Искра в потоке Времени

Тьма не была ни покоем, ни пустотой. Это был хаос — бессвязный калейдоскоп последних осколков сознания.

Зловонный асфальт, прилипший к щеке, и резкая, раздирающая боль в виске — оттуда, из мира уходящего.

Сладостный привкус каши с горьким лекарственным послевкусием и холод соломы в закоулке сарая — оттуда, из мира, в который он влетел, как пуля в чужую мишень.

Сознание, у которого не было ни имени, ни формы, металось между двумя точками небытия, пытаясь собрать себя из обломков.

Илья…
Это имя отозвалось гулом в сотрясающемся пространстве мысли.

Илья Александрович. Семьдесят два года. Скамейка у подъезда, холодный вечер, пенсия в кармане. И два парня в спортивных костюмах, от которых пахло дешевым пивом и животной, тупой агрессией.

Он даже не испугался. Устал. Устал настолько, что сама мысль о сопротивлении казалась смешной.

- Забирайте, черт с вами, только котлету не троньте, домашняя…

Но они тронули. Не котлету. Удар в спину сбил с ног. Удар в висок оборвал все.

Наиль…
Другое имя, тонкое, испуганное, как птичка в клетке.

Десять лет. Холодные коридоры, низкие поклоны, голод и тихая, всепоглощающая благодарность за миску баланды и угол у печки.

Князь Бурный. Дом. Страх.

И день Испытания. Длинная очередь таких же, как он, испуганных детей. Мерцающий Кристалл под бархатным колпаком. Прикосновение — и ничего. Ни вспышки, ни тепла. Только ледяное равнодушие камня, отражающее его собственное, искаженное отчаянием лицо.

Приговор: «бездарь», «пустошь». Дорога в услужение. Или… почетное «Усыпление». Сладкая каша с «успокоительным». Жгучая боль в животе, мир, уходящий в вату, и последний взгляд на солому под ногами в темном сарае. Прощай, Наиль.

Два конца. Два обрыва.

И в точке их схождения, в самом сердце небытия, случился щелчок. Тихий, но невероятно четкий, как срабатывание самого надежного в мире механизма.

Это не было голосом Бога или магическим заклинанием. Это был звук самой реальности, поправляющей свою летопись. Две оборвавшиеся нити — одна старая, выцветшая и истончившаяся до предела, другая — короткая, едва начатая, — сплелись в один узел. Не по замыслу, а по абсурдной случайности, по ошибке в бесчисленных расчетах мироздания.

Сознание Ильи, тяжелое, как валун, и отточенное жизнью, как резец, врезалось в хрупкую, неокрепшую структуру души Наиля. Не было слияния. Был захват. Была аварийная посадка на чужой, незнакомой планете.

Боль пришла первой. Не душевная — телесная. Дикая, режущая, будто каждую клеточку этого нового тела пропустили через мясорубку и собрали обратно на скорую руку.

Он — оно, это новое существо — судорожно вдохнуло. Воздух, пахнущий пылью, прелым сеном и кислым потом, обжег легкие. Звуки: где-то далеко ржет лошадь, скрипят половицы, чей-то грубый голос отдает приказ.

Он заставил себя открыть глаза. Веки были тяжелыми, липкими. Сначала он увидел только размытое пятно: темные балки, заплесневелое дерево, серый свет, сочащийся сквозь щели в стене. Он лежал на чем-то колючем и неудобном. На соломе. С медленным, мучительным усилием он поднял руку — чтобы потереть глаза, проверить, цела ли голова.

Рука была маленькой. Тонкой. Грязной. На костяшках — синяки и ссадины. Это была не его рука.

Паника, острая и всесокрушающая, ударила в самое нутро. Она исходила из глубины этого нового тела, из его клеточной памяти, из души Наиля, которая еще не поняла, что ее больше нет. Это был чисто детский, животный ужас. Илья Александрович внутри сжался, отстранился от этой волны эмоций, как опытный капитан от шторма. - Тише, — приказал он себе мысленно, голосом, который знал изнутри, — паника не поможет. Надо понять.

Он заставил это маленькое тело сесть. Костяшки на позвоночнике хрустнули чужим, непривычным хрустом. Голова закружилась, в висках застучало. Он был одет в грубую холщовую рубаху и штаны, на ногах — стоптанная обувь, похожая на лапти, но из сыромятной кожи. Ребенок. Нищий. Сирота.

И тут воспоминания хлынули лавиной. Но не его, Ильи - воспоминания о книгах, тихой квартире и одиноких прогулках.

А другие: холод, постоянный голод, огромные, пугающие лица взрослых, поклоны до земли, указующий перст управляющего, миска с горячей похлебкой как величайшая радость. И свет — яркий, леденящий свет Мерцающего Кристалла и его немой, безжалостный приговор.

- Без магии, — прошептал он хриплым, незнакомым голосом. — Значит, в этом мире… она есть. А у меня… нет.

Мысли Ильи, тяжелые и логичные, начали пробиваться сквозь панический туман. Факты таковы.

Он жив. Он в теле ребенка. Ребенка, которого, судя по последним воспоминаниям, отравили. «Усыпили». Значит, он должен был умереть или впасть в кому. Но вместо этого… здесь он. Сознание старика в оболочке мальчишки.

- Реинкарнация? Попадание в другой мир? — Илья мысленно фыркнул. — Похоже на бред. Но боль… боль слишком реальна. И эти воспоминания — они чужие, но такие яркие.

Он осторожно, по-кошачьи, ощупал себя. Ребро ноет — вероятно, ударился при падении. Голова гудит. Но цел. Яд не убил окончательно? Или… убил, а его вселение завело остановившийся механизм снова?

- Ладно, — мысленно вздохнул Илья. — Раз уж я здесь, надо выживать. А для выживания нужна информация.

Он подполз к широкой щели в стене между прогнившими досками.

Сарай стоял где-то на задворках, судя по кучам старого инструмента и поленнице дров, прикрытой рогожей. За пределами сарая был двор, засыпанный первым, чистым снегом. Снег падал крупными, неторопливыми хлопьями, застилая серый камень мощения. Напротив, виднелось массивное, двухэтажное здание из темного бруса с резными наличниками и высоким крыльцом — господский дом. Над крыльцом на флагштоке развевалось знамя: синее полотнище, а на нем — золотой двуглавый орел. Но не с привычными скипетром и державой. В его когтях было что-то другое: одна лапа сжимала пучок молний, другая — раскрытую книгу. Символично и неуютно.

Значит, не совсем Россия. Россия с магией. И с князьями. И я — бесправный слуга в доме одного из них.

Логика выстраивала мрачную, но четкую картину. Его положение хуже некуда. Ребенок-сирота без магического дара в мире, где этот дар определяет всё.

Слуга. Практически раб. И, судя по попытке «усыпить», от него уже хотели избавиться.

Шаги. Тяжелые, уверенные, хрустящие по свежему снегу. Наиль (он уже начал принимать это имя как оперативный псевдоним) отпрянул от щели, прижавшись спиной к холодной стене. В щель мельком увидел двух мужчин, остановившихся буквально в паре метров от сарая.

Один — высокий, дородный, лет на тридцать пять, с окладистой бородой и властным лицом. Он был в роскошной собольей шубе, нараспашку, несмотря на снег. Князь Бурный. Воспоминания Наиля отозвались волной почтительного страха.

Рядом с ним — мужчина помоложе, в добротном кожаном плаще, с холодным, бесстрастным лицом и внимательными глазами. Незнакомец. Но поза его была подобострастной, он слушал, чуть склонив голову.

- …не может быть и речи, Василий Петрович, — говорил князь глуховатым, привыкшим командовать басом. — Если Горчаков думает, что может диктовать мне цены через своих маклеров, он жестоко ошибается. Его люди в городском совете — пешки. У меня есть другие аргументы.

- Ваша милость совершенно права, — почтительно ответил человек в плаще. — Но осмелюсь заметить, что прямое противостояние сейчас… чревато. Горчаков - новый фаворит при дворе. Слух идет, что император благоволит к нему.

Князь Бурный фыркнул, и из его ноздрей вырвалось два облачка пара.

- Император благоволит к силе, Василий. Всегда так было. А сила — не только в фаворитах. Она в вотчине, в деньгах, в штыках и… в особых талантах. О чем, собственно, наш разговор. Ты уверен в информации?

- Абсолютно, ваша милость. Артефакт именно там, где я указал. И страж — не более чем местная легенда. Группа из трех человек, подготовленных, сможет изъять его до рассвета.

Наиль слушал, затаив дыхание. Его взрослый ум схватывал суть: интриги, борьба за влияние, какие-то артефакты. Мир взрослых, опасный и циничный.

И тут его взгляд, обостренный странным двойным зрением (опыт старика и зоркость ребенка), уловил движение в дальнем конце двора, у угла массивной каменной конюшни.

Трое. Они вышли бесшумно, будто выросли из тени. Одежда темная, без опознавательных знаков. Лица скрыты глубокими капюшонами. И в руках у них — не мечи, а короткие, широкие клинки, матовые, не отбрасывающие бликов. Они двигались быстро, целенаправленно, используя укрытия, но их траектория была очевидна: они шли прямо к князю и его собеседнику.

Ледяная волна прокатилась по спине Наиля. Не его страх. Страх Наиля, для которого князь был неоспоримым, почти божественным хозяином. И одновременно — холодный анализ Ильи:

- Наемники? Цель — убийство. Здесь и сейчас. Предательство? Или дело рук того самого Горчакова?

Он прижался к стене, пытаясь стать еще меньше, невидимей.

- Не мое дело. Не моя война. Сейчас крикнешь — и тебя прикончат первым, как назойливого щенка. Молчи. Сиди тихо. Выживай.

Мужчины в плаще что-то сказал, жестом указывая на видимо план усадьбы, который он держал в руках. Князь наклонился, чтобы рассмотреть. И в этот момент человек в кожаном плаще сделал шаг в сторону, словно давая дорогу. Его движение было неестественным, слишком плавным. И его рука, до этого висевшая вдоль тела, метнулась под полы плаща.

Наиль увидел, как блеснула сталь. Короткий, отточенный кинжал. Удар был молниеносным и страшным в своей точности — не в спину, а под ребра, снизу вверх, в обход толстой меховой шубы.

Князь Бурный издал не крик, а короткий, удивленный выдох — «Ух!» — и тяжело осел на колени, хватая руками рану, из которой уже сочилась алая полоса на белом снегу. Его глаза, широко раскрытые, уставились на своего собеседника с немым вопросом и яростью.

Предатель отпрыгнул назад, его бесстрастное лицо наконец исказилось — не раскаянием, а холодной концентрацией на деле. Трое наемников уже подбежали по снегу, чтобы добить.

И в этот момент в груди у Наиля — нет, в душе Ильи, который наблюдал за этой подлостью из щели, — что-то взорвалось. Не благородный гнев, не жалость к князю. А старая, копившаяся семьдесят лет ярость. Ярость на всю эту несправедливую, жестокую, подлую машину мира, которая давит слабых, которая убивает стариков в подворотнях и травит детей в сараях. Эта ярость смешалась с детским отчаянием и ужасом Наиля перед гибелью хозяина-тирана, который был единственной опорой в его вселенной.

Он закрыл глаза, вжался головой в шершавые доски, зажмурился так, что в глазах поплыли кровавые круги. Это был не осознанный акт. Это был животный порыв, мольба всего его существа, сдобренная старческим цинизмом и детским максимализмом: «НЕТ! НЕ ТАК! НЕ СПРАВЕДЛИВО! ВЕРНУТЬ! ВЕРНИ ВСЕ К ЧЕРТОВОЙ МАТЕРИ НАЗАД!»

И внутри — в центре его нового, двойного «я» — раздался тот самый ЩЕЛЧОК.

Тихий. Сухой. Решающий.

Это был не звук в ушах. Это было ощущение в самой ткани реальности, будто громадный, невидимый механизм провернул шестеренку на один зубчик назад.

Мир вокруг Наиля поплыл. Краски потекли, как акварель под дождем, смешались в серо-бурую мглу. Звуки растянулись в низкий, противный гул. А потом — резкий, болезненный рывок. Не вперед, а назад. Как если бы кинопленку рванули в обратную сторону.

Темнота. Мгновенная и всепоглощающая.

Открыл глаза.

Он сидел у той же щели в стене сарая. На том же месте. Сердце колотилось с бешеной частотой, выпрыгивая из груди. Во рту стоял яркий, металлический привкус, как будто он лизнул батарейку. Все тело пронзила странная, костная слабость, будто его вывернули наизнанку и собрали обратно, но кое-что забыли.

Он моргнул, пытаясь осознать увиденное.

Перед ним была та же картина. Снег. Двор. И двое мужчин, стоящих спиной к нему. Князь Бурный в шубе и человек в кожаном плаще. Они только что остановились. Князь начинал ту же фразу, с тем же интонационным рисунком, который уже отзвучал в памяти Наиля:

- …не может быть и речи, Василий Петрович, если Горчаков думает…

На этот раз Наиль не думал. Не анализировал. Инстинкт выживания, помноженный на шок от только что пережитого (или увидённого?), сбросил все тормоза. Он вскочил, отшвырнул скрипучую, неплотно прикрытую дверь сарая и выбежал на открытое пространство. Холодный воздух обжег легкие. Он вдохнул полной грудью и закричал. Кричал тонким, срывающимся, но невероятно громким голосом десятилетнего мальчишки, в котором звенела вся ярость семидесятидвухлетнего мужчины:

«КНЯЗЬ! ЗА ВАМИ! У КОНЮШНИ! РЯДОМ С ВАМИ ПРЕДАТЕЛЬ! КИНЖАЛ!»

Его крик, пронзительный и абсолютно неожиданный в тихом, сонном дворе, разрезал морозный воздух, как стеклорез. Князь Бурный вздрогнул всем телом и обернулся с феноменальной для своего возраста и комплекции скоростью. Его рука, привычная к действию, метнулась к эфесу парадной шпаги на поясе. Человек в кожаном плаще отпрыгнул в сторону, и на его всегда холодном, контролируемом лице впервые мелькнуло неподдельное, дикое изумление, тут же сменившееся яростью.

И в тот же миг, как по сигналу, из-за угла конюшни выскочили трое наемников. Но теперь их преимущество внезапности было безвозвратно утеряно.

Последующие две минуты стали адской какофонией. Из главного дома с грохотом распахнув двери, высыпала стража в синих с золотом кафтанах. Послышались окрики, свист клинков, вырывающихся из ножен. Один из наемников швырнул во двор дымовую шашку, но маг-пиромант из охраны вспышкой пламени рассеял клубы едкого дыма. Предатель поняв, что игра проиграна, не стал вступать в бой. Он метнулся в противоположную сторону, к забору, и с невероятной ловкостью, помноженной на какую-то магию усиления, перемахнул через высокий частокол и скрылся в сумерках. Наемники, оставшись без заказчика и застигнутые врасплох, отчаянно отбивались, пытаясь прорваться к тому же забору. Одного сбили с ног ударом земляной волны от мага-стража, двоих остальных загнали в угол у сарая.

Князь Бурный не участвовал в схватке. Он стоял, тяжело дыша, не сводя глаз с мальчишки в лохмотьях, который трясся от холода и дикого нервного напряжения посреди двора.

Взгляд князя был сложным, многослойным. В нем была злость от испуга, недоумение, расчет и… жгучий, хищный интерес. Он медленно, ступая по хрустящему снегу, подошел к Наилю. Его тень накрыла мальчика с головой.

Внезапно стало тихо. Схватка закончилась. Одного наемника убили, двоих скрутили. Стража оцепенела в почтительных позах, ожидая приказаний. Все замерло.

И в этой звенящей тишине князь наклонился к Наилю. Его лицо, обветренное, могучее, с проседью в бороде, оказалось в сантиметрах от бледного, испуганного лица Наиля. От него пахло дорогим табаком, коньяком и холодной сталью.

-Так-так…, — прошептал князь так тихо, что слышно было только им двоим. Голос его был низким, с бархатной хрипотцой, но в нем не было ни капли тепла. — Наиль, кажется? Тот самый, кого сегодня… должны были уложить на долгий сон. И который теперь… видит то, чего видеть не может. Слышит то, чего слышать не должен. И говорит… именно то, что нужно. Очень… очень интересно.

Князь выпрямился, не отводя пронизывающего взгляда. Потом медленно, будто давая себе время обдумать каждое слово, произнес громче, на весь двор:

- Привести его в мой кабинет. Нападавших допросить. И приберите здесь.

Охранник с шрамом, маг земли, кивнул, и его тяжелая рука легла на тощее плечо Наиля, не как на спасителя, а как на ценный, но чрезвычайно опасный груз.

Наиль (а Илья внутри него уже полностью взял бразды правления мыслями) понял, что его первая, отчаянная попытка вмешаться обернулась не спасением, а попаданием из огня да в полымя. Он оттянул свою смерть, но в обмен попал в капкан гораздо более изощренный. Теперь ему предстояло объяснить необъяснимое. И от того, как он это сделает, зависело не просто его будущее — зависело, будет ли у него это будущее вообще.

Он бросил взгляд на снег, где лежали пленные, и на темный силуэт конюшни, откуда шла смерть. Внутри него, поверх детского страха, закипала холодная, старческая решимость.

Игра началась. И ставка в ней — его вторая, украденная у судьбы жизнь.