Искусство плоти и кода: Ж+М. НЕсинтетическая любовь

Раннее утро. Юго-восточное окно особняка уже ловит первые солнечные лучи, пылинки танцуют в их золотых струях, словно живые. Утренние медицинские процедуры и завтрак закончены. Воздух в комнате всё ещё пахнет лёгкой озоновой свежестью после проветривания и сладковатым ароматом фруктового смузи.

— Отдыхайте, Жанна Владимировна, — голос медсестры, Натальи, был мягким, как её руки, умелые пальцы которых только что поправили складки на одеяле. Дверь закрылась с едва слышным щелчком.

«Отдыхайте... На том свете отдохну. Хотя мой этот "свет" уже мало чем отличается от того», — проплыла мысль, четкая и горькая, как полынь на языке. Её мир сузился до этой комнаты: до натяжного потолка, до жидкокристаллической панели в полстены, до стерильного блеска хромированных поручней кровати. — «Еще полгода…»

Солнце сделало ещё один невидимый шаг, и луч, яркий и неумолимый, ворвался прямо к ней, упав на щеку. Жанна почувствовала его всей кожей лица — какой он тёплый, нежный, ласковый. Он гладил её морщины, словно пытаясь их стереть. «Погода сегодня хороша... Сейчас бы в сад пойти, нарезать свежих цветов, а потом поваляться в патио на шезлонге, погреться на солнышке всем телом... Да, отгуляла я своё...»

Она закрыла глаза, и под тонкими веками, сквозь которые солнце светило ярким прожектором, поплыли картины, словно кадры старой киноленты. Не мысли — ощущения. Память тела, которую не смог убить паралич.

Сперва это был лишь шум — нарастающий, весёлый, многоголосый гул молодых голосов, смех, от которого слезились глаза, и гулкие шаги по асфальту. Затем запахи: пыльный аромат цветущих лип в городском парке, сладковатый дух от только что купленной сахарной ваты, едкий дымок от папиросы кого-то из одногруппников.

Она увидела их. Себя — молодую, с лентой в косе, переброшенной через плечо, в легком ситцевом платьице. И их — таких же юных, загорелых, с горящими глазами. Весь их курс, переполненный впечатлениями после экскурсии в новом, пахнущем свежей краской Научно-Учебном Центре «Робототехника» высыпал в парк.

— Представляешь, Жаннет, — раздался совсем близко от её уха голос, и она физически почувствовала, как по коже побежали мурашки. — Этот манипулятор, который собирал схему! Точность до микрона! Я говорил — будущее за автоматизацией!

Это был Мирослав. Его голос был для неё отдельным существом — низким, чуть хрипловатым, полным безудержного энтузиазма.

— Автоматизацией — да, — парировал голос Сергея, вечного спорщика. — Сборочные линии, опасное производство. Но чтобы робот мог принять решение? Сомневаюсь. Машина не обладает сознанием. Она не может превзойти создателя.

— А что есть сознание? — вступила в спор она сама, и её собственный молодой голос, звонкий и уверенный, отозвался в её ушах эхом. — Набор алгоритмов, реакций на стимулы? Если мы поймём принцип, мы сможем его воссоздать! Представь, Сергей, робота-сиделку, который никогда не устаёт, который тоньше любого человека чувствует боль пациента...

— Или робота-дружинника, который будет патрулировать улицы и предотвращать преступления, просчитывая вероятность их совершения! — вскричал Мирослав.

— Вы читаете слишком много Азимова, — засмеялась Светка. — Три закона — это красиво, но непрактично. Главная задача машины — выполнять задачу, а не решать, этична она или нет.

— Вот потому ты и не станешь великим инженером! — парировал Мирослав, и в его голосе не было обиды, только азарт. — Мы должны мечтать о большем! Чтобы машина не просто заменяла рабочего у конвейера. Чтобы она... освобождала человека. Давала ему время думать, чувствовать, творить! Чтобы человек мог посвятить себя искусству, любви... — он произнёс это слово, и оно повисло в воздухе, тёплое и сокровенное.

Жанна-нынешняя, лежащая в постели, едва слышно вздохнула. Её правая рука, лежащая поверх одеяла, непроизвольно дрогнула, пальцы слабо сжались, пытаясь поймать призрак той самой любви.

В памяти кадры сменились резко. Шёпот.

— Жаннет... Пошли отсюда. Они тут до вечера спорить будут.

Его пальцы коснулись её ладони — мимолётное, горячее, током бьющее прикосновение. Их побег. Бег по тропинке, под раскидистыми ветвями клёнов. Смех, который рвётся из горла и который невозможно сдержать. Стук сердца в висках — не от бега, от близости.

Он догнал её в укромном уголке, за высокой сиренью, где было тихо и пахло влажной землёй и листьями. Он обнял её, и мир сузился до точки — до его дыхания на своей щеке, до клеток на ткани его рубашки под её пальцами, до биения его сердца у неё под ладонью. Его поцелуй был неловким, торопливым, солёным от вспотевшей кожи и бесконечно нежным. Но как же он был вкусен! Такого беззаботного, лучистого счастья, полного ощущением жизни до кончиков пальцев, она больше не чувствовала никогда.

Потом они сидели на своей старой деревянной скамейке с вырезанными «Ж+М», прижавшись друг к другу плечами, и ели эскимо. Ванильное, сладкое-сладкое. Оно таяло на языке, текло по пальцам липкими струйками, и он, смеясь вытирал ей руки своим носовым платком. Они мечтали. О совместных проектах, о том, как изменят мир, о детях, о доме с большими окнами...

Солнечный луч на щеке Жанны-немощной сместился, стал обжигать. Из-за двери донёсся приглушённый голос медсестры, говорившей по телефону. Возвращение было болезненным, как падение с большой высоты. На её висок скатилась слеза. Одна-единственная, горячая. Её правая рука медленно, с трудом поднялась и коснулась влаги на коже. Ощущение было таким же реальным, как и память о вкусе эскимо.

Дверь приоткрылась с тихим щелчком, впуская лёгкий скрип колесиков тележки и шаги.
— Простите, Жанна Владимировна, совсем из головы вылетело, — послышался смущённый голос Натальи. — Совсем забыла жалюзи утром закрыть. Вам же свет мешает.

Жанна не открыла глаза. Она лишь почувствовала, как по её лицу проползла тень, а яркий свет сквозь веки сменился прохладным свечением. Послышался лёгкий шелест и тихий перезвон пластиковых ламелей вертикальных жалюзи, которые Наталья аккуратно свела вместе, отсекая натиск утра. Шаги удалились, дверь снова закрылась.

Тишина вернулась. Но теперь она была иной. Густая, наполненная мягким полумраком. И в этой новой темноте, куда больше подходившей её нынешнему состоянию, чем тот наглый, жизнерадостный солнечный луч, воспоминания нахлынули с новой силой. Они уже не были сладкими.

Солнце уходит. Тень от жалюзи становилась всё гуще, а память, точно в противовес, выхватывает из тьмы другой, яркий и теперь до боли ясный эпизод. Чайная.

Та самая, у Политеха, куда они ходили на перерывах между парами. Та самая, которая, как она знала, работала до сих пор, почти не изменившись, превратившись из просто столовой в стилизованный островок прошлого. И сейчас её память воссоздала её с мучительной точностью.

Пахло дешевым одеколоном, варёной сгущёнкой и заваренным чаем. В углу, на подставке, стоял советский радиоприёмник «ВЭФ», из которого лился чистый, чуть печальный голос Людмилы Барыкиной: «…Время пройдет и ты забудешь все, что было с тобой у нас, с тобой у нас. Нет, я не жду тебя, но знай, что я любила в последний раз, в последний раз…»

Они сидели за столиком у стены. Мирослав, сияющий, с томимым внутренним ликованием, уже принес их любимое — два пирожных «картошка» и индийский чай в гранёных стаканах, вставленных в мельхиоровые подстаканники с символикой «Олимпиада-80». Он только что получил диплом и новость о практике.

— Жаннет, представляешь? ГДР! Дрезден! — его глаза горели, он не замечал ничего вокруг. — Год на самом передовом автоматизированном производстве! Это же невероятный шанс! Мы сможем перенять опыт, который здесь и не снился!

Он говорил о роботизированных линиях, о системах управления, о будущем, которое он увидит первым и привезёт сюда, для них, для их общего дела.

Жанна механически водила ложкой по бархатистой посыпке пирожного. Оно вдруг стало казаться ей приторным и противным. Год. Слово прозвучало как приговор.

— Мироша… — голос её сорвался. — Год… Это же целая вечность. Неужели нельзя отказаться? Попросить, чтобы направили кого-то другого?

Он посмотрел на неё с искренним недоумением, как на ребёнка, который не понимает очевидного.

— Отказаться? Да ты что? Таких шансов в жизни может больше и не выпасть! Год пролетит — ты и не заметишь. Надо только немного потерпеть.

Потерпеть. Это слово врезалось в сознание, перекрывая музыку и шум чайной. Оно означало, что её чувства, её тоска, её пустота без него — это всего лишь досадная помеха на пути его великого будущего. Что её любовь — это то, что нужно «перетерпеть».

Она отодвинула от себя стакан. Чай остыл, на поверхности плавала жёлтая плёнка. Подстаканник холодно блестел, отражая её искажённое обидой лицо.

Он так и не понял, почему она замолчала, почему не разделила его восторг. Он провожал её до дома в растерянном молчании.

А на следующий день раздался звонок на домашний телефон.

— Жанночка, я завтра уезжаю, — послышался его голос, уже без радости, настороженный. — Буду писать. Обязательно. Жди.

Она сжала трубку так, что пальцы побелели. В горле стоял ком обиды и слёз, которые она еле сдерживала.

— Ну, и счастливого пути! — звонко, почти истерично бросила она в мембрану и со всей силы бросила трубку на рычаг аппарата. Оглушительный треск разъёдинения стал точкой в их истории.

Первое письмо пришло через три недели. Конверт пах незнакомым, чужим запахом. Он писал о фантастических машинах, о Дрездене, о том, как скучает по ней. Каждое слово было написано тем самым, знакомым до боли почерком. Она заперлась в комнате, перечитала письмо десять раз, плакала, потом села за стол, чтобы написать ответ. И не смогла. Гордость и обида снова сжали горло. «Выбрал свой завод — вот там и сиди. Миру – Мир! Не буду я ему писать». Она спрятала письмо в старую шкатулку для бижутерии на самое дно.

Пришло второе. Третье. В каждом — всё больше тоски и всё больше недоумения: «Жаннет, милая, почему молчишь? С тобой всё в порядке? Напиши хоть слово».

Она не ответила. Ни на одно. Её молчание стало местью, о которой он даже не догадывался. А потом его письма внезапно прекратились. Ровно в тот момент, когда её обида начала потихоньку таять и она уже почти набралась сил написать ему, попросить прощения.

Тишина с его стороны оглушила её. Значит, он её забыл. Значит, нашел другую, как и подсказывали ей подруги. Значит, она была права.

Она уехала из города. Сожгла все мосты. А через два года вышла замуж. За хорошего, надежного человека. И прожила с ним долгую, спокойную, благополучную жизнь.

И только сейчас, спустя десятилетия, в этой тихой комнате, отсеченной от мира жалюзи, до неё дошла вся чудовищная, нелепая глупость случившегося. Она сама, своими руками, уничтожила свою Любовь. Из-за глупой обиды. Из-за гордыни.

По щеке, уже не освещённой солнцем, медленно скатилась слеза. На этот раз — не от света, а от тьмы, которая была с ней внутри.