Искра в вакууме

Комплекс «Омега-Куб» был построен в самой сухой точке Европы — в выжженной солнцем долине между голыми скалами Алмерии. Воздух здесь дрожал уже с восьми утра, а к полудню становился почти вязким: дышать было не столько трудно, сколько бессмысленно — словно кислород сам отказывался участвовать в обмене.

Пустота, царившая снаружи, была почти абсолютной.

Ни деревьев, ни птиц. Даже ветра — и тот приходил редко, зато сразу поднимал в небо столбы бледно-красной пыли, глухо шурша по титановой обшивке, которой были покрыты фундаментальные плиты.

Запах — металлический, жжёный, словно после разогрева старой электроники. А тишина... Она была не просто фоном — она была участником проекта.

Именно тишина сделала это место уникальным.
Здесь было легко услышать то, что в других лабораториях считалось фоновым шумом — слабейшие колебания, микрофлуктуации среды, незаметные по отдельности, но в совокупности, складывающиеся в предзвуки открытий.

Снаружи здание напоминало вытянутый додекаэдр, грани которого были инкрустированы полупрозрачными солнечными пластинами, аккуратно повёрнутыми к агрессивному испанскому солнцу. Форма — странная, чуть чужеродная, будто его сюда телепортировали из иной реальности.

Но под землёй всё становилось ещё страннее. Там простирались шесть уровней. Не этажей — уровней осознания:

Именно там, между двумя уровнями, на подуровне B-3, в персональном секторе «13.5π», доктор Лев Мурашов сидел, склонившись над столом, заваленным распечатками графиков.

Его кресло, изготовленное из полимерного углеродного волокна, было старым — со стертыми подлокотниками и одной отсутствующей кнопкой регулировки. Но он никогда не хотел менять его: "это кресло помнит мои ошибки".

На экране перед ним — фрактальная диаграмма, медленно дышащая. Она не просто отображала математические данные — она вела диалог, хотя и односторонний. Пульсации, изменения спектра, ритм — всё было важным.

Перед ним было уравнение, в котором отсутствовал один важный компонент. Он знал это с самого начала. Но чем дольше смотрел, тем отчётливее понимал: отсутствует время.

Он пытался описать явление, в котором стабильность возникает не вопреки нестабильности, а за её счёт — неуравновешенное равновесие, зыбкую точку, где система удерживается не законами, а самой намеренностью структуры.

Он провёл рукой по небритой щеке, оставив на коже след от маркера.
Уравнение не давалось.

— Мы должны изменить язык, — пробормотал он, не отрываясь от пульсирующих линий. — Прежде чем получим формулу.

Он говорил вслух не для себя.
Он говорил для уравнения. Для диалога.

В этот момент дверь открылась, и в помещение вошла Анна Квентин — инженер-кибернетик, его оппонент и напарница.

Её лицо было уставшим, кожа под глазами — серовато-синей, как после ночной смены без сна и без смысла. В руках она держала сканер — тяжёлый, покрытый отпечатками, с полосами новых записей.

— Лев, ты в курсе, что твоя модель отрицает второй закон термодинамики? — сказала она без прелюдий, голосом, натянутым, как струна.

Она положила сканер на стол рядом с клавиатурой. От сканера пахло нагретым пластиком и антисептиком — смешанный запах их среды.

Лев оторвался от экрана, не сразу, медленно.

— Моя модель не отрицает, — сказал он, приподнимая бровь. — Она просто... не нуждается в нём.
Внутри ядра гравитация не линейна. А с ней — и вся энтропия идёт вразнос.

Он усмехнулся — как человек, нашедший трещину в логике мира и наслаждающийся этой находкой.

Анна не ответила. Она подошла к голограмме, ткнула в одну из точек фазового фронта.

— А если ты ошибаешься? — тихо спросила она, не поворачиваясь.
— Тогда… — Лев пожал плечами. — Мы создадим не устройство. А гипотезу о нас самих.