Искра. Чужая земля.

Она пришла в себя от тряски. Как будто земля под ногами вдруг зашевелилась и стала тормошить ее зубами, ломая сон на огромные щепки. Запах — липкий, неблагополучный, словно чем-то давно испорченным пропитана вся ткань воздуха. Господи, какой же запах. Так пахнет только то, что давно сдохло, и то, что никогда не стирали. В одном флаконе. С нотами прелых листьев, кислой капусты и, кажется, немытого тела.

«В детстве у бабушки в деревне пахло иначе, — подумала она, прежде чем открыть глаза. — Там пахло яблоками и сеном. А здесь... здесь пахнет безнадегой».

Глаза открывать не хотелось. Во-первых, потому что голова раскалывалась так, будто по ней отплясывала рота солдат. Во-вторых, потому что где-то на периферии сознания уже поселился липкий страх: что-то не так. Совсем не так.

Она попыталась пошевелить рукой и поняла, что не может. Руки были связаны. Грубой веревкой, которая врезалась в запястья. И рот... во рту кляп. Тряпка, отдающая мылом и еще чем-то химическим.

«Так, — сказала она себе очень спокойно. — Ты Алиса Николаевна Ветрова. Тебе тридцать восемь лет. У тебя был ресторан, который сдох в ковид, бывший муж, который сдох морально еще раньше, и кредит, который до сих пор жив. Ты не пила вчера. Ты вообще не пьешь крепче мартини с 2019 года. Значит, это не похмелье. Значит, это что-то другое».

Она заставила себя открыть глаза.

Сверху было деревянное небо. То есть не небо, а крыша. Деревянная, грязная, с щелями, в которые пробивался тусклый свет. Она лежала на куче тряпья, которое пахло так, что слезились глаза. Рядом, ворочаясь, храпели какие-то тела. Мужики. Несколько.

Телега. Она в телеге. Которая куда-то едет.

Паника накатила мгновенно, как волна в шторм. Сердце заколотилось где-то в горле, руки дернулись, но веревки только глубже впились в кожу. Она замычала в кляп — бесполезно. Никто не проснулся.

«Спокойно, — приказала она себе. — Дыши. Раз, два, три. Ты шеф-повар, ты держала кухню, когда там горел соусник, повар-итальянец рыдал в углу, а на входе стояла очередь из ста человек. Ты справлялась с худшим. Справляйся и сейчас».

Она заставила себя дышать ровнее и начала собирать информацию.

Итак:

Стоп.

Алиса уставилась на свои руки. Руки были молодые. Тонкие, бледные, в ссадинах и синяках. На запястьях — кровавые полосы от веревок. Ногти обломаны, под ними грязь.

— Мать моя женщина, — прошептала она в кляп (получилось «Ммм ффым мммыфффына»).

Это были не ее руки. У нее были руки шеф-повара — ухоженные, даже в мозолях, но ухоженные. С маникюром. А это... это руки крестьянки, которая работала на износ.

И тогда она вспомнила.

Вспышка. Слепящий свет. Боль в груди. Метро? Она была в метро? Да, она ехала в метро, возвращалась поздно вечером от подруги... И вдруг — удар. Сердце? Инсульт?

— Я умерла, — сказала она себе. И удивилась собственному спокойствию. — Я, кажется, действительно умерла.

Телега подпрыгнула на ухабе, и один из мужиков заворочался, матюгнулся сквозь сон и снова затих.

Алиса закрыла глаза.

— Хорошо. Допустим. Я умерла. И что теперь? Попала в ад? Судя по запаху — очень похоже. Но в аду, говорят, жарко. А здесь холодно. И пахнет не серой, а... навозом и сыростью.

Она попыталась вспомнить хоть что-то. Какие-то книги, фильмы, разговоры. Она читала фэнтези? Ну, пару раз в отпуске брала что-то про драконов. Смотрела «Игру престолов»? Первые сезоны, да. Но она никогда не думала, что это может случиться с ней. С Алисой Ветровой, реалисткой до мозга костей, которая верит только в деньги на счету и исправный холодильник.

— Ладно, — подумала она. — Если я попала в средневековье, то надо хотя бы понять, в чье тело. И где мои вещи. И почему меня связали. И куда везут.

Она снова открыла глаза и принялась изучать окружение. Мужики — местные. Одеты в грубое тряпье, сапоги стоптаны, рожи... ну, типичные крестьяне. Не похожи на бандитов. Скорее на конвоиров.

Значит, она не пленница разбойников. Она — под конвоем. Куда? За что?

И тут в голову хлынули образы. Чужие. Страшные.

Она (настоящая, чье тело) стояла на коленях перед мужчиной в богатой шубе. Мужчина бил ее по лицу. Она плакала и просила: «Ребенка, пощади ребенка...» Мужчина смеялся. Потом темнота. Потом боль внизу живота. Потом тишина. И холод. И женщина с корявыми руками, которая качала головой и шептала: «Не жилец, не жилец, Господь прибрал...»

Алиса дернулась так, что мужики заворочались. По щекам текли слезы. Чужие слезы. Чужая боль.

— У нее был ребенок, — поняла Алиса. — У этой женщины был ребенок. И его убили. И ее убили. А я теперь... я теперь это тело.

Ей стало страшно. Не за себя — за ту, настоящую. И за маленького, который даже не успел закричать.

Телега остановилась.

Мужики зашевелились, закряхтели, начали выбираться наружу. Один, самый молодой, с туповатым лицом, заглянул внутрь и ткнул Алису пальцем в бок:

— Эй, ты! Живая? Вылазь, приехали. Барон велел доставить, значится. Вот твое хозяйство, госпожа недоделанная.

Он заржал своей шутке.

Алиса посмотрела на него. В голове пронеслось: «Если я сейчас начну орать и вырываться, меня просто прирежут и закопают в лесу. Если буду покорной — закопают чуть позже. Значит, надо тянуть время. И собирать информацию».

Ей помогли выбраться - выдернули за шкирку и поставили на подкашивающиеся ноги. Вокруг был лес. Осенний, промозглый, серый. Дорога уходила куда-то вниз, к реке. А на пригорке стояло...

— Это что, поместье? — прошептала Алиса, забыв, что у нее во рту кляп, и снова промычала.

Это был не дом. Это были развалины. Огромные развалины.

Мрачно-выгнутые стены башни выглядели как зубы старого зверя: наполовину разобранная на дрова каменная башня, голодная кость строения. Пристройка с провалившейся крышей — как челюсть, которая сорвала челюстной сустав из уст домов. Когда-то высокий каменный забор сейчас держался на честном слове и гнилых кольях. Бывшие ворота стонали на ветру и подрагивали, будто сами жалели, что живут здесь. Вокруг — грязь, лужи, тощие куры, роющиеся в навозе, как призрачные стражи этого места. Несколько баб в черном наблюдали за ней неподвижно, тупым любопытством, которое не требует слов, но звучит громче любого крика.

— Добро пожаловать, — хмыкнул мужик, разрезая веревки на ее руках. — Живи теперь тут. Если выживешь, конечно.

Он снова заржал, хлопнул себя по ляжкам и полез обратно в телегу.

Телега уехала. Алиса осталась стоять посреди грязи, в чужом рванье, с чужой болью в сердце и чужими слезами на щеках.

Мимо прошел мужик с вилами. Посмотрел на нее равнодушно и сплюнул под ноги.

— Еще одна, — сказал он кому-то невидимому. — Подохнет к зиме.

И пошел дальше.

Алиса выплюнула кляп. Тряпка упала в грязь. Вытерла рот рукавом и сказала в пустоту:

— Ну, спасибо за теплый прием. Я, конечно, не рассчитывала на красную дорожку, но это уже перебор.

Никто не ответил. Только ветер шуршал в голых ветках, да где-то заунывно скрипел журавль колодца.

И тут из-за поленницы показалось нечто.

Сначала Алиса подумала, что это крыса. Огромная, серая, с наглой мордой. Но потом «крыса» вышла на свет, и оказалось, что это кот. Большой, лохматый, драный. Левое ухо разорвано, хвост обрублен наполовину, но пушистый, как метелка для пыли. Грудь белая, лапы в белых носочках. Глазищи зеленые, наглые и очень голодные.

Кот сел в двух метрах от нее и уставился в упор. Он не просил. Он требовал. Требовал ответа: кто ты такая и что ты здесь забыла.

— Привет, — сказала Алиса хрипло. — Ты здесь главный? Или так, местный попрошайка?

Кот моргнул. Очень выразительно.

— Есть хочешь? Я тоже хочу. И я, знаешь ли, вообще не в себе. Я, может быть, умерла и попала в ад. А ты сидишь и смотришь, как на дуру.

Кот подошел ближе. Сел у ее ног. И... начал тереться о ее грязный сапог. Громко заурчал. Так урчат только очень голодные и очень наглые коты, которые знают, что от них никуда не денутся.

Алиса вдруг почувствовала, как от этого урчания внутри разливается тепло. Впервые с момента пробуждения. Живое существо. Которому плевать, кто она, откуда и в чьем теле. Ему просто нужно, чтобы ее накормили. И это было так... нормально.

— Ладно, — сказала она, наклоняясь и протягивая руку. Кот ткнулся мордой в ладонь, позволяя почесать за ухом. — Ладно, выживем. Я шеф-повар, между прочим. Из нас двоих только я знаю, как из этой грязи сделать конфетку. Правда, пока не представляю, как. Но что-нибудь придумаем.

Кот мурлыкнул, согласно.

И в этот момент из развалин вышел мужчина.

Алиса подняла глаза и... внутренне присвистнула. Высокий, худой, но видно, что под рубахой — плечи, которые помнят работу. Русые волосы падают на глаза, лицо осунувшееся, небритое, но не опухшее. И шрам через левую бровь и скулу — старый, но заметный. Хромает на правую ногу.

Остановился в двух шагах, глянул на нее тяжелым взглядом. Без злобы. Без жалости. С усталой обреченностью человека, который уже все видел и ничего хорошего не ждет.

Помолчал. Потом сказал:

— Я Михай. Смотрю тут за всем. Значит, не сдохли в дороге?

Она хотела ответить что-то резкое, но вдруг почувствовала, как внутри шевельнулось что-то чужое. Страх. Липкий, холодный, не ее. Перед глазами мелькнуло: мужское лицо, злое, с рыжей бородой, и голос: «Уберите ее с глаз моих. В Каменный Лог. Там ей и место. Пока не сдохнет — как щенок ее дохлый».

Алиса пошатнулась, схватилась за столб.

— Эй, — Михай шагнул к ней, на секунду в его глазах мелькнуло что-то похожее на беспокойство. — Плохо?

— Нормально, — выдавила она, проглатывая тошноту. — Голова закружилась. С дороги.

Он смотрел внимательно. Слишком внимательно.

— Вы на лицо бледная. Может, присесть?

— Куда? — Алиса обвела рукой грязь и развалины. — На забор? Ничего, дойду.

Она выпрямилась, заставила себя дышать ровно. Обрывки чужой памяти все еще пульсировали где-то в затылке. Рыжая борода. Злые глаза. И слово «щенок» про ребенка. Это он? Тот, кто убил?

— Слушайте, Михай, — спросила она как можно равнодушнее. — А муж мой... покойный барон Кречет... у него же родственники остались?

Михай замер. На секунду его лицо стало совсем непроницаемым.

— Брат. Младший. Лютобором кличут. — Он помолчал. — Только его здесь давно нет. Еще при жизни барона уехал. Говорят, в столицу. Или за море. Кто ж его знает.

— А после смерти барона не появлялся?

— Нет. — Михай отвернулся, но Алиса успела заметить, как дернулась жилка у него на скуле. — Да и зачем ему? Наследство и так его. По закону. Если объявится, конечно.

— То есть, — медленно проговорила Алиса, — по закону это поместье и все, что к нему прилагается, принадлежит... брату моего покойного мужа?

— По закону — да. — Михай наконец посмотрел ей в глаза. — Но закон — он разный бывает. Пока Лютобора нет, вы — вдова. А вдовам положено где-то жить. Вот и живете.

— Пока не сдохну? — усмехнулась Алиса.

— Я этого не говорил, — сухо ответил Михай.

— А Рутгер? — вдруг спросила она, сама не зная, откуда взялось это имя. — Барон Рутгер фон Крюк. Он тут при чем?

Михай остановился так резко, что чуть не упал на больную ногу.

— Откуда вы знаете про Рутгера?

Алиса поняла, что ляпнула лишнее. Память тела? Слухи? Она и сама не знала.

— Люди говорят, — уклончиво ответила она.

— Люди, — Михай покачал головой. — Люди много чего говорят. А вы... вы вообще не похожи на ту, что была.

— На какую «ту»?

— На баронессу. Настоящую. Я ее видел один раз, проездом, еще при муже. Она другой была. Молчаливая. Забитая. В угол жалась. А вы... — он снова посмотрел на нее с этим странным любопытством. — Вы на нее не похожи.

Алиса почувствовала, как внутри все сжалось. Он заметил. Он уже заметил.

— Меня жизнь помотала, — сказала она жестко. — Знаешь, как бывает? Когда умирает ребенок — или характер ломается, или сталью становится. Я, видимо, стала сталью. Вопросы есть?

Михай молчал долго. Потом мотнул головой.

— Нет вопросов.

Алиса выдохнула. Пронесло. Пока.

Но имя — Лютобор, брат мужа — врезалось в память. Если он объявится и заявит права, ее отсюда выставят в два счета. Или убьют. Значит, нужно успеть стать здесь нужной. Незаменимой. Чтобы даже если явится законный наследник, крестьяне и Михай были на ее стороне.

Голос низкий, хрипловатый, равнодушный. Алиса даже растерялась на секунду. Она ожидала чего угодно — ненависти, любопытства, страха. А тут — ноль эмоций.

— Поместье дохода не приносит, земля тощая, мужики ленивые, барский дом развалился. Кормить вас нечем. Жить негде. Если хотите моего совета — садитесь обратно в телегу и уезжайте, пока не стемнело.

Он говорил это спокойно, деловито, как предлагают сходить за водой. Алиса слушала и чувствовала, как внутри закипает злость. Хорошее начало: ее только что списали со счетов, даже не дав шанса.

— Телега уехала, — коротко ответила она.

— Значит, пешком. До тракта верст пять. К ночи дойдете.

— Я никуда не пойду.

Михай посмотрел на нее внимательнее. Взгляд скользнул по грязному платью, по ссадинам на руках, по лицу. На секунду в глазах мелькнуло что-то похожее на... любопытство? Или жалость? Но тут же пропало.

— Дело ваше, — пожал он плечами. — Ночевать можете в старой башне. Крыша там еще держится. Топить нечем, дрова кончились еще в прошлом году, а в этом для барина не запасали. Еды тоже нет. Утром, если не околеете, поговорим.

Он развернулся и, прихрамывая, пошел обратно к развалинам.

Алиса смотрела ему в спину и чувствовала, как внутри закипает знакомая ярость. Та самая, которая помогала ей выживать, когда рушился бизнес, когда уходил муж, когда кредиторы звонили по ночам.

— Эй! — крикнула она.

Михай остановился, обернулся через плечо.

— Кухня где? Место, где готовят еду. Должно же здесь быть такое место?

Он посмотрел на нее как на сумасшедшую.

— Была кухня. Но, там печь развалилась два года назад. А что?

Алиса глубоко вздохнула. Кот под ногами требовательно мяукнул, словно напоминая: «Ты обещала!»

— Значит, так, Михай. Меня зовут Искра. Искра фон Эйден. Я теперь здесь хозяйка, нравится вам это или нет. Я жутко голодная, этот нахал (кивок на кота) тоже и, если вы не покажете мне, где тут можно развести огонь и сварить хоть что-то, я... я не знаю, что я сделаю. Но вам не понравится.

Она сама не ожидала, что голос прозвучит так твердо.

Михай замер. Секунду смотрел на нее, потом перевел взгляд на кота, который сидел у ее ног с таким видом, будто это он здесь главный, а все остальные так, обслуга.

И вдруг в его глазах мелькнуло что-то живое. Усталость никуда не делась, но добавилось... удивление? Интерес?

— Кот у вас, — сказал он невпопад. Белогрудый. Его Лешим кличут. Жил на мельнице, никого к себе не подпускал, злой был, как сто чертей. А к вам пошел. Впервые вижу, чтобы он к кому-то подошел.

Алиса опустила глаза. Кот сидел и нагло щурился, урча, как трактор.

— Значит, у него теперь новое имя, — сказала она. — Леопольд. Лева. И он хочет есть. И я хочу есть. Ведите уже, пока мы тут не рухнули.

Михай постоял еще секунду, качнул головой — то ли удивленно, то ли обреченно — и махнул рукой:

— Идемте, баронесса. Покажу ваше хозяйство. Только не говорите потом, что я не предупреждал.

И он пошел вперед, слегка прихрамывая, но стараясь не замедляться.

Алиса подхватила кота на руки и шагнула следом. Лева возмущенно буркнул, но с рук не слез.

Итак, в грязь. В нищету. В чужую жизнь, полную боли и тайн.

Но первый шаг был сделан.