтому большую часть времени там было темно. Летом было очень много комаров, слепней и мошек. Глухое место на отшибе. Из Строгово и города Верхнего туда ездили автобусы, несколько рейсов в день. Они были старые, воняли соляркой, часто ломались, горели прямо на ходу, ездили мимо расписания, и их отменяли — чаще всего последние рейсы по вечерам.

Попасть из дома в один из этих городов — в школу, шарагу, институт, магазин, к родственникам, да по любой необходимости — и вернуться обратно было проблемой. С самого детства, когда начинаешь учиться в школе, и позже, если у тебя нет своей машины (а их, за редким исключением, в те годы там ни у кого не было), эта дорога раздражает, злит, заставляет чувствовать себя в каждом из этих городов приезжим из леса. Ты вечно ограничен во времени и должен успеть на автобус. Потому что, если не успеешь или рейс отменят, поедешь на проходящем между Верхним и Строгово, выйдешь на тёмной остановке на краю леса — зимой чаще всего в лютый мороз — и иди пешком до дома больше десяти километров по тёмной лесной дороге. Машины там ездили редко, и никто не останавливался подвезти.

В школе, в Строгово, особенно в младших классах, чувствуешь: другие дети хоть и не воспринимают тебя как абсолютного чужака, но знают, что ты не совсем свой. Не из одного с ними двора и даже не из соседнего. С детства чувствуешь, что вынужден быть среди них как бы пришлым человеком. Человеком «на отшибе».

Физкультура

Если отмотать мою память назад еще дальше, к началу, я вижу кадры из своего раннего детства, на которых мы с моим молодым отцом-физкультурником выходим на пробежки в лесу и выполняем там, на поляне, различные упражнения под его руководством — респект ему. Потом в какой-то из дней мои родители сильно ругаются, и я фигурирую в их ругани в каком-то контексте. Отец кричит маме, что её сын (то есть я) никогда не будет жить в его доме, который на тот момент находится в процессе строительства. Можно подумать, что я и не его сын тоже, но я — его сын. Затем он избивает мою маму и ломает ей рёбра. Ну что тут можно сказать? Будьте сильными! Занимайтесь физкультурой и спортом!

С днём рождения, сынок!

История моего рождения была рассказана мне отцом всё в том же подростковом возрасте, когда он признался, что изменял моей маме с её подругой. Наступил мой очередной день рождения, и он решил, что это подходящий момент, чтобы поделиться подробностями того, как я благодаря ему появился на свет божий.

А дело было так: он увидел мою маму, молодую красивую женщину, и поспорил со своим другом, что затащит её в постель. Стал ухаживать за ней, «выстраивать серьёзные отношения», пригласил её в гости и изнасиловал. После этого он признал, что погорячился, но заявил, что не намерен её бросать и женится на ней. Когда он узнал, что она беременна мной, — настаивал на аборте, но моя мама категорически отказалась его делать. Мама говорила мне, что любила его. Он это знал…

Они расписались, я родился. Папа, мама, я — «счастливая семья». Закончив свой рассказ о деталях моего появления на свет, мой папа пришёл к однозначному выводу. Суть его была в том, что я должен быть ему очень благодарен за то, что тогда он изнасиловал мою маму, иначе бы я не родился. В общем, с днём рождения, сынок!

Вступительные экзамены: детство, школа, институт

Раз уж пошла такая физкультура, неплохо было бы узнать подробности появления на свет божий (который — тьма) моего отца, а также некоторые ключевые моменты его детства и взросления. Их есть у меня.

Мой удивительный отец — отличник физической культуры и спорта, как вам уже известно, — родился на Дальнем Востоке. Его отцом был «спецпереселенец», отличительной чертой которого было стремление выжить любой ценой… Этот человек, которого я не знал, но видел на старой, пожелтевшей чёрно-белой фотографии, придумал, как выбраться оттуда, и у него это получилось. В то время для таких, как он, это было почти невозможно.

Он приехал в Строгово с женой и моим маленьким отцом. Дед был крайне аморальным человеком и постоянно изменял супруге. Жили они тогда в старой части Строгово, где все всё про всех знали… Вынести этого мать моего отца не смогла и покончила с собой — бросилась под грузовик. Через много лет после трагедии мой отец построит дом у дороги, напротив места её гибели, на деньги, которые одолжит у моей матери.

Я видел старые фотографии с похорон его матери. На одной из них мой отец, которому около пяти лет, стоит у гроба и печально смотрит на неё; на другой — он смотрит в объектив исподлобья, и взгляд у него мрачный, тяжёлый.

После похорон дед оставил моего отца в Строгово, в хибаре с моими прадедом и прабабушкой, а сам уехал налаживать жизнь туда, откуда его в своё время отправили на Дальний Восток. Он обещал маленькому сыну, что вернётся и заберёт его, как только обустроится. Там он снова женился, завёл новых детей, но позже его застрелили. Отец очень ждал, что папа вернётся за ним, но этого не случилось.

Мой прадед систематически бил моего отца, считая это лучшим методом воспитания. Бил, пока не умер. Моя прабабушка сильно болела и тоже вскоре скончалась. Так мой отец оказался у дальних родственников.

В школе он учился плохо: заниматься не хотел, книг не читал, постоянно конфликтовал с учениками и учителями. Всё время проводил на улице в плохих компаниях, но при этом любил спорт — бег на лыжах и «мордобой». Несмотря на то что он рос с уличной шпаной, курить и выпивать начал только после тридцати лет.

Школу он кое-как окончил — аттестат выдали, войдя в положение. И он поступил в институт. Поступил? Вот и я удивился. На заочное отделение. Точнее, за него в институт поступил его друг — сам сдал все вступительные экзамены.

Был у него друг, который, на удивление, хорошо учился и имел сильное внешнее сходство с моим отцом. Я видел этого друга на одной из старых фотографий: они и правда были очень похожи, как родные братья. Подробностей того, как именно они это провернули, я не знаю, но в итоге мой отец стал студентом педагогического института и даже окончил его! Ну разумеется! Куда же ещё ему было поступать? Педагогика — это его призвание, как вы уже поняли из моего рассказа.