Искажение

Когда всё начало рушиться, не было сирен, взрывов или предупреждений. Не было даже нормального апокалипсиса — с грибами ядерных взрывов, толпами бегущих в панике людей, хаосом на улицах. Просто… что-то пошло не так.

Шелдон, 8-й месяц с начала апокалипсиса, 2167г.

Я работал на техбазе №32, к югу от мегаполиса Сеттора. Мы обслуживали автономные станции, поддерживающие стабильность в городской инфраструктуре — дроны, сенсоры, аварийное питание, связь. Я был оператором 3-го уровня, управлял дистанционно техникой, ремонтировал разные приборы, следил за состоянием антенн. Рядовая, но важная работа.

Когда говорят "конец света", обычно представляют что-то театральное. Огненные шары. Толпы. Крики. А в реальности он наступил тихо. Как болезнь. Сначала чуть першит в горле, потом ломит в костях, потом ты просто не встаёшь с постели. А потом весь город — не встаёт.

Здания рушатся, разламываются на куски или просто исчезают. Вместе с людьми. Леса горят. Катаклизмы в разных регионах мира и материках участились, Тар-Элион — город на востоке Средиземноморья, затонул. Кионг-Омега — бывший азиатский мегаполис, известен как лабиринт из рухнувших башен и беспилотных дронов, частично мелькал по телевидению в начале апокалипсиса, ибо дроны, которых запускали туда заснять новую аномальную зону, долго не придерживались и соединение с ними быстро прерывалось. Каждый раз почти в определенное время.

Как если бы прибор перелетал через определенную границу.

Вскоре это коснулось и нас. Всего мира. Частично, то здесь, то там.

Я и не заметил сразу, как по картам начались сбои. Сперва исчез один район. Потом другой. На камерах — ничего. Просто тьма. Пространство становилось чёрным прямоугольником. Обрезанным, отрешенным.

“Сбой в системе,” — сказал тогда Маклин, мой начальник. — “Надо перезапустить ядро на севере.”

Он ушёл с группой. Восемь человек. Полные рюкзаки, оружие, сигнальные маяки. Они шли к ядру мегаполиса. Там был главный коммутатор — мозг всех станций. Теоретически, если его перезапустить, можно было бы восстановить сеть. Я не поверил. Но остался.

“Мы вернёмся через двое суток. Ты — прикрытие. Не геройствуй.”

Иногда правда проще остаться, чем идти.

Охранять оборудование. Поддерживать систему. Следить за беспилотниками. Делать то, что я всегда делал.

Он обещал вернуться через два дня.

Поначалу я ждал. С тревогой, танцующей танго в рёбрах.

Иногда легче держаться за развалину, чем за надежду.

Так прошла неделя. Потом вторая. Потом месяц.

Но никто не вернулся. И не подал ни одного сигнала по рации...

Как-то, в один из дней я сидел в наблюдательном отсеке и смотрел, как умерла последняя секция автоматизированного гидропонного комплекса. Светодиоды на панели погасли, насосы выдали последние хрипы, и в резервуарах осталась только зелёная слизь, напоминающая плесень на разложившихся фруктах.

“Сектор питания 3-C. Критический сбой. Ресурсы: 2%,” — пискнул интерфейс, будто извиняясь.

– Супер.

Я ожидал. Я смирился. Оттолкнулся носками ботинок с истертой подошвой от пола и прокатился на стуле назад. Накрыл лицо руками, отсчитывая несколько секунд. Но, опустив ладони, видел один и тот же экран. Ничего не поменялось. Я не проснулся.

Почва умерла ещё раньше. То, что мы называли "почвой", давно было смесью стерильного геля, синтезированных волокон и нескольких микробов, которые не вымерли в последние десятилетия. Удобрения поступали централизованно — из химстанций на другом конце страны. Когда связь с ними оборвалась, мы ещё пару месяцев тянули за счёт складов. Потом начался режим "поддержки выживания".

Я возился с системой до последнего. Прописывал обходные цепи. Запускал резервные алгоритмы. Даже кормил одну грядку дрожжевым концентратом, найденным на складе. В итоге из неё выросло что-то странное — серовато-бледное, с полупрозрачной кожицей. Я не рискнул это есть. Даже поджарить. Хоть запах был... терпимо-пищевой.

База стояла посреди выжженной степи — бетонное пятно среди бесконечной, ржавой, шевелящейся травы. Постройка времен "перехода": серая, угловатая, без окон, встроенная в почву, как вросший зуб. Когда-то здесь кипела жизнь — дроны садились на платформу, в ангаре гудели генераторы, по коридорам шагали инженеры. Сейчас же от всего осталась тишина, пыль и плесень, которая медленно брала реванш.

Жилой блок — три комнаты, собранные вокруг общего коридора. Мой модуль был самым дальним — крошечное ложе, отсек с едой, терминал. Санузел и душ работали через раз. Один из сливов шипел, когда его трогали, как будто в нём застряла змея.

Снаружи базы — ничего. Даже птиц не слышно. Только степь.

Она захватила всё. Металлические опоры — заросли какой-то серой лозой, похожей на проводку. Мачты связи покрылись наростами, будто они пытались прорости в небо. Я как-то вышел проверить внешний шлюз и обнаружил, что земля вокруг была мягкой, как губка — будто больше не несла в себе плотности. Под ногами иногда чувствовались полости. Или пустоты. Или… что-то иное.

Степь изменилась. Цвет травы стал медным. Она шумела — даже когда не было ветра. Иногда я видел, как она шевелится волнами — словно внутри кто-то проплывает, невидимый.

Я потерял связь с базами ближайших мегаполисов и не мог знать, что происходит в мире.

Чтобы не сойти с ума, я писал. Нет, не дневник. Дневники — для тех, кто надеется, что их кто-то прочитает. Я просто записывал мысли на отработанные рапорты, на этикетки от консерв, на внутренние стенки шлюзов. Любая поверхность — бумага, если ты один.

Читал тоже. Чтобы не сойти с ума. Архив был старый, но в нём остались настоящие книги. Печатные, как ни странно. Обычно такой хлам на базе не хранили, но, походу, от этом складе прежние работники благополучно забыли. Это даже не склад был, а несчастная каморка с позабытыми вещами. Барахлом.

Ницше, Кафка, немного Платона и работ ещё каких-то философов. Кто-то из инженеров, видимо, был интеллектуалом. Или садистом. Пара запылившихся томов по экзистенциализму и один томик какой-то фантастики, весь выцветший за 2088 год.

Ницше я читал, когда не было сил что-либо чувствовать. Он холодный, безжалостный, как сама база. Он мне сначала не пошёл. Слишком прямолинейный. Потом зацепился:

“И тот, кто сражается с чудовищами, должен следить, чтобы самому не стать чудовищем.”

“А если ты долго смотришь в бездну… бездна начинает вглядываться в тебя.”

Я понимал, о чём он. У меня было зеркало. Старое, в подсобке. Временами, глядя в него, я не узнавал своего отражения. Лицо было моё, но как будто на пару миллиметров сдвинуто. Как будто пространство пыталось переписать его. Стереть.

Иногда — я выключал свет. Чтобы не видеть.

Иногда я ловил себя на том, что сижу по полчаса у шлюза и слушаю, как за стеной степь тихо шелестит. Не ветер. Не звук. А именно шелест — будто миллионы крошечных коготков царапают металл...

Кафка был теплее. Не лучше, но… роднее. Я помнил его ещё со школьных лет. Нас заставили это читать, в классе, заставили переварить его тогда показавшуюся мне абсурдной, отсортированную фантазию чьего-то мозга. Это было "Превращение", которое на тот момент, наверное, пошатнуло мою подростковую психику.

Кафка — был ближе.

“Человек идёт по пути, но путь всё время исчезает под его ногами.”

Вот это — точнее не скажешь. Всё, что было знакомо, исчезало. Постепенно. Не взрывом, не катастрофой — а выскальзыванием из реальности. Будто кто-то, или что-то, стирало наш мир ластиком.

“Всё, что не абсурдно, бесполезно.”

“Закон есть. Но туда не пускают.”

Так и живу. Закон реальности есть, но меня туда больше не пускают.

Я записывал фразы на стенах, на кусках старых отчётов, на обратной стороне старых инструкций. Иногда просто царапал ногтем по пластику. В какой-то момент я начал чувствовать: если я перестану что-то оставлять — исчезну.

Я старался не сходить с ума. Раз в неделю выходил на улицу, в ту самую "сгоревшую" степь. Чтобы подышать кислородом, размять ноги, но я никогда не позволял себе переходить черту, которую нарисовал глазами сам. Я не хотел знать, что происходит вокруг. Я не думал, смогу ли кому-то помочь, кого-то спасти. Хотя это было моей миссией, моей работой, последним наставлением Маклина. Последним. Да, я уже смирился.

Я был в безопасности здесь, слепо делая вид, что все ещё работаю. Сюда ещё не пробирались те немногочисленные твари, заселившие аномальные места на первых парах катаклизма. Я видел их мельком и, если честно, не до конца воспринял. Пока не увижу своим глазом – не поверю.

И пока я предпочту не видеть.

Я ел по графику. Спал на слух. Когда генератор шумел — это был день. Когда выключался — ночь. Иногда он замолкал надолго. Тогда я лежал в темноте и слушал, как пространство… шевелится.

Да, оно шевелилось. Нельзя это объяснить. Ты просто чувствуешь, как стены дышат.

Я, бывало, не спал по трое суток. Потом засыпал на тридцать минут и просыпался в дрожи, не понимая, где я. Иначе – у меня был сон, что я вышел за дверь — и оказался не на станции, а в гигантской белой комнате, без окон, без мебели. Просто коридоры. Залитые мертвым светом. И, когда я просыпался, я был безмерно рад, что все ещё на своей станции.

Всё изменилось, когда я поймал сигнал. Когда погас последний модуль гидропоники, я понял: конец. Не только еды. Конец базы как идеи – радиоприемники барахлят и, фактически, нерабочие, а генераторы окончательно накрылись. Она больше не место выживания. Это саркофаг. Замурованный разум в разлагающемся теле.

И вот тогда, именно тогда — включился приёмник. Сам.

Тот, что валялся мёртвым больше месяца.

Его экран мигнул. Зашипел. Я соскочил, подумав, что это просто скачок напряжения.

Но в тишине я услышал голос. Искажённый, хриплый, будто сквозь щель между мирами, теми самыми, которые стали причиной нашего конца света. Старый приёмник, забытый на подоконнике. Он загорелся. В буквальном смысле — его панель треснула от перегрузки. И я услышал голос:

“…есть кто-то? база... слышите?.. они не ушли… здесь нет улиц... только белый шум...”

Это был не Маклин. Голос был чужой. Он будто дрожал... не из-за страха, а потому что всё вокруг будто бы дрожало.

Я все ещё надеялся, что Маклин вернётся, что он подаст знак, сигнал. Хотя прошло уже несколько месяцев.

“…база… кто… слышите… здесь нет стен… нет улиц…”

Он звучал, как по смутной памяти о сне. Не голос человека. Голос чего-то, что когда-то было человеком.

“мне страшно... пожалуйста...”

От услышанного мне тоже становится жутко, я привык к гробовой тишине базы и скрипу железа.

Он звучал… не то чтобы знакомо, но близко. Как будто я знал его, но не знал в этой жизни. Да, несколько работ о перерождении душ и бесчисленном количестве жизни дали о себе знать.

Я понял — я больше не могу сидеть здесь. Не потому, что боюсь. А потому что та самая "бездна" слишком долго смотрит на меня в ответ. Тишина сужается и рано или поздно сожрёт меня. Это обманчивая безопасность.

А потом голос вновь заговорил, надрывно, как на последнем вдохе:

“ ..я знаю, что надо делать...но мне не выбраться... я потерял счёт времени... Пожалуйста, я помню... Координаты:... бывший исследовательский комплекс в Астра-Виридис...”

Я знаю, где это. Я слышал, как этот город один первых полностью "исчез", стал числиться как искаженный и захвачен черными дырами. Как половину жителей эвакуировали на второй месяц катаклизма, а затем... Транспорт с людьми пропал и водитель не вышел на связь. Так было со многими.

“..ба-база, слышите? База, прием, Астра-Виридис...”

Он ещё несколько раз повторил одно и тоже. Мог ли это быть Маклин? Хотя нет, Астра-Виридис вообще на другом краю континента, отряд не собирался туда. Но как тогда оно передало волны на радио спустя тысячи миль?

Может быть, это знак?..

– Прием, это 32 база, – я отвечаю, – как меня слышно? Где вы, назовитесь, опишите место, где вы...

“..помогите...” – повторяет он, как заведённый псих, что у меня по позвонку пробегает холодок – “Я знаю, что надо делать... в-все кроется здесь...”

– Назовитесь, это 32 база. Где вы, дайте четкие данные и что с вами случилось?

И сигнал пропал. Просто оборвался.

– Охрененно! – я не сдержался подорвался с места всплеснул в ладоши, – Я все понимаю: паника, голод, ужас, вся паранормальщина с пространством и искривлениями, но в чем проблема сразу, блять, нормально объяснить?!

Я ещё несколько минут ругался на безмолвный предмет техники, будто бы от этого был толк. Толку не было, как и смысла во всем происходящем. Меня одолело жуткое раздражение, но уже после ярости. Я никогда так не кричал, мои связки, до этого пребывающие долгое время в покое, кажется, чуть не сорвались.

Даже допил наполовину полную бутылку воды, до этого часами стоявшую на краю стола. Обычно жажда меня не мучила. Я мог не пить и не есть весь день.

И только позже остыл. Но недоумение осталось.

Что происходит? Что за вечное «я знаю», «всё кроется здесь»? Где тут конкретика, где хоть какое-то направление?

Я уставился на радио, как будто мог силой взгляда выжечь из него ответ. Пустой шум. Никаких координат, никаких уточнений. И только это эхо, вгрызающееся в уши, словно отголосок чьего-то последнего шанса.

И вот тут пришло сомнение. Нет, даже не сомнение — целый шквал логики, цинизма и опыта.

Во-первых, как он передал сигнал?

Астра-Виридис не просто разрушен — он стерт, выкручен, как ткань, которую сжали в кулак и вывернули в четвертое измерение. Последний спутник, что там ловил тень сигнала, сгорел на входе в атмосферу. Радиоволны там глохнут, как в водовороте. Передатчики либо уничтожены, либо не функционируют уже годы. Даже если кто-то каким-то чудом там выжил — чем он передал сообщение? Полевым передатчиком? Откуда у него питание? Какой мощности должен быть сигнал, чтобы пробиться через слои искаженного пространства?

Во-вторых, все это мог быть обман.

Голос звучал… слишком человечно в своей нечеловечности. Как будто машина пыталась вспомнить, как звучит страх. Астра-Виридис давно стал местом, где «что-то» учится быть людьми. Мы это знаем. Были случаи. Голоса умерших, мимикрия под воспоминания, под родных. Эта штука, если это штука — знала, как говорить со мной. Слишком точно. Слишком на грани узнавания. Это либо совпадение... либо охота.

И всё же… почему я не могу оторваться от мысли, что это был он?

Маклин. Я помню его голос смутно, но ведь память не единственный инструмент. Душа помнит. Или то, что от неё осталось. Жертвы аномальных зон ведь исчезают. Куда-то. И что-то с ними происходит.

Я сел обратно. В груди сжимало. В голове бился один вопрос, а если всё же это правда? Если кто-то выжил там? Если что-то сохранилось в тех завалах. Что-то важное. Он же говорил — «я знаю, что надо делать». Звучит, как типичный конец цепочки. Как ключ. Как смысл всего этого ада.

Но это безумие.

Туда не добраться. Нет карт. Нет транспорта, что смог бы пересечь охваченные гравитационными сбоями зоны. Даже если я выйду — путь будет напоминать петлю Мебиуса, и я могу просто не дойти, застрять в местах, где реальность трескается, как стекло. Где время течёт вспять. Где тени движутся без источника.

И всё же... я уже стою. Я уже собираю рюкзак.

Сомнения не исчезли, но хуже — появилась надежда. А это куда опаснее.

Я собрал рюкзак. Взял дрона и несколько других приборов. Вспомнил перед самым выходом о адаптивный фрагментаторе одного из наших инженеров, последней его разработке. Он работал над ним дни и ночи, но так и не проэкспериментировал. Мне приходилось выслушивать его идеи, примерные режимы работы и тип управления.

Я направился в рабочий отсек через основной коридор, где и работали мы с Дроем, ввел код и зашёл в помещение, погруженное в хаос из мусора и вскрытых коробок с припасами, блокнотами с чертежами и разработками. Попутно подобрал один, из черной кожи, с фирменной Дроя Хаггорди - очень даже востребованного когда-то инженера-физика - подписью в углу.

Да, я тосковал. По всем сотрудникам нашей базы. Будет неправильно, если я оставлю его труды позабытыми здесь, где вряд-ли ступит когда-нибудь нога человека. Существа из потусторония – куда более возможно.

Возможно, мне бы пригодилось что-то ещё – но много я не унесу в своей сумке. Поэтому изымаю из подставки в прямоугольном отсеке одно оружие. Нанотехнологическое, сочетающее в себе микрочастотный генератор, нейросетевой распознаватель форм и автоформируемый рой наноспектров. Он направлен на квазиреальные формы жизни, и временно рекомпрессирует разорванное пространство. Если на меня нападет один из таких монстров, я смогу защититься, но если их будет множество, не справлюсь.

Возможно, у него планировалось несколько других функций, но я никогда не занимался разработкой и пользованием многофункционального оружия. Я чинил, анализировал, выслеживал.

Прочту потом в дневнике.

Оставил на шлюзе надпись, последние слова, выцарапанные ножом:

“Если я не вернусь — значит, это место меня съело, значит, реальность выиграла.”

Я открыл дверь.

И шагнул в медную, шепчущую степь. В умирающий мир.

А оставшийся приемник, бывший неисправным, недавно выключившийся, вновь заскрипел, протяжно, утробно:

“..хочу д-до..мой...”.