Искусственно

Клаус Пленэр каждое утро начинал с сытного завтрака. Личная охрана, выделенная ему по службе, доставляла всё необходимое прямо в мастерскую.

Мольберт стоял у окна. Художник любил дневной свет, хотя начальству это казалось странным. Они ждали подвала, свечей, может быть, ужасающих символов. А он работал в светлой мастерской на третьем этаже Палаты правосудия, и пахло у него льняным маслом и скипидаром, как и в любой другой мастерской.

После завтрака привели невысокого, лысеющего книготорговца. В хорошем сюртуке, взяли прямо из лавки. Конвойный сунул ордер: печать Парламента, номер дела, пожизненный срок.

Клаус взглянул на пленника. Тот стоял между двумя солдатами и смотрел на пустой холст.

Художник молча кивнул в сторону стула для осуждённых напротив мольберта.

Книготорговец сел. Руки положил на колени, потом убрал, потом снова положил. Его пальцы привыкли держать что-то — книгу или перо. Без предмета в руках он не знал, куда их деть.

Клаус никогда не писал портретов. Ему нужно было другое. Он изучал осуждённого: как тот сидит, на что смотрит. Жесты, поведение — каждая мелочь могла быть важна.

Художник взял уголь и начал набросок.

За спиной у него располагалось небольшое зеркало. Оно специально было размещено так, чтобы пленник мог подглядывать за появляющимся на холсте.

Книготорговец сидел опустошённый. Казалось, ничто не может больше задеть его чувств после допросов, суда и приговора. Пленников часто приводили в мастерскую именно такими, и Клаусу приходилось зяглядывать глубже, чтобы увидеть суть.

На холсте линия за линией появлялся набросок комнаты.

Когда художник перешёл на масло и комната стала раскрывать облик, лицо книготорговца начало бледнеть. И так вымотанный судебным процессом, пленник терял последние силы. Клаус подал знак конвою, и заключённому влили в рот полстакана воды.

Когда работа была закончена, лицо книготорговца оставалось по-прежнему бледным и как будто ничуть не изменилось, но глаза... они выражали ужас. Глаза уставились в полотно: стены, узкое окно, деревянный стол и стул. И больше ничего: ни бумаги, ни даже царапины на стене, по которой можно было бы водить пальцем, складывая буквы. Стены серые, свет из окна тусклый, а стол — такой гладкий, что глазу не за что зацепиться.

Клаус достал из кармана тонкую иглу. Взял книготорговца за руку и уколол ему указательный палец. Тот не отдёрнул. Ужас в глазах переходил в безумие. Выступила капля крови. Художник прижал его палец к холсту. Картина потемнела на мгновение, и стул напротив мольберта опустел.

Мастер снял холст с мольберта и передал одному из солдат.

Конвойный взглянул. Ничем не примечательная комната не вызывала у него никаких эмоций. Его личные аппартаменты в казармах были не многим лучше. Однако книготорговцу новая прописка явно не приглянулась, посреди комнаты на картине лежал на холодном полу свернувшийся и обхвативший колени человек в когда-то хорошем сюртуке.

Полотно вскоре унесли в хранилище, длинный зал в подвале Палаты, где на стеллажах стояли тысячи таких же холстов.

***

К полудню принесли ещё два ордера.

Первый — на гравёра. Немолодой, руки в застарелых пятнах от кислоты. Для него Клаус написал мастерскую: верстак, медные пластины, всё на месте, всё знакомое. Только резцы были чуть тупее, чем нужно, и пластины чуть мягче. Что бы гравёр ни вырезал, линия плыла. Идеальная мастерская, в которой ни у одного мастера ничего не получится.

Второй ордер — на девочку. Ей было лет шестнадцать. В графе «преступление» стояло: «распространение подрывных текстов». Она вошла в мастерскую и села на стул раньше, чем Клаус попросил. Руки сложила на коленях, пальцы в чернильных пятнах.

Он написал ей комнату с письменным столом. Бумага, чернила, перо. Но в комнате не было двери. Ни щели, ни окна, ни даже замочной скважины. Писать можно сколько угодно. Передать написанное — некому.

Художнику было жаль девочку. Что бы она ни натворила, такая юная, она не заслуживала провести остаток жизни в этой комнате. Клаус написал бы для неё дивный сад, с цветами и уютным деревянным домиком, где полно всего, и где она никогда не навредила бы никому. И там обязательно был бы почтовый ящик.

Но этого он сделать не мог, картины строго проверяли на следующий же день. Однажды давно, на заре карьеры, художник поддался жалости и поместил одного юношу в комнату с окном, за которым шумело море. На следующее утро картину сожгли у него на глазах, и больше художник не предпринимал попыток сделать жизнь внутри холста лучше.

***

Вечером, когда мастерская опустела, Клаус вымыл кисти и сел у окна.

Он занял это место лет двадцать назад, после смерти старого мастера. Ему тогда было двадцать пять, и он верил, что запирает убийц.

Первые годы так и казалось. Ему приводили осуждённых, от которых пахло чужой кровью, преступников с нечеловеческим глазами. Для них он рисовал камеры, и работа казалась такой правильной.

Сначала среди убийц стали появляться публичные люди. Потом учителя. Потом — шестнадцатилетние девочки с чернильными пальцами.

Клаус посмотрел на свою мастерскую. Каменные стены, узкое окно, мольберт и стул. Дверь, которую запирают снаружи каждый вечер. Так положено, мастер не должен покидать Палату без сопровождения. Еду приносят. Краски приносят. Заключённых приводят.

Клаус встал и подошёл к мольберту. На нём стоял чистый холст. Он натягивал новый каждый вечер, готовясь к завтрашним ордерам.

Внезапно для самого себя, он взял уголь и стал рисовать. Ему не позволялось использовать холсты в личных целях, но было поздно останавливаться.

Вскоре он перешёл на масло. Работал до глубокой ночи, при свечах. Руки не дрожали.

Когда картина высохла, Клаус снял фартук и положил на стол.

Посмотрел на мастерскую, свою каменную камеру, и повернулся к написанному.

Он так устал от мрачных камер, искусственных серых красок и приговоров. Ему действительно нравилась эта работа. Светлая, уютная, именно таким в глубине души художник видел искусство, которому хотелось посвятить жизнь.

***

Утром конвойный принёс завтрак и нашёл мастерскую пустой. Мольберт стоял у окна, не подготовленный к работе.

Конвойный подошёл ближе, заглянул в шкаф, посмотел за окно. Клаус сбежал.

***

Вскоре в мастерской собралось много сотрудников различных органов. Кто-то составлял протоколы, прочие искали зацепки. Один из старших офицеров, проводивший обыск, перебирая чистые холсты, обнаружил свежую картину. На ней была светлая комната, похожая на мастерскую. И там стоял мольберт. А на мольберте полотно, где изображалась другая комната, где снова — мольберт и краски, но на этот раз перед ними стоял человек. А в руках у него белел чистый холст.

Офицер постоял, посмотрел. Потом взял картину и отнёс в хранилище. Поставил на стеллаж между гравёром и книготорговцем.